Невеста для Бессмертного
Сжечь насмерть, дотла, заставив ее корчиться в предсмертных муках.
Словно убийца-ниндзя, ловкий как обезьяна, выступила она против Марьванны.
И та встала, как бесстрашный самурай, ищущий смерти, против луны, зловеще опустив свое оружие и ожидая нападения врага.
— Вот тут, Маш, еще и репей растет, — угодливо подсказывала Никорячиха, хрустя в темноте кривыми ногами и быльем. — Руби его. И клены вон, молодая поросль. Ну, чего встала-то? Трава сама себя не вырвет.
— Нет, — хриплым кровожадным голосом ответила непокорная Марьванна, сжимая свой серп с видом убийцы и молясь, чтобы Никорячиха сию минуту замолкла.
Воображение рисовало ей кровавые картины расправы, в которых серп вспарывал раз за разом тощее дряблое горло ехидной старухи.
И неспешно, как нож матерого наемника Рэмбо, вытирался о потоптанную шляпу с цветами…
— Мне нужна только полынь.
— Ой, а чего это? — наивно защелкала веками Никорячиха. Это щелкание, наверное, и на окраине города слышно было. — Зачем это?
— Кошечка заблохастела, — в воображении Марьванны свирепо лязгнуло скрестившееся оружие противниц. — Отварить хочу полыни и выкупать.
— Откуда ж блохи у твоей кошечки, — ядовито поинтересовалась Никорячиха, полагая, что ловит Марьванну на лжи и оттого торжествуя, — она ж на улице не была!
— Ты вот тоже замужем не была, — жестоко парировала беспощадная Марьванна, — а сын у тебя есть! Откуда б?
Бесстрашный самурай умело отбил первую атаку; сюрикэны ниндзя ударились об острый меч его злословия и вернулись, поразив самого ниндзя.
Никорячиха во тьме предсмертно захрипела, давясь ядом и воображаемой кровью от смертельной раны, нанесенной ей Марьванной.
Это был удар ниже пояса.
Все отлично знали, что сына добродетельная тощая интеллигентка Никорячиха, прикидывающаяся кроткой целомудренной овечкой, нагуляла и вдруг родила как-то внезапно для самой себя.
Кто был отцом — неизвестно.
Он испарился из жизни наивной Никорячихи быстрее Кирюхи, не простившего своей поклоннице такого коварства и измены.
Всю приветливость с Никорячихи как ветром сдуло.
— Старая дура! — нервно выкрикнула во мраке страдающая Никорячиха. Ее топорный удар был слишком прямым, Марьванна отразила его недрогнувшей рукой.
— Сама дура! — выкрикнула она, кровожадно потрясая серпом.
Наверное, только его опасное сверкание спасло ее от немедленного нападения Никорячихи.
Не то бабка, уличенная во блуде, набросилась бы на Марьванну и проредила ей кудри.
— Ведьма! — восхитился злобностью Марьванны кот, сидящий в кустах и с радостью наблюдающий перепалку.
Крики сражающихся разносились над полем брани в целом и над всем спящим микрорайоном в частности. Они просто не могли не привлечь постороннего внимания, и скоро на дорожке, ведущей к месту боя, заскрипели чьи-то шаги.
Никорячиха, которой терять было нечего, подхватив юбку, бросилась прочь, не желая быть застигнутой и уличенной в ночной ругани. Марьванна же бежать не могла. Нарубленная полынь ворохом лежала на земле, и кинуть ее означало отказаться от задуманного. А это в планы Марьванны не входило.
Светила луна.
Собирая горько воняющие стебли, пыхтящая, как голодный бегемот Марьванна по характерному шарканию по дорожке опознала Кирюху.
Он хромал с тех самых пор, как молодым еще получил заряд соли в задницу, убегая голышом от чужой жены.
Соль рассосалась, шок — никогда.
И Кирюха волочил ногу лет этак тридцать.
Но даже этот судьбоносный выстрел не поубавил в нем желания до чужих женщин.
Вероятно, в детстве ему не объяснили, что брать чужое не хорошо, вот он и отрывался по полной всю свою жизнь.
— Кто тут? — строго, словно часовой на границе, крикнул он, останавливаясь и приглядываясь. — Что шумите? Мария — ты, что ли?
Марьванна ответила суровым сопением, которое Кирюха не мог спутать ни с каким другим. Звуки родного голоса тотчас запустили сложную химическую реакцию в его организме, вследствие чего Кирюха приосанился и частично перестал хромать.
— Какая ты темпераментная, Маша, — воркуя голубем, продолжил Кирюха, косолапо подгребая к Марьванне. Глазки его в свете луны блестели масляно, похотливо. — Все воюешь, неугомонная… Чего с Веркой-то опять не поделили? Обижает она тебя, да? Так ты только скажи, мы ее пропесочим на общедомовом собрании… не дадим уж небось тебя в обиду-то. А хочешь, — Кирюха интимно понизил голос до регистра Элвиса Пресли, — я к тебе на чай загляну? Поддержу, так сказать…
«Чтоб тебе пусто было, — со злостью подумала Марьванна, сгребая свою добычу. — Что вас всех сейчас-то прорвало, когда мне личную жизнь налаживать приспичило?!»
Вообще, предложение Кирюхи было более чем заманчивым и более чем понятным. Все его визиты на чай в молодости оканчивались бурной любовью с криками и странной, загадочной связью на полгода, год.
Он возникал внезапно, как айсберг перед «Титаником», и, упившись страстью, так же внезапно исчезал на несколько лет, оставив Марьванну в недоумении у разбитого корыта.
И сейчас он, по сути, предлагал ей то же самое — тряхнуть стариной напоследок.
Раззадоренный внезапным появлением в жизни Марьванны постороннего мужика, Кирюха тотчас решил, что надо отбить свою женщину у чужака — а он таки считал Марьванну своей женщиной, — чтоб показать, кто в доме хозяин.
Посостязаться, значит, с пришельцем, полностью уверенный в своем превосходстве.
И Марьванна это прекрасно понимала.
Соображая, что, вероятно, таких предложений больше не поступит, Марьванна совершенно четко поняла, что ей уж совсем скоро семьдесят.
И впереди — одинокая старость, тихие вечера и тишина, которую разбавляет только бормотание телевизора.
А предложение Кирюхи — это впрыск адреналина. Это минимум полгода, гарантированно отнятых у безжалостного одиночества. Полгода времени, потраченного на новые платья, на помаду и кручение-верчение перед зеркалом. Полгода…
А Кощей не факт что приворожится.
Совсем не факт.
Отвар, ради которого Марьванна ночью бесстрашно вышла на пустырь, мог не сработать. Красавчик-Кощей и вовсе мог подцепить себе молодку и свалить в зеркало прям завтра. И все кончилось бы так же стремительно, как и началось, но…
А как же все-таки Кощей? Как же его неприветливая, суровая и строгая красота, как же его серьезные намерения?!
Как же любовь всей ее, Марьванны, жизни?!
Неужто можно ее предать?! За банальный, ни к чему не обязывающий перепихон со старым потаскуном?!
К девичьей гордости присоединился ген добродетельной верности.
Раньше он срабатывал только на Кирюху.
Но теперь, оказавшись ночью лицом к лицу с коварным соблазнителем и встав перед выбором, ген этот почему-то поддержал добродетель и помог добить поверженный ген рецессивного блядства, вероятно даже ногами.
Кирюхе он при этом цинично показывал оскорбительные факовые комбинации из пальцев, и Марьванна, прислушавшись к этой борьбе в своей душе, лишь тоскливо вздохнула.
— Нет уж, — грубо ответила она. — Есть теперь, кому мои чаи распивать. Благодарствую.
Ничто так не заводит мужчину, как отказ желанной женщины.
Это как бутерброд с колбасой, который проносят мимо твоего рта.
Это как самая тонкая интимная игра.
Как вызов; как объявление войны.
Ответ Марьванны, этой соблазнительной сердитой чертовки, завел Кирюху как откровенный танец Джениффер Лопез своим лопезом. Это было ново и маняще; старые чресла бывалого ловеласа воспламенились от желания поставить негодяйку к стенке и расстрелять ее без права на помилование.
— Ты это о прыгуне? — небрежно поинтересовался Кирюха, заходя к Марьванне с тыла и пытаясь прихватит ее за несговорчивый лопез. — Да брось ты, Маняша… какой там чай… Хочу прямо сейчас, прямо здесь…
Марьванна от растерянности окаменела.
Еще никогда ее не пытались изнасиловать на пустыре в полыни, и тело ее предало — окаменело, превратившись в бесчувственное полено. Марьванна и руки не могла поднять.
Вот это предательство так предательство! Засада!
Светила луна.
— Слышь, отец, — раздался из зарослей страшный, хриплый и преступный голос. — Закурить есть? А если найду?
Слова эти возымели волшебное действие.
В миг горячий альфа-самец— перестарок испуганно скукожился, убрал похотливые потные руки от задницы Марьванны и припустил с такой скоростью по дорожке, что стало совершенно ясно, что он чудесным образом вылечился от хромоты.
Клин клином, как говорится…
С громким криком Марьванна отошла от ступора и махнула своим серпом в сторону с предполагаемым нападающим. Но в ответ услышала лишь знакомое гаденькое хихиканье.
— Ты чего, — покатываясь со смеху, стонал черный кот, утирая слезящиеся глаза лапой, — это ж я! Ну, развоевалась, чисто валькирия! Собирай давай свое сено, пошли до дома, что ли…
Глава 6. Суп с котом
— Маша, не горячись! Одумайся, Маша! Возьми себя в руки! Маняша-а-а!!
Кот, мелко тряся хвостом и беспомощно помявкивая, бежал со всех ног за Марьванной, но не поспевал.
Обозленная столкновением с соседями, Марьванна воспылала ненавистью ко всему роду человеческому. И в таком состоянии неслась домой, устилая свой путь переломанными стеблями полыни.
А это было совсем не то настроение, чтоб варить целебные маски красоты.
Об этом кот пытался втолковать Марьванне, чуть не плача от отчаяния и не поспевая за ней.
Об этом он орал хриплым мявом, убеждая разъяренную женщину в том, что с колдовством не шутят, но услышан он не был.
Все существо Марьванны было захвачено разрушительным, как Инферно, гневом. Марьванна хотела сейчас одного — мстить, или хотя бы от души выматериться.
В этом гневе она внеслась домой, сжимая несчастный пучок полыни.
В этом праведном гневе она подергала меленьких желтых невзрачных цветков, сыпля их в колдовские ингредиенты горстями — вместе с изодранными мятыми листьями и зазевавшимися несчастными обезглавленными букашками.
Утробно рыча, словно Волк, переваривающий Красную Шапочку, с хрустом перетолкла она все солонкой, притом действовала так решительно и грубо, что камень в солонке громыхать перестал, не вынеся гнева Марьванны и рассыпавшись.
Хорошо хоть тарелка выдержала.
Кот, убоявшись ярости ведьмы, засел под столом, прижав уши и высунув лишь самый кончик носа, к которому скатились вытаращенные от ужаса желтые глаза.
— Маняша, зачем же так грубо… — в последней попытке предотвратить Армагеддон мяукнул он, но было поздно.
Все это, измельченное, растерзанное и перемолотое в жерновах страстной ярости Марьванны, отправилось в кастрюлю, было залито кипятком и безжалостно потыкано деревянной лопаткой.
Вслед за этим Марьванна буквально выплюнула долгое нецензурное ругательство, в котором она высказала самую концентрированную суть того, что она думает о соседях в целом и о каждом по отдельности в частности.
Зелье, приобретшее благодаря полыни приятный зеленоватый оттенок, тотчас же вскипело ключом, как целебные грязи на минеральных водах, вспенилось мелкими пузырьками, и кот припал к полу, закрыв голову лапами.
Демоны, к которым взывала Марьванна на ночь глядя, были пробуждены.
Ее изрыгающий проклятья голос был словно громыхающий будильник над их головами, и они собирались творить зло спешно, как пожарная команда, поднятая по тревоге.
— Маняша, остановись! — молил кот, но Марьванна, разбушевавшаяся не на шутку, ответила ему адским хохотом, яростно намешивая свое варево, которое с каждым поворотом ложки становилось все гуще, вроде зеленой вонючей карамели.
При этом оно выглядело омерзительно, как сопли мамонта, тряслось как желе и противно, как голос Никорячихи, булькало.
— Маняша!
Кот был ученый, поэтому считать умел.
С замиранием сердца он отсчитывал зловещий скрежет деревянной лопатки по дну кастрюли и молился красну солнышку, чтоб Марьванна хотя б тут не успела. Не провернула в стремительно густеющем вареве ложку положенное количество раз.
Но не тут-то было: с шестьдесят шестым поворотом ложки кастрюля сыто и зловеще булькнула, оповещая, что зелье готово.
И почти тотчас же пропел заспанный петух, подгоняя наступающий рассвет.
Но было поздно. Втянув в себя воздуха побольше, кастрюля раздулась, как резиновая, и со свистом подлетела к потолку, обдав все кругом недобрым канализационным запахом, накрывшим кухню, словно ядерный гриб.
— Дело сделано! — замогильным голосом произнес кот.
Петух, спеша все исправить, проорал второй раз, отгоняя силы зла.
В комнате за стеной заворочался, просыпаясь, Кощей.
Подлая кастрюля, неспешно покрутившись под потолком, грохнулась на плиту.
И зеленая жижа, пузырясь и чавкая, осторожно полезла наружу, словно инопланетянин-разведчик, покидающий свой корабль.
— Это что за гадость?! — упавшим голосом произнесла Марьванна, ухватив торчащую из жижи ложку и стараясь запихать зеленую субстанцию обратно в кастрюлю.
О красоте, разумеется, можно было позабыть.
Никакой мужик в мире не стоил того, чтобы попытаться съесть это в себя.
Или даже намазать на какую-то часть тела. Фиаско было налицо.
Зеленая гадость ложку не отдала.
Более того — она нахально выдернула инструмент у Марьванны из рук и с циничным видом переломила ее у перепуганной женщины перед лицом, опасно, как бандит в подворотне, цыкнув лопающимися пузырями.
Марьванна могла поклясться, что расслышала в зловещем кипении гоповатую наглую фразочку «а если найду?».
И звучала она так, что кровь стыла в жилах.
Компот Марьванны, магическим способом наделенный разумом, отчего-то вел себя как матерый уголовник-рецидивист в синих куполах, оттянувший двадцать лет по совокупности. И на достигнутом он явно не собирался останавливаться…
— Ты, Маняша, тоску зеленую сварила, — пятясь назад, ворча и дыбя шерсть, прокричал кот хриплым мявом. — Тоску зеленую да лютое лихо одноглазое. Зло страшное… Говорил тебе — не нервничай! Вот он, темперамент твой, вот они — способности! Лучше б я львицу попробовал…
Меж тем петух проорал трижды, и Кощей проснулся.
Это было совершенно понятно, потому что он сладко почмокивал и молодецки потягивался до хруста.
— Маняша, от этого надо избавиться, — простонал кот таким несчастным голосом, будто на кухне у Марьванны лежал расчлененный труп. — Кощей Трепетович не любит, когда против него дела черные замышляют. Добро б у тебя вышло все, а вот этот холодец ему как объяснишь?! Осерчает, и конец тогда нам с тобой!
— А что он сделает-то, что, — хорохорясь, слабо вякнула Марьванна.
— Запрет, замурует обоих в башне, и гадость эту подкинет, — ответил кот умирающим голосом под столом. — И будем мы век свой в слезах и соплях коротать.
Старая кровать затрещала под поднимающимся Кощеем.
Марьванна, сообразив быстрее восьмиядерного компа, ухватила крепкий желтый мешок с логотипом местного супермаркета и вывалила свое варево туда, намертво завязав узлом прочные ручки.
Жижа, оказавшаяся взаперти, недовольно заворочалась.
С ужасом, словно в фильме-хорроре про пришельцев, Марьванна видела, как оно тычет деревянной ложкой изнутри, стараясь найти выход.
Это было так же жутко, как Хайлайновские кукловоды. Как мозговые слизни из Футурамы!
Теплое и явно живое, оно ворочалось в руках Марьванны, и кот смотрел на пляшущий мешок с благоговейным ужасом.
— На балкон его, быстро!
Марьванна твердой недрогнувшей рукой ухватила кота за шкирку. И в следующий момент он очутился за окном, висящим на полотенце, с мешком, зажатым в зубах, с тоской в глазах и с отчаянием в сердце, словно Мориарти над водопадом.
— М-м-м… — попытался завопить кот, изо всех сил цепляясь когтями за полотенце. Но Марьванна страшно цыкнула на него, и он обреченно затих, покоряясь ее злой воле.
— Раз… Два…
До трех Марьванна досчитать не успела: раскачивая кота на полотенце, стараясь забросить его на свой же балкон из окна кухни, она придала снарядо-коту нехилую амплитуду.
И кот, зажмурившийся и ссущийся по своему обыкновению, мешок в зубах не удержал.
С треском резанулись об острые котовые зубы ручки пластикового мешка, и жижа с чавканьем приземлилась прямо на приоткрытую раму окна Никорячихи.
Кот же, черным снарядом перелетев через ограждение, теперь с виноватым видом выглядывал, как перископ пристыженной светской атомной подводной лодки, с балкона Марьванны.
Впрочем, несмотря на то, что кот изображал отчаяние и раскаяние, он все же был рад, что мозговой слизень, сваренный Марьванной, оказался на отдельной от него, от кота, территории.
Марьванна яростно погрозила ему кулаком.
— Что делать теперь?! — прокричала она страшным шепотом коту. — Как это добыть обратно?!
— Потом придумаем! — так же шепотом прокричал кот, и перископ ушел на глубину.
Кощей, зевая и почесываясь, бродил по квартире Марьванны, пытаясь совершить утренний туалет.
Кот надежно спрятался на балконе в зарослях экзотических цветов; Марьванну терзало запоздалое раскаяние и недобрые предчувствия.
Максимально высунувшись из окна, она заглянула пристальнее на карниз окна Никорячихи, и в свете серенького рассвета с ужасом увидела, что мешок с жижей разбился аккурат об приоткрытую по случаю летней духоты раму вдребезги.
Бренные останки пакета трепетали на ветру, зацепившись об острый угол.
А сама жижа-рецидивист, крепко зажав обломок ложки, распласталась на подоконнике Никорячихи, слегка контуженная падением.
Выглядело это так, будто Никорячихе на подоконник Кикимору вырвало.
Но это было не самое страшное. Намного страшнее было то, что жижа потихоньку очухивалась и медленно сползалась в плотный ком, оглядываясь по сторонам и намереваясь творить зло…
Глава 7. "Кто это сде-елал?! Ай-я-яй!"
Зеленая жижа, она же Тоска, она же Лихо, была зла, как маленькая слюнявая болонка, захлебывающаяся истеричным лаем и пытающаяся укусить себя самое за хвост.
Ей было совершенно все равно, кому портить жизнь, и беззащитная спящая тощая рыжая конопатая Никорячиха подходила на эту роль как нельзя лучше.
Придя в себя и как-то сориентировавшись в пространстве, жижа ткнула своей ложкой раму.
Небрежно стряхнув печально колышущийся на ветру пакет, она уничтожая следы своего проникновения в дом.
И тихо-тихо, по-рецидивистски умело сползла по батарее на пол.
Тут нужно особо отметить, что в качестве коварного соперника Никорячиха ничуть не уступала ни новоявленной жиже, ни даже пришельцам, если б таковые посмели все-таки высадиться на Земле.
Перелаявшись с Марьванной в кустах полыни, Никорячиха твердо решила с утра выследить ее нового ухажера прям с утра. Подкараулить его у дверей и построить ему глазки, чтобы злая ревность изглодала сердце Марьванны до дыр.
Таинственный незнакомец-прыгун был человеком новым, ничего о ней, о Никорячихе, знать не мог.
В то, что Марьванна станет ему перво-наперво рассказывать о грехах своей соперницы, Никорячиха не верила.
Значит, шанс понравиться молодому ухажеру соседки был. Ласковыми речами, воспитанием, безупречным внешним видом.
С утра ей надо было быть во всеоружии. Поэтому сразу после перепалки с Марьванной Никорячиха ворвалась домой и рухнула спать.
Когда жижа врезалась в ее окно, Никорячиха, тонко посвистывая носом, храпела в своей постели в изящной позе Тутанхамона.
Не услышала она жирного шлепка, с которым жижа украсила ее подоконник, потому что спать укладывалась, воткнув беруши, чтоб уж наверняка ничто не потревожил ее сон.
Для улучшения цвету лица с вечера Никорячиха намазала лицо кремом пожирнее, чтоб блестело, как у сытого тюленя.
На тощенькие узловатые руки натянула нитяные перчатки — тоже с кремом, — и, надвинув на лицо маску, чтоб нечаянный свет не разбудил ее раньше будильника, торжественно сложила руки на худой грудке и медленно опустилась на постель как в золотой саркофаг.
На лице ее блуждала мягкая мечтательная улыбка, словно она слушала прекрасную классическую музыку.
Но на самом деле она просто воображала, как с утра будет дрожать интеллигентскими шляпочными цветами перед новым соседом.
Никорячиха была женщиной аккуратной, это правда.
Мало того, что она во сне умудрялась не пошевелиться ни разу за ночь, не ткнуться в белоснежную подушку масляной рожей, так еще и вещи в ее доме стояли все на своих местах, по полочкам и по линеечке.
Даже кота Никорячиха не заводила потому, что тот наверняка не сумеет ходить строем. И, гадя, будет закапывать свои дела не по феншую. И пахнуть от него будет наверняка не розами.
Чтобы отравить Никорячихе жизнь и довести ее до нервного срыва, достаточно было просто раскидать все. Или поменять местами томики Гоголя и Катаева, кои поблескивали позолотой за стеклом книжного шкафа.
Но жижа, хоть и не имела головы, была существом куда более злобным и изобретательным.
— Гы-гы-гы, — сказала гадкая злобная жижа, вскарабкавшись на постель к мирно спящей, как тихий рыжий ангел, Никорячихе и оглядывая все кругом. — Ы-ы-ы-ы-ы…
Осторожно шлепая пузом, она наползла на спящую и осторожно, по миллиметру, словно отчаянный итальянский партизан под колючей проволокой, наползла Никорячихе на желтеющее в полутьме лицо.
Аккуратно сдвинула маску выше удивленно-морщинистого лобика.
Длинный острый нос спящей старухи разорвал зеленого слизня и торчал из жижи, словно опасный акулий плавник.
Спящая улыбалась сквозь полынную зелень; жижа была мягкой и все еще теплой. И оттого Никорячихе снилось, что она прижимается к чьей-то мужественной груди своей дряблой тощей щекой.
Но жижа наползла не просто так, не посмотреть, как старуха будет выглядеть с плевком гриппующего мамонта на лице.
Тщательно, словно шершавым кошачьим языком сметану, будто тонким наждаком — деревянную пыль, слизала она своим мягким пузом весь крем с лица старухи.
И уползла по подушке, пачкая ее белоснежную крахмальную наволочку жирным следом и усеивая свой путь трупами дохлых сваренных козявок.
Никорячиха недовольно поморщилась; в ее снах мужественная грудь отстранилась от нее.
Стало отчего-то холодно и неуютно. То кожа ее после облизывания жижей стала сухая, как пустыня Сахара, стянулась, покрылась трещинами и порядком позеленела.
На лбу вспухла огромная коричневая бородавка, тотчас же расцветшая пучком жестких седых волос.
— Гы-гы-гы, — сказала негодная жижа, радуясь устроенной гадости.
Воинственно размахивая деревянной ложкой, немного подросшая жижа продолжила свое путешествие по дому аккуратной Никорячихи.
Она заползала на столы и на тумбочки, оставляя неряшливые отпечатки, словно пыль протирали масляными блинами.
Она залезла в шкаф, в крахмальное белье старухи, и все там перерыла, перепачкала и усеяла трупами мошек.
Побывав в прихожей и ощупав все карманы, жижа нашла шляпу Никорячихи и оставила там немного бурой слизи.
Обсосала искусственные цветы, превратив их в жалкие грязные тряпочки на тонкой голой проволоке.
В ванную жижа заползла уже размером со спаниеля от набившихся в нее тряпочной пыли, мусора, дохлых мух, крошек хлеба, остатков помидорок из салата и ядреной вытяжки из глубины помойного ведра.
— Ы-ы-ы-ы, — радовалась жижа, почти благоговейно ползя по белоснежному кафелю, к фаянсовому цветку высокого умывальника, над которым на стеклянной полочке красовались старушачьи крема и шампуни — секрет неувядающей красы и молодости.
И крем дневной, и крем ночной, и утренняя маска для увлажнения, и вытяжка смородины для надресничного пространства верхнего века, и спрей для устранения эффекта высохшего ногтя, и бальзам для внутренней поверхности ноздрей…
Тут было всего так много, что позавидовала бы и Мэрилин Монро.
Красивые баночки, пузатые и плоские, высокие флаконы манили жижу.
Пахнущая свежескошенной травой рыжая хна в глянцевом пакетике влекла жижу к себе.
Вскарабкавшись в умывальник, наполнив своей грязно-зеленой, почти бурой тушей белоснежную чашу, зловредная жижа свесила не вмещающиеся части своего тела, словно ноги, и потянула гибкие ложноножки к баночкам.
Сворачивая крышечки ловко, как алкаш водочные пробки, жижа одним надавливанием выпрыскивала в образовавшееся в ее теле отверстие приятно пахнущие ароматические масла.
Ложкой щедро черпала жирный крем из жестяной банки и отправляла туда же, в импровизированный рот.
И, сыто икая, словно мартини лениво лила в свое толстое пузо дорогие шампуни и бальзамы.
Неспешно и деловито воткнув в свое пузо ложку, потом она долго и с толком перемешивала все это внутри себя, ну, вы понимаете.
Крема, шампуни, помидорки, мошек, помои…
Затем, деловито и цинично подбирая в хаотичном порядке выдавленные пустые тюбики, она отрыгивала наполнитель своей туши, наливая красочные упаковки до краев сомнительно пахнущим содержимым.