Второе солнце

Глава 1. Черенки

Письмо пришло в четверг, с первой почтой, когда туман над морем ещё не разошёлся и белые крыши городка стояли в нём, как лежащие на дне корабли. Матвей Лозовой вышел на крыльцо за газетой, увидел на ящике длинный конверт с гербовой печатью — синей, аккуратной, похожей на каплю неба — и на секунду закрыл глаза.

Он знал, что письмо придёт. Он подписал бумаги восемь месяцев назад, и с тех пор каждый четверг выходил на крыльцо чуть раньше обычного. Искал конверт и надеялся, что его не будет.

Теперь он был здесь.

Матвей постоял, держа конверт двумя пальцами, как держат горячую кастрюлю, потом распечатал его прямо на крыльце, не заходя в дом. Бумага пахла типографской краской и чем-то ещё — может быть, озоном, может быть, тем самим Институтом, который стоял на мысу за бухтой, белый, стеклянный, похожий на теплицу, вырастившую однажды слишком много света.

«Уважаемый Матвей Сергеевич, — писал кто-то с красивым почерком. — Сообщаем Вам, что процедура завершена успешно. Ваш повторный сын находится в удовлетворительном состоянии, развитие соответствует возрастной норме. Объект готов к передаче в семью. Дата и время получения: в субботу, девять ноль-ноль. Просим Вас заранее определить имя, которое будет носить ребёнок».

«Объект», — подумал Матвей. «Ребёнок». Одно слово холодное, другое тёплое, и оба про одного.

Он сложил письмо и долго смотрел на туман. Потом позвал:

— Вера.

Жена вышла сразу — как будто стояла за дверью и ждала. Волосы она повязала полотенцем, руки были в муке. Она не спросила, что случилось. Она посмотрела на конверт, потом на лицо мужа и тихо сказала:

— Ну вот.

И в этих двух словах было всё: и горе, которое они прожили два года, и надежда, за которую обоим было стыдно, и страх, который они не называли вслух, потому что названный страх имеет привычку расцветать.

— В субботу, — сказал Матвей.

— В субботу, — повторила Вера и вытерла руки о фартук. — Значит, сегодня надо вымыть его комнату.

Она всегда так: любое великое и страшное событие переводит в хозяйство. Вымыть комнату. Сварить суп. Купить новую зубную щётку — синюю, потому что Артём любил синий. Матвей чуть не поправил её — «не покупай синюю, он не Артём» — и вовремя прикусил язык. Язык прикусывать было легко. Сердце — нет.

Всю оставшуюся жизнь до субботы — два дня, которые оказались длиннее, чем два года, — Матвей провёл в теплице.

Теплица была его убежищем и его исповедальней. Стеклянный дом на задах участка, собранный ещё отцом, с облупленной белой рамой и трубой, которая в холодные ночи гудела, как старый кит. Здесь Матвей выращивал то, что умел выращивать лучше всего на свете: черенки.

Он и был когда-то биологом. Двадцать лет проработал в институте селекции на материке, а когда у Артёма родилась болезнь, а потом случилась беда, вернулся в родной городок и поменял лабораторию на сад. Люди говорили: сгорел. Матвей так не думал. Просто он понял однажды, что секатор — самый честный инструмент на свете. Ты режешь — и знаешь, что режешь. Ты прививаешь — и знаешь, что прививаешь. Никаких слов, за которыми можно спрятаться.

Он работал с яблоней-дичком, которую присмотрел на пустыре за городом. Дерево было старое, кривое, растрескавшееся — но живое, живучее, с корнями, вросшими в скалу. В пятницу утром Матвей принёс черенок — тонкую веточку новой породы, спасённую из питомника, где её должны были списать, — и начал работу.

Сначала — срез. Нож шёл легко, срез вышел ровный, светло-зелёный, с влажным блеском. Потом — расщеп на подвое: лезвие вошло в старое дерево, и трещина раскрылась, как раскрытую книгу открывают посередине. Матвей заглянул в этот расщеп. Внутри было светло и сыро — так выглядит жизнь, если у неё есть внутренность.

— Прости, — сказал он дереву. — Это на пользу. Правда.

Дерево, разумеется, не отвечало. Но старые деревья вообще-то отвечают — просто медленнее, чем люди успевают слушать.

Черенок он вложил в расщеп, камбий к камбию, слой живого к слою живого. Обмотал лентой. Замазал варом. Всё это он делал тысячи раз, но сегодня руки чуть дрожали, и он поймал себя на мысли, что разговаривает с веточкой, как с мальчиком.

— Будешь не ты, — прошептал он. — И будешь ты. Ты поймёшь?

Черенок был молчалив. Все черенки молчаливы — и все-таки через месяц они срастаются, и по саду идёт дерево, которого раньше не было: со старым стволом и новым сердцем.

Матвей выпрямился, размял спину и вдруг ясно вспомнил Артёма — как тот, лет шести, стоял здесь же, в теплице, на маленькой скамеечке, и смотрел, как отец срезает почку.

— Пап, — сказал тогда Артём, — а ему больно?

— Дереву? Нет, сынок. Дереву не больно. Дереву интересно.

— А чего ему интересно?

— Оно получает нового себя. Ну как нового… — Матвей тогда замялся, подбирая слова для шестилетнего. — Понимаешь, оно не теряет себя. Оно становится больше, чем было.

— Как я, когда я ем кашу?

Матвей засмеялся, а потом долго думал об этом вечером, стоя у окна. Дети иногда говорят такое, чего не смогут сказать их родители, сколько бы за плечами у тех ни было лет и дипломов.

Артём погиб два года назад, в марте, на воде, до льда, до срока, до всего. Матвей не умел об этом говорить, и потому этот факт жил в доме, как гость, с которым никто не здоровается. Вера время от времени всё-таки здоровалась — доставала телефон, включала старое видео, где Артём, с下巴 в мандариновом соке, объясняет ей правила игры, придуманной им самим. Матвей уходил из комнаты, когда она включала. Вера знала, что он уходит, и прощала ему это. Каждый прощал другому то, чего не мог простить себе.

В субботу они выехали в семь утра. Небо было высокое, вычищенное, ноябрьское — такое небо бывает только в приморских городках, когда ветер за ночь выметает из него всё лишнее.

Ехали молча. Вера сидела рядом, держа на коленях маленький рюкзак — они купили его накануне, средний размер, с молниями, безо всяких мультиков. Внутри лежали зубная щётка (синяя — Вера всё-таки купила синюю, и Матвей промолчал), тетрадь в клетку, три карандаша и свитер с оленями.

На выезде из городка, у старого шлагбаума, Вера вдруг достала телефон.

— Можно? — спросила она тихо.

— Можно, — сказал Матвей, хотя знал, что можно спрашивать не «можно ли», а «зачем».

— Он не испугается, — сказала Вера. — Когда откроет глаза. Когда мы его повезём. Он же маленький… он будет в машине, в незнакомой машине… Пусть хоть голос знакомый будет.

Она нажала на запись. Из телефона хрустально, с сурдинкой, полился голос Артёма — тот самый, мандариновый:

— Мам, у меня арифметика на пятёрку. Ну почти. Я тебе потом всё объясню, ты только не перебивай…

Вера смотрела на дорогу. Матвей смотрел на дорогу. Ветровое стекло дрожало от ветра, море слева мелькало между дюнами — то показываясь, то прячась, как стеснительный ребёнок.

Матвей хотел сказать: «Он не узнает этот голос. В нём нет ни одной клетки этой записи». Но потом подумал про теплицу, про черенок, вложенный в расщеп, и не сказал ничего. Может быть, голос — это тоже черенок. Может быть, любовь пересаживается не клетками. Может быть, она вообще пересаживается как-то иначе, минуя всякую биологию, — и в этом весь её смысл.

— Он будет жить, — вслух сказала Вера, будто заканчивая длинный внутренний монолог. — Он будет жить, Матвей. Пусть не так. Пусть по-другому. Но он будет жить, и у него будет дом.

— Да, — сказал Матвей.

— Ты меня не осуждаешь?

— Я себя осуждаю. А тебя — нет. Ты сильнее меня. Это очень скучно и очень приятно признавать.

Вера коротко, сквозь силу, засмеялась — и от этого смеха в машине сразу потеплело, как будто включили печку.

Институт продолжения жизни стоял на мысу и сиял. Белые стены, стеклянные галереи, у входа — клумба с цветами, которых в ноябре не бывает: выведенные, бессезонные, изумрудно-яркие. Они цвели назло календарю, и Матвей всякий раз, глядя на них, чувствовал странное — восхищение пополам с затаённой тревогой. Восемь лет он занимался селекцией и хорошо знал: всё, что цветёт назло календарю, рано или поздно предъявляет счёт. Не обязательно злой. Просто счёт.

У дверей их встретила женщина в белом — средняя между врачом и стюардессой, — вела по светлым коридорам, говорила бодрым голосом о «курсах адаптации» и «рекомендациях по первым месяцам». Матвей слушал вполуха. Внутри него гудела тишина.

Их подвели к смотровой, где стоял мальчик.

Он сидел на низком стуле у окна и смотрел на море. Рост — как у Артёма в этом возрасте. Тонкие запястья — как у Артёма. Волосы, отросшие за восемь месяцев и потому непослушные, падали на лоб. Он услышал шаги, обернулся.

И Матвей понял, что сейчас произойдёт что-то важное, потому что сердце его не сжалось, а, наоборот, разжалось — как разжались бы объятия.

— Здравствуй, — сказал Матвей.

Мальчик посмотрел на него внимательно, чуть наклонив голову — так смотрят не на отца, а на человека, о котором много слышали. Потом перевёл взгляд на Веру, на её покрасневшие глаза. И сказал — спокойно, без запинки, как говорят вещи, которые уже давно для себя сформулировал:

— Папа, я не Артём. Артём умер.

Вера вздрогнула. Медсестра в белом открыла рот, чтобы вмешаться, — и не успела.

— Меня зовут… — мальчик наморщил лоб, и это движение было точь-в-точь артёмовским, и от этого следующие его слова стали только сильнее, — впрочем, я ещё не решил.

Матвей опустился перед ним на корточки. Так он опускался перед Артёмом тысячи раз — с-band-пломбой, с мандарином, с книжкой про корабли. Теперь он опустился перед чужим-своим мальчиком и заглянул ему в глаза. Глаза были те самые, серо-зелёные, с жёлтыми искрами у зрачка. И при этом — совершенно, до последней искорки, не те.

— Хорошо, — сказал Матвей. Голос не дрогнул, и он сам себе за это удивился. — Не решено — так не решено. Будешь думать. Дом большой, есть где подумать.

— А если я надумаю никогда?

— Значит, никогда. Имя — не автобус. Не уедет без тебя.

Мальчик помолчал. Потом спросил — осторожно, как идут по тонкому льду:

— А вы меня… будете звать им? Тем?

— Буду звать тебя, — сказал Матвей. — Так, как ты сам скажешь. А если не скажешь — буду звать «эй, малой, иди есть суп».

Уголок рта мальчика дрогнул. Это было почти улыбкой — первая улыбка, которой не было ни в одной записи, ни на одной фотографии, ни в одном воспоминании. Никто никогда не видел этой улыбки. Она была новая. Она была его собственная.

— Меня так мама называла, — тихо сказала Вера. — «Эй, малой». Она тоже так пошутила бы.

— Значит, у меня хорошие родные, — сказал мальчик, как человек, делающий серьёзный и окончательный вывод.

Он взял рюкзак с оленями, примерил его на плечи, подышал и сказал:

— Пойдёмте. Я тут восемь месяцев. Мне очень нужно увидеть дом. Настоящий. Не из рассказов.

— А что тебе рассказывали? — спросил Матвей, открывая перед ним дверь.

— Что там растёт сад, — сказал мальчик, шагая в коридор. — И что в теплице живёт дерево, которое умеет отвечать.

Матвей на ходу посмотрел на Веру. Вера на него. О теплице им не рассказывал никто.

Снаружи, за стеклянной дверью, шумел ветер, и море, наконец показавшись из-за дюн, лежало до самого горизонта — большое, распахнутое, новенькое, будто мир только что приготовили и подали.

Они шли к машине втроём — и это было начало чего-то, чему ещё не придумали имени.

Глава 2. Гость из зеркала

Дом встретил их запахом свежевымытых полов и супа, который Вера варила всю дорогу в голове. Мальчик вошёл первым — без приглашения, как входит тот, кто не гость, — постоял в прихожей, снял новые ботинки, аккуратно, пятка к пятке, и сказал:

— Потолок здесь ниже, чем я представлял.

— А каким ты его представлял? — спросил Матвей, снимая куртку.

— Высоким. И с люстрой в виде самолёта.

— Люстру в виде самолёта хотел Артём, — сказал Матвей и сам не заметил, как это вышло: легко, без язвы, как будто произнёс погоду.

Мальчик кивнул, не удивившись.

— Ну да. Мне много про него рассказывали. — Он поднял голову и посмотрел на верхний свет. — А потолок нормальный. Хорошо, что ниже. Выше — только страшнее, если падать.

Так он говорил все первые дни: короткими, неожиданно взрослыми выводами, будто заново проходил мир, который раньше знал наизусть, и сверял свои показания с оригиналом.

Имя он выбрал на четвёртый день, за завтраком.

— Ян, — сказал он, кладя ложку. — Ян. Я решил. Долго думал.

— Красивое, — сказала Вера, и голос у неё дрогнул на середине слова: она явно примерила это имя к другому, которого не было и уже не могло быть.

— Почему Ян? — спросил Матвей.

Мальчик пожал плечами — по-артёмовски, одним плечом, и сам, кажется, заметил, как это вышло, потому что на секунду смутился.

— Понравилось. Короткое. Если зовут — слышно сразу. Артём длиннее: пока позовёшь, уже уйдёшь.

Так в доме появилось имя, а с ним — и человек. Не «объект», не «повторный», не «мальчик». Ян.

Собака обнаружилась на пятый день, и с этого дня начались первые настоящие неприятности.

Рысь — старый рыжий пёс с белой отметиной на груди — жил у Лозовых девять лет. Артём вырос под ним, спал с ним в обнимку, кормил его из рук и однажды, в четыре года, торжественно объявил, что Рысь — его брат, только лохматый. Пёс постарел, ходил медленно, но по-прежнему встречал у калитки каждого из семьи, как будто пересчитывал: все, все на месте.

Теперь он пересчитывал лишнего.

Он подошёл к Яну на своих стариковских лапах, ткнулся мордой в ладонь, заглянул в глаза — и Ян вскрикнул. Не испугался даже — вскрикнул так, как кричат, когда что-то внутри не сходится: пёс лез к нему с такой ласковой, такой конкретной любовью, что все швы внутри мальчика разом натянулись.

— Он не укусит, — торопливо сказал Матвей. — Он добрый. Он лучший пёс на свете.

— Я знаю, — прошептал Ян, пятясь. — Мне про него рассказывали. Я знаю, что он спал у Артёма в кровати. Я знаю всё это, пап. Это не помогает.

Матвей хотел увести пса, но Ян вдруг остановился, сам взял себя за руку — буквально: одной рукой схватил другую — и медленно, с достоинством человека, переходящего границу, протянул ладонь. Рысь лизнул её. Ян просидел так с минуту, не дыша.

— Ладно, — сказал он потом очень серьёзно. — Мы знакомы. Но пусть он понимает: я не тот, кому он спал в кровати. Пусть любит меня заново. С чистого листа.

— А если он не умеет с чистого листа? — тихо спросила Вера.

— Научится, — сказал Ян. — Мы все научимся.

Но ночь он попросил закрыть дверь в свою комнату — впервые. Чтобы Рысь не пришёл. И Матвей, стоя в коридоре перед закрытой дверью, почувствовал, как внутри у него, где-то под сердцем, шевельнулось то самое, что он не хотел называть.

Он боится собаки, которую любил Артём. Он не тот. Он не тот.

И вместе с этим — шёпот, тихий, предательский: а нельзя ли его сделать…

Хуже всего были не собственные чувства. Хуже всего было, как воевали эти чувства с реальностью.

Ян рисовал. Это открылось в первый же вечер: он нашёл на столе бумагу и карандаши и рисовал корабли. Корабли, как у Артёма. Тот же разворот паруса, тот же флажок с той же косой мачтой, та же манера подписывать в углу «плыву в Африку». Матвей стоял над столом и физически чувствовал, как у него теплеет грудь: попалось, попалось, всё-таки он, он, тот же мальчик, тот же карандаш…

А наутро Ян нарисовал так же — и подписал: «плыву на север».

— Почему на север? — спросил Матвей, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Потому что Африка жаркая, — ответил Ян, не поднимая головы. — А я люблю, когда холодно и можно дышать. Артём любил Африку — я читал его книжки. А я не люблю. Я их, между прочим, все прочитал. Хорошие книжки. Но это как чужие письма. Прочёл — и поставить некуда.

— Поставь на полку, — сказал Матвей. — Полка одна на всех.

— Полка-то одна, — согласился Ян. — А тот, кто стоит перед ней, другой.

Он любил, то есть не любил, всё наоборот. Артём не выносил лук — Ян просил добавки. Артём любил качели до головокружения — Ян на качелях заскучал и убежал ловить ящериц, которых Артём побоялся бы тронуть. Артём спал с закрытой дверью — Ян спал с открытой и просил, чтобы в доме не выключали свет на кухне: «чтобы было видно, что вы есть».

И всё это было бы легко, если бы не вплеталось в то же самое. Тот же смех — с той же хрипотой на высокой ноте. Те же брови, поднимающиеся правой раньше левой. Та же привычка прятать последнюю конфету в карман куртки «на потом», о которой он не мог знать — она была нигде не записана.

Матвей смотрел на эти совпадения и расхождения, как смотрят на два отражения в двух зеркалах: вроде бы одно и то же лицо, а поверни — и всё по-другому.

И однажды, гребя грядку в теплице, он услышал в себе голос, тихий и ясный, как нож по дереву: надо было взять ещё. Надо было попросить их повторить точнее. Там же есть технологии… попросить сделать так, чтобы любил Африку, чтобы спал с собакой, чтобы…

Он выпрямился с грядки так резко, что хрустнула спина.

Он хотел подправить ребёнка. Достроить его. Отредактировать живого человека, как черновик, — чтобы строчки совпали с-memory прежнего.

— Господи, — сказал вслух Матвей и сел на перевёрнутое ведро.

Он, биолог, селекционер, человек, всю жизнь говоривший с растениями на «ты», поймал себя на том, что хотел сделать с живым ребёнком то, чего не сделал бы ни с одним деревом на свете: силой вогнать его в чужой расщеп и обмотать лентой, чтобы срастался по чужой мерке.

За дверью теплицы слышалось, как Ян во дворе учит Рыся команде «сидеть» — терпеливо, по слогам, по-новому, не по-артёмовски, потому что Артём учил его иначе.

— Хорошо, — сказал Матвей псу сквозь стенку. — Учите его заново, парень. Оба мы учимся заново.

Соседи отыграли свою часть первой недели.

Дед Глеб из дома напротив,adero коловший у забора дрова, выпрямился, увидев Яна, и сказал:

— Здорово, Артём! Подрос, однако. Погиб — подрос. В наше время такого не было.

— Меня зовут Ян, — сказал мальчик вежливо.

— А, ну да, ну да, — согласился дед Глеб с видом человека, идущего на разумные уступки. — Ян. Оно и лучше. Артём-то мой сосед был, а Ян — так, человек новый. Привыкну.

И пошёл колоть дальше, и, кажется, искренне считал, что всё решил.

Бабушки через забор решали иначе. Вечером Матвей, выводя Рыся на двор, услышал за дощатой оградой два шёпота, старательно притворяющиеся шёпотом:

— …это он, самое это. Лицо-то чьё?

— Да что ты, Глафира. Это у них новый. Из Института. Другой мальчик.

— Другой? А лицо?

— Ну лицо… Гены, милая. Не ты ли мне про гены рассказывала?

— Гены — это одно, а человек — это другое. Куда же без человека.

— Так я про то и говорю: с лицом — это он, а без человека — новый.

— То есть это он, который не он?

— Именно это я и говорю. Ты меня отлично поняла.

Матвей стоял у калитки, держа поводок, и не знал, смеяться ему или идти разбираться. Рысь безмятежно нюхал столб. И Матвей вдруг подумал, что бабушки, сами того не зная, сформулировали вопрос, над которым теперь работали лучшие умы Института за мысом, — только у бабушек это выходило дешевле и честнее.

Он, который не он. Она, которая не она. Мы все, которые — не совсем мы.

— Папа, — сказал Ян, выглянув из окна, — я всё слышал.

— И что?

— Они не плохие, — сказал Ян серьёзно. — Они как я. Тоже решают, кто я. Только я решаю быстрее, потому что у меня преимущество: я — это я, а они — нет.

И захлопал окно, и побежал что-то мастерить, потому что у него всегда было дело, — а Матвей остался у калитки думать, что мудрость в этом городке расселена очень неровно: какая-то часть её живёт в Институте, какая-то — за дощатым забором, а самая большая часть — в мальчике, которому восемь лет.

А на исходе второй недели случилось то, чего не должен был увидеть никто.

Матвей вернулся из города с покупками и, входя, услышал наверху, в бывшей комнате Артёма — теперь комнате Яна, — какой-то странный, сосредоточенный шорох. Он поднялся, заглянул — но мальчика там уже не было. Была приоткрытая коробка из чулана, которую он вытащил на середину, — старая, картонная, перевязанная бечёвкой, — и на столе, у окна, открытая тетрадь в клетку.

Матвей узнал её мгновенно. Дневник Артёма. Вера хранила его в чулане, на верхней полке, вместе с другим — тем, что нельзя выбросить и нельзя смотреть.

Он подошёл к тетради. Она была раскрыта не на первой странице. Она была раскрыта на последней.

Две строчки, выведенные крупным, старательным почерком, с ошибкой в первом слове, — Артём всегда путал «жы» и «шы»:

«Жыл на свете мальчик Артём. Если кто-то будет меня повторять — пусть он НЕ читает эту страницу».

Ниже, помоложе, другой рукой — Верины карандашные пометки поверх её же пометок, затёртые, поверх них новые. Разобрать можно было только одно слово: «нельзя…»

Матвей стоял, не шевелясь. За окном кричали чайки. Внизу гремела посуда: Вера готовила ужин и звала Яна есть, и Ян отвечал из сада, что идёт, идёт, только руки помоет.

Ребёнок нашёл дневник. Ребёнок прочитал последнюю страницу. Страницу, на которой его — прямо его, по имени не названного, но его — просили не читать.

И теперь дневник лежал раскрытым на столе, а коробка стояла на виду — не спрятанная обратно. Не спрятанная.

Матвей осторожно, двумя пальцами, закрыл тетрадь. Положил её в коробку. Завязал бечёвку тем же узлом, каким она была завязана. Убрал коробку в чулан — но не на верхнюю полку, а на нижнюю. На уровень детских рук. Не спрятать — сделать доступным: так он решил, так он понял то, что увидел.

Вечером за ужином Ян ел суп с луком — добавки просил дважды — и был тих и задумчив, как бывает задумчив взрослый, принявший решение, о котором пока молчит.

— Ты что-то нашёл сегодня? — как бы между прочим спросил Матвей.

Ян поднял на него глаза — серо-зелёные, с жёлтыми искрами — и сказал ровно:

— Нет. Ничего. Я ничего не находил.

И вернулся к супу.

И только когда он отнес тарелку в раковину и вышел во двор к Рысю, Матвей увидел, как мальчик, проходя мимо чулана, на полсекунды замедлил шаг — и как его рука, сама, без ведома хозяина, коснулась дверцы. Легонько. Так касаются раны, которую нельзя трогать, но нужно помечать.

«Пусть он НЕ читает эту страницу», — подумал Матвей.

А мальчик уже читал. И что-то решил. И спрятал — не дневник.

Себя — на время. До утра. До какого-то своего срока, о котором знал только он.

Матвей доел суп. За окном садилось солнце — огромное, приморское, наливное, — и свет его ложился на воду не повторяясь: каждая волна несла свой собственный маленький закат, и двух одинаковых не было на всём море.

Глава 3. Сад Марии

Наутро после супа с луком Ян вышел во двор раньше всех и объявил, что нашёл работу.

— Какую работу? — спросил Матвей, спускаясь в кухню в спутанном свитере.

— Нужную. — Ян разливал по тарелкам молоко — как будто жил тут годами, а не две недели. — Бабушек слушал. Через забор. В конце улицы есть заброшенный сад, где живёт старая Мария Сигизмундовна. Она приходит туда по вторникам и пятницам и разговаривает с деревьями. Мне сказали: она хорошая, но строгая. И что её сад никто не косит, потому что она не разрешает. А она старая, ей тяжело. Я хочу подметать у неё дорожки.

— Так… — сказал Матвей. — А как ты узнал, что тебе туда можно?

— Ещё не узнал, — честно сказал Ян. — Узнаю сегодня. По дороге.

Он взял метлу — бабину, старую, из берёзовых прутьев, — закинул на плечо, как ружьё, и вышел. Рысь, посовещавшись с хвостом, побежал следом: пёс быстро понял, что новый человек ходит по интересным маршрутам.

Матвей смотрел в окно, как мальчик, не оглядываясь, идёт вдоль заборов, и думал, что у Яна это выходит очень похоже на то, как выходило у Артёма: сначала делает, потом объясняет. А объяснение всегда готово. И всегда неожиданное.

Он успел допить кофе и не успел помыть чашку, когда Ян вернулся.

— Она сказала «приходи», — сообщил Ян с порога. — Но сначала долго смотрела на меня. Потом сказала: «Ну наконец хоть кто-то с руками». Потом спросила: «Ты который из них?» А я сказал: «Я Ян. Артём умер». Она кивнула и сказала: «Верно. Он, когда жил, тоже никогда не спрашивал разрешения». И дала мне метлу, только маленькую, свою, детскую.

— Откуда у неё детская метла?

— Она сказала: от дочки. И ушёл от темы, — Ян отрезал хлеб, намазал мёдом, подумал и намазал ещё. — Пап, а у неё дочка была?

— Была, — сказал Матвей. — Давно. Ты её в саду спрашивал?

— Я не спрашивал, — сказал Ян. — Я слышал, как она говорила. С деревьями. Она называет их по именам. Одна — Полина. Я спросил, какая из них Полина, и она показала на самую кривую. Кривая — она, видишь ли, потому что она за дочку. Ей тяжело стоять прямо, а она стоит.