Paradise for the damned

Он сделал паузу, провёл рукой по волосам, взъерошив их ещё сильнее, — ветер тут же подхватил пряди и бросил ему на лицо. Отвернулся к заливу, и я увидела, как он сжимает челюсти — жест, который всегда выдавал, что ему непросто даётся этот разговор. Волна с шумом разбилась о берег, будто подчёркивая серьёзность момента.

Что это с ним? У него как-то поменялось настроение. И вообще, он какой-то странный, как будто не разговаривает, а по лезвию ходит.

— Но… И что? Ты будешь просто так… — начала я, но, когда он посмотрел на меня — прямо, твёрдо, без привычной иронии, — я поняла, что лучше заткнуться.

— Ладно, ладно, — вздохнула я. — Если хочешь платить… Плати.

Я посмотрела на волну — она накатила ближе, почти доставая до наших ботинок. Морская вода брызнула на джинсы, и я поёжилась от холода, внезапно остро ощутив, как пробирает мартовский ветер.

— Егор? — позвала я чуть дрогнувшим голосом. — Я замёрзла. Пошли в кафе уже, дубак совсем.

Он моргнул, будто выходя из какого-то транса, и тут же его лицо смягчилось.

— Конечно. Пошли, — он подтолкнул меня к машине — мягко, но настойчиво, и я невольно сделала шаг вперёд.

— Садись, замёрзшая моя. Сейчас доедем, и я лично прослежу, чтобы ты выпила самый горячий кофе в твоей жизни.

Эта фраза смутила меня. «Моя» — было довольно странно. Раньше он не называл меня так. Я на мгновение замерла, пытаясь понять, что это значит: случайность, оговорка или что-то большее? В груди что-то дрогнуло, но я тут же отогнала эту мысль. Не время сейчас разбираться в оттенках слов.

В кармане пуховика зазвонил телефон. Я достала его — на экране высветилось: «Дядя Яни», рядом — глупый цветочек, который я поставила ещё в шутку пару лет назад. Я приняла звонок.

— Алло, да?

— Алло, Эвелин? Ты где? Я приехал, а тебя нет.

— Что?.. А, я гуляю. Что-то срочное?

В трубке повисла короткая пауза. Я представила, как Ян хмурится, потирает переносицу — он всегда так делал, когда был озадачен.

— Гуляешь? — голос Яна звучал озадаченно. — Ты? Гуляешь? На улице? Сама?.. Хотя какая разница. Да, срочное. Я отправил тебе деньги. На карту. И я хочу, чтобы ты их потратила.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он не дал:

— Нет, Эль, послушай. Я знаю, ты сейчас скажешь: «Я не возьму», «Ты и так много сделал» — и всё такое. Но это не обсуждается. Я вижу, как ты живёшь. Ты ешь доширак, ты не покупаешь себе ничего, кроме самого необходимого. И я не могу на это смотреть. Так что деньги — это не просьба. Они уже у тебя на счету. И я очень надеюсь, что ты купишь себе что-то, что тебя порадует. Хотя бы новые шторы. У тебя их вообще нет.

— Деньги?.. Зачем? И почему вдруг? И при чём тут приезд?..

В трубке послышался тяжёлый вздох — такой знакомый, полный усталости и какой-то старой, затаённой вины.

— Потому что я твой должник, Эль. Перед тобой и перед самим собой. За то, что не вмешался раньше. За то, что не уберёг. Деньги — это меньшее, что я могу сделать сейчас. И я знаю, что ты скажешь. Что ты не винишь меня. Что я ни при чём. Но это не так. Я мог. И не сделал. И я буду платить за это всю жизнь — в прямом и переносном смысле. Так что, пожалуйста, просто прими их. И потрать на себя. Это всё, о чём я прошу.

Я услышала, как где-то на заднем плане хлопнула дверь его машины — звук получился резким, почти болезненным.

— Я приехал, потому что хотел убедиться, что всё в порядке. Я так и не договорил вчера. Но раз ты гуляешь, значит, уже хорошо. Значит, жива.

Мне стало не по себе. Отчего-то бросило в жар, хотя ветер с залива по-прежнему пытался пробраться под одежду, ледяными пальцами забираясь под воротник. Мне вновь показалось, что меня покупают. Что я снова товар. Снова ставка. Мысли как-то сами собой унеслись прочь, и берег расплылся перед глазами, превращаясь в обои казино — тёмные, с витиеватым узором, от которого кружилась голова. Мир на мгновение потерял чёткость, звуки приглушились, а вместо криков чаек я услышала гул голосов, звон бокалов и стук фишек.

2016 год . Москва . Казино « Затмение ».

Я сидела на кожаном коричневом диване — он был жёстким и холодным, несмотря на внешнюю роскошь. В руке — бокал с мохито без алкоголя; лёд в нём почти растаял. Я наблюдала за своим парнем. Влад сидел в окружении своих людей и играл в покер. В воздухе витал запах табака, виски и чего-то ещё — того самого запаха денег, власти и азарта, от которого у меня всегда сжималось сердце. Лампы над столом бросали желтоватый свет, подчёркивая блеск золотых запонок Влада и холодные глаза.

Он был в ударе — я видела это по его лицу, по тому, как небрежно он бросал фишки в банк, как усмехался уголком губ, когда выигрывал. Рядом с ним сидел Егор — тогда ещё просто знакомый, один из многих в этом душном, прокуренном зале. Они играли за одним столом.

Но уже через минут пятнадцать показалось, что кто-то смахнул удачу с семнадцатилетнего юноши. Влад проигрывал. Сначала деньги, потом свою долю в каком-то бизнесе, потом ещё что-то. Фишки таяли на глазах, а его улыбка становилась всё более натянутой. Он хмурился, нервно постукивал пальцами по столу, но продолжал играть.

И когда фишки закончились, он обвёл взглядом зал — медленно, оценивающе, — и остановился на мне. Жестом подозвал меня к себе. Я отложила напиток на столик и подошла. На каблуках было жутко неудобно — я не привыкла. Пол под ногами казался неровным, будто качался.

— Ты звал?.. — тихо спросила я.

Влад не ответил. Вместо этого он обвёл рукой пространство вокруг себя, словно представляя сцену.

— Господа, — произнёс он с той самой ленивой интонацией, которая всегда появлялась у него в самые опасные моменты. — Деньги кончились. Бизнес кончился. Но у меня есть кое-что ещё. Кое-что гораздо более ценное.

Он положил руку мне на талию и подтолкнул вперёд.

— Моя девушка. Эвелин. Ей пятнадцать. Девственница. Красивая, послушная, умеет держать спину. Хотите поставить на неё?

Зал замер. Я замерла. Кровь отлила от лица. Я смотрела на Влада, ожидая, что он сейчас рассмеётся и скажет, что это шутка. Но он не смеялся.

— Влад, — прошептала я, дёргая его за рукав, но он даже не посмотрел на меня.

Егор — тот самый, который тогда ещё не был моим другом, — отодвинул свой стул и встал.

— Ты серьёзно? — спросил он, и голос его прозвучал на удивление спокойно. — Ты сейчас поставил на кон живого человека?

— А что такое? — Влад развёл руками. — Это покер, Егорыч. Здесь ставят всё, что имеет цену. А она — самое дорогое, что у меня есть. Правда, Снежка?

Я не ответила. Я не могла. Просто стояла и смотрела на Егора. И он смотрел на меня.

Это шутка? Он шутит. Это просто не может быть правдой. Мне послышалось? Мой Владиша? Нет. Но глаза мне не врали. Я видела эти масляные рожи, которые хотели заполучить меня. Кто-то подмигнул, кто-то усмехнулся. Я закрыла глаза.

А когда открыла, в трубке снова прозвучал голос Яна.

— Эля?

— Да. Да, я слушаю. Мне не нужны деньги. Если хочешь, можешь заказать мне доставку продуктов домой. А деньги я отправлю обратно.

Ян на том конце провода хмыкнул — сухо, коротко, но без злости.

— Хорошо. Пусть будет доставка. Составишь список того, что тебе нужно. И с тебя — одно условие. Ты не споришь, если там окажется что-то сверх списка. Например, нормальный кофе, а не та бурда, которую ты пьёшь. Или что-то сладкое. Или фрукты, которые ты, как я подозреваю, не видела с прошлого лета.

Он сделал паузу. Я почти видела, как он смотрит куда-то вдаль, за окно машины, и думает о чём-то своём.

В трубке послышался звук заведённого мотора.

— Ладно, гуляй. Но вечером я тебе наберу.

Я нажала «отбой» и подняла глаза на Егора. Он стоял рядом, молча наблюдая за мной. В его взгляде читалось беспокойство. Ветер трепал его волосы, а солнце, наконец пробившееся сквозь тучи, подсветило его лицо золотистым отблеском.

— Всё в порядке? — тихо спросил он.

Я глубоко вздохнула, прогоняя образы казино. Холодный воздух обжёг лёгкие, помогая вернуться в реальность.

— Да, — выдохнула я. — Пойдём в кафе. Правда, очень хочется горячего кофе

Егор кивнул, открыл дверь машины и жестом пригласил меня сесть.

Глава 5.

Я сидела и ела свой «Гранд дэ люкс», запивая его кофе, и смотрела в окно. За стеклом медленно сгущались сумерки, фонари зажигались один за другим, отбрасывая жёлтые круги на мокрый асфальт. Егор был каким-то странным. Встревоженным? Злым? Я не могла прочесть его взгляд — он то становился острым, то снова туманился, будто он боролся с самим собой.

— Ты чего? — осторожно спросила я.

Он помолчал, покрутил стаканчик в пальцах — тот слегка скрипнул, оставляя влажный след на столе.

— Да так, — он помедлил. — Просто думаю о том, что ты сказала Яну. Про «не надо денег». — Он осёкся, подбирая слово. — Ты боишься. Что это снова будет иметь цену, да?

Я откусила бургер, но он вдруг показался безвкусным. Проглотила с трудом.

— В нашем мире всё имеет цену, Егор. Мир — огромный рынок. И у каждого есть цена. Просто у кого-то она выше, у кого-то ниже. Бескорыстно никто ничего делать не будет.

Егор поставил стаканчик на стол и посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах читалось что-то, чего я раньше не видела, — не раздражение, не усталость, а глубокая, почти физическая боль.

— Знаешь, Эль… — говорил он тихо, но каждое слово звучало отчётливо, будто высеченное из камня. — Это самая грустная вещь, которую я от тебя слышал за последние годы. — Он на секунду замолчал. — Ты правда думаешь, что весь мир — это рынок? Что у всего есть цена? Что никто ничего не делает просто так?

Он откинулся на спинку стула, провёл рукой по волосам — я заметила, что на висках уже проступила седина, которую он обычно скрывал под укладкой.

— Тогда как насчёт меня? У меня тоже есть цена? Сколько, по-твоему, я хочу за всё это? — он обвёл рукой пространство, но было понятно: он имеет в виду всё сразу — и этот столик у окна, и кофе, и психолога, и годы дружбы. — Как ты думаешь, какой у меня интерес? Чего я от тебя хочу?

Я сглотнула. Егор никогда не просил у меня ничего. Но я знала: счёт будет выставлен. Не сегодня, так завтра. Я перестала есть, положила бургер на тарелку, даже не доев.

— Егор… что… что ты конкретно имеешь в виду?

— То и имею в виду.

— Я… я не знаю.

— Нет, Эль. — Он подался вперёд, и его голос, обычно такой ровный, сорвался на хрип. — Ты знаешь. Ты всегда знала.

Он замолчал, будто пытаясь удержать слова, которые рвались наружу, но потом всё-таки продолжил — уже тише, спокойнее, и от этого ещё страшнее:

— Я девять лет рядом. Девять лет я смотрю, как ты пытаешься собрать себя по кускам. Я приезжаю к тебе в три ночи, когда ты звонишь и не можешь говорить — только плачешь в трубку. Я забираю твоего кота на кастрацию, потому что ты боишься остаться одна в ветклинике. Я покупаю тебе кофемашину, потому что ты сказала, что любишь кофе. Я оплачиваю психолога, потому что хочу, чтобы тебе стало легче. И ты думаешь, что я делаю всё это потому, что у меня есть какой-то расчёт, какой-то интерес, какая-то цена?

Он перегнулся через стол, и я увидела, что его пальцы, сжимающие стаканчик, побелели.

— Ты думаешь, что я, как все остальные? Что я тоже хочу тебя купить? Я просто хочу, чтобы ты посмотрела на меня и увидела, что я здесь. Как человек, который… — он осёкся. Потом выдохнул и закончил почти шёпотом: — …который любит тебя.

У меня в ушах зазвенело. Значит, это правда. Сердце колотилось где-то в горле. Мир на мгновение замер: за окном проехал автобус, за соседним столиком засмеялись подростки, а я всё смотрела на него, не в силах поверить.

— Егор… повтори… я не ослышалась?

Он усмехнулся — криво, горько, как человек, который сказал правду и не знает, что с ней делать.

— Ты не ослышалась. Я люблю тебя. Девять лет. С того вечера в казино, когда ты пила мохито, а я смотрел на тебя и думал: «Господи, что эта девочка делает с этим монстром?». Я ничего о тебе не знал. Только то, что ты красивая, что тебе пятнадцать и что ты смотришь на Влада так, будто он — единственный свет во вселенной.

Он отвернулся к окну, где зажигались фонари; их свет дробился в лужах на тысячи бликов.

— А потом была та игра. Когда он поставил тебя на кон, я подумал: «Вот он, шанс. Я выиграю — и она будет моя». Но ты даже не посмотрела на меня. Ты смотрела только на него. И тогда я понял: я хочу, чтобы ты сама когда-нибудь выбрала меня.

Он меня любит.

А я на секунду подумала, что он действительно со мной просто так. Что я ошиблась. Я подняла глаза на Егора, пытаясь разглядеть в его лице то, чего не замечала все эти годы.

— Любишь, значит. А говоришь, ничего не нужно. Выходит, нужно? Любовь, да? И поэтому у тебя ничего не выходит с другими девушками? — мой голос дрогнул, но я не отступила.

Вздох.

— А зачем тогда ты вообще вступал в отношения, если знал, что любишь меня? Зачем давал надежду, Егор? Это жестоко. Три девушки. Сначала Марина? Или Полина… не помню. Потом Анжела и вот Карина.

Егор молчал. Он сидел, опустив голову, и я видела, как он сжимает и разжимает пальцы — единственный признак того, что внутри у него всё кипит. Его плечи чуть подрагивали, будто он боролся с самим собой.

— Ты хочешь честный ответ? — спросил он наконец, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно. — Да, я вступал в отношения. С Мариной, с Анжелой, с Кариной. Я давал им надежду. Я врал им. И себе врал тоже.

Он поднял глаза — в них читалась такая боль, что мне стало не по себе.

— Я думал, что смогу. Что если я попробую с кем-то ещё, то однажды проснусь и пойму, что больше не люблю тебя. Что ты — просто привычка. Что это пройдёт. Но это не проходило. Каждый раз, когда у меня что-то начиналось с другой, я ловил себя на том, что сравниваю. Каждую. С тобой. И никто не выдерживал сравнения.

Сравнивал? Со мной? С девушкой на антидепрессантах? Нашёл с чем сравнивать… Мысль кольнула, но я тут же отогнала её — не время сейчас для самобичевания.

— Отвези меня, пожалуйста, домой. Там и поговорим, ладно? Не хочу, чтобы половина кафе знала, что происходит в моей жизни.

Егор молча кивнул и поднялся из-за стола. Он взял мою куртку, помог одеться, и в этом простом жесте было что-то такое привычное, такое родное, что у меня защипало в глазах. Его пальцы на мгновение задержались на моих плечах, будто он хотел что-то сказать, но передумал.

В машине мы ехали молча. Только дворники мерно скользили по лобовому стеклу — начал накрапывать мелкий мартовский дождь, капли стекали по стеклу, словно слёзы. Егор смотрел на дорогу, и его профиль в свете встречных фар казался высеченным из камня: резкие черты, напряжённая линия челюсти, взгляд, устремлённый вперёд, но будто видящий что-то своё, далёкое.

Я смотрела на его руки на руле — сильные, с выступающими венами — и вдруг осознала, сколько всего они сделали для меня за эти годы. Сколько раз эти руки подхватывали меня, когда я падала. Сколько раз согревали, когда я замерзала. Сколько раз просто были рядом, когда больше никого не было.

Когда мы подъехали к моему дому, он заглушил мотор, но не вышел. Просто сидел, глядя перед собой. Дождь усилился и барабанил по крыше, создавая странный, почти медитативный ритм.

Потом мы всё же поднялись в квартиру. Калипсо и Феликс, почуяв нас, тут же вышли в прихожую, но, кажется, поняли, что сейчас не до них, и деликатно удалились обратно в комнату.

Я сняла ботинки, прошла на кухню, включила чайник. Обернулась к Егору, который так и стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Его поза была расслабленной, но я видела напряжение в линии плеч, в том, как он чуть прикусил губу.

— Ты сказал, что сравнивал каждую со мной. И никто не выдерживал сравнения, — я устало потёрла переносицу, подбирая слова. — Егор, ты издеваешься? Сравнивать красивую, успешную Анжелу, у которой свой бизнес и два высших, с девушкой, которая сутками сидит в четырёх стенах и пьёт антидепрессанты? С безработной, которая живёт тем, что у неё осталось от прошлой жизни?

Он дёрнулся, словно хотел возразить, но я не дала:

— Ты сравнивал их с образом. С картинкой пятнадцатилетней девочки, которая пила мохито и была влюблена в своего абьюзера. Эта девочка умерла, Егор. Её больше нет. А я — вот она. И я не выдерживаю сравнения даже с собой прежней.

Я замолчала и пошла в комнату, снимая верхнюю кофту — чтобы хоть что-то делать, лишь бы не стоять столбом. Скинула её и стала педантично складывать, разглаживая каждую складку, будто от этого зависело что-то важное.

— И… знаешь, что хуже всего? Получается, я — мразь. Подруга, которая держала тебя во френдзоне. Ведь где-то глубоко внутри я знала, что ты любишь меня, но всё надеялась: может, если вот сейчас появится другая, ты меня забудешь. Нет. Не забыл.

Я повесила кофту на стул и повернулась к нему.

— Я не могу ответить на твои чувства. Ты для меня родной человек, да, но я не люблю тебя как мужчину.

Я наконец нашла в себе силы посмотреть ему в глаза. Они были тёмными, почти чёрными в полумраке комнаты, и в них читалась такая боль, что у меня защемило сердце.

Егор стоял, не двигаясь, в дверях комнаты. Он выслушал меня молча. Когда я замолчала, он просто кивнул — коротко, сухо.

— Я знаю, — сказал он. — Я всегда это знал.

Он провёл рукой по волосам, убирая их с лица, и я увидела, как дёрнулся уголок его губ — не усмешка, нет. Скорее, горькое признание собственного поражения.

— Ты не мразь, — продолжил он тихо. — Ты не держала меня во френдзоне, потому что френдзона — это когда человек специально манипулирует. А ты не манипулировала. Это я сам. Сам всё это придумал. Сам надеялся. Сам ждал. Это мой выбор, Эль. Не твой. Ты никогда ничего мне не обещала.

Он сделал шаг назад, в прихожую.

— Мне нужно время. Немного. Просто чтобы переварить. Я позвоню. Ладно?

И, не дожидаясь ответа, вышел. Я осталась стоять. Как идиотка. У меня не было мыслей — словно мозг вообще отключился.

А потом — его голос и снова открывающаяся дверь в прихожей:

— Э-э-э-эль, иди сюда!

Я побежала и, выйдя в прихожую, замерла.

— Нет… не может быть…

Егор стоял на пороге. У его ног, прямо на холодном бетоне лестничной клетки, стояла картонная коробка.

Из коробки доносился писк.

— Там котята, — сказал Егор, и голос его звучал странно — смесь растерянности и тревоги. — Совсем крошечные.

— Что? Котята?..

Я заглянула в коробку и увидела двух белых с коричневыми подпалинами котят. Голубые глаза. Чистые. Пронзительно красивые. Я опустилась на колени и увидела на дне его. Кулон. С сапфирами и высеченной в середине буквой…

— К-Клеопатра…

Егор смотрел на кулон, потом на котят, потом на меня. Его лицо было бледным, а в голосе, когда он наконец заговорил, звучала осторожность, с какой говорят о вещах необъяснимых — и оттого ещё более страшных.

— Это не совпадение. Не может быть совпадение. Твоя кошка пропала семь лет назад. За день до пожара. А теперь — вот. Её котята. И её кулон. У твоей двери.

Он помолчал, не отрывая взгляда от коробки. Котята пищали, тыкаясь слепыми мордочками в стенки, будто пытались пробиться сквозь ткань реальности к чему-то знакомому и тёплому.

— Кто-то знает, — продолжил Егор. — Кто-то знает о тебе, о Владе, о Клеопатре. Это… — он запнулся, подбирая слово, — это послание.

Холодный металл кулона жёг ладонь, хотя, казалось, должен был оставаться лишь безжизненно холодным. Я всё ещё сжимала его, будто он мог дать ответ или хотя бы намёк.

— Помоги мне затащить их домой, пожалуйста, — попросила я, вставая и шмыгая носом.

А что, если моя Клео жива? Может, это Ян? Хотя… зачем ему так делать? В голове роились тысячи вопросов; они сталкивались, путались, не давая сосредоточиться. Но одно я знала точно: это явно те же люди, что сняли ошейник с Клеопатры. А это значит, что я больше не в безопасности.

— Я не знаю, Егор. Давай пока не будем паниковать. Я позвоню Яну, ладно?

— Хорошо, — кивнул Егор и, бережно подхватив коробку, занёс её в квартиру. — Ты звони. А я пока устрою этих мелких.

Я нашла свой телефон на зарядке — видимо, поставила его туда на автомате, как только зашла домой. Набрала номер Яна: к счастью, он был последним входящим, так что искать не пришлось. Приложила телефон к уху.

— Алло, Ян? Ты занят?

— Эль? — голос Яна прозвучал удивлённо. — Нет, не занят. Что-то случилось?

На заднем плане было тихо — ни офисного шума, ни голосов. Видимо, он был дома.

— Я… я нашла под дверью коробку с котятами. От неё, — голос дрогнул, — от моей Клеопатрички. И… и её кулон.

В трубке повисла тишина. Долгая. Слишком долгая для Яна — человека, который всегда находил что сказать в любой ситуации.

— Котята? От Клеопатры? — его голос стал жёстким, таким, каким он говорил только в моменты, когда брал ситуацию под контроль. — Эль, слушай меня внимательно. Ты сейчас дома? С тобой кто-то есть?

— Да, я дома. Егор здесь.

— Это хорошо, что он с тобой. Никуда не выходи. Закрой дверь на замок. Я выезжаю. Буду у тебя через час, может, быстрее.

Он на секунду замолчал, и я услышала, как хлопнула дверь его машины.

— Всё будет хорошо. Мы разберёмся. Я обещаю.

— Хорошо. Жду.

Я нажала отбой и пошла к Егору.

— Ян сказал, что скоро будет.

Вокруг котят уже крутились Калипсо и Феликс. Одного я взяла за холку и почувствовала запах. Едва уловимый. Мирт. Шафран. У меня было тонкое обоняние. Я подумала о том, что запах странно знаком.

— Егор? Мне кажется… ну, у него был такой голос, будто я нашла не котят, а бомбу.

Егор, сидевший на корточках перед коробкой, поднял на меня глаза. Он не улыбался. Сейчас он был собранным, серьёзным, почти чужим.

— Ян правильно реагирует. Кто-то знает о тебе. О Клеопатре. О кулоне. Этот кто-то ждал семь лет, чтобы напомнить о себе.

Он встал, подошёл к двери и запер её на замок. Потом проверил окно в кухне. Потом — окно в комнате. Движения у него были чёткими, отработанными, будто он не раз проделывал это раньше.

Он вернулся ко мне и, поколебавшись, положил руку мне на плечо.

— Мы справимся. Слышишь? Мы справимся.

Глава 6.

— Я тебе ещё раз повторяю: там был только кулон и больше ничего, — в миллионный раз рассказывала я Яну.

Он ходил по комнате, отмеряя шаги широкими шагами. Движения у него были резкие, нервные — и, честно говоря, от этого нервничала уже и я.

— Ян, ты не мог бы сесть? У меня уже глаза болят, — пробурчал Егор, откинувшись на спинку кресла.

Я перевела взгляд с котят на Яна. Они мирно сопели в коробке, не подозревая, что из-за них всё вокруг снова рушится.

— Мне, я так понимаю, снова собираться? — тихо спросила я.

Ян повернулся ко мне. Лицо у него было серьёзное, почти жёсткое — таким я видела его редко.

— Котята пока поедут к твоей маме. И остальных кошек тоже заберём. Я лично их отвезу, объясню, что к чему. Ты же пока собираешь вещи. Только самое необходимое. Всё, что не влезет в сумку, оставляешь здесь. Квартиру я закрою.

Я уже хотела возразить, но он обратился к Егору:

— А ты… поедешь с ней.

— Нет, нет, подожди, Ян! Ты не можешь вот так просто приехать и всё решить! Куда ехать? — голос дрогнул, но я заставила себя говорить твёрже.

Он подошёл ближе и остановился прямо передо мной.

— Этот кулон был на Клеопатре в тот день, когда она пропала. Кто-то снял его с неё, хранил семь лет, а теперь подбросил тебе. Как ты думаешь, зачем? Чтобы поздравить с днём рождения?