Перекупщик Миров

ПЕРЕКУПЩИК МИРОВ

Фэнтези о кузнеце, который знал слишком много

Пролог

Кузнец Дормидонт Егорович Столяров умер во вторник, на сорок втором году жизни, от того, что любимая наковальня наконец отомстила ему за тридцать лет издевательств — свалилась с полки прямо на голову.

Открыл он глаза уже в другом месте.

Место было тёплое, пахло воском, мёдом и почему-то гвоздями. Дормидонт лежал на сдвинутых лавках под низким потолком из потемневших брёвен, и над ним склонялась старуха в платке. Платок был диковинный: вышит серебряными нитями, и нити слабо светились, будто в них запрягли светлячков.

— Живой, — сказала старуха с удивлением. — Отродясь такого не видала. Небось цену жизни загадал, да сама смерть поскупилась.

— Где я? — просипел Дормидонт. Голос был его собственный, но на «о» в конце слов легло что-то чужое, древнее.

— В Больших Кругах, — ответила старуха. — Село такое. А ты, мил человек, не совсем помер, а помер в одну сторону. У нас, знаешь ли, смерть — она как мост через речку: бывают мосты ровные, а бывают — на третьей доске сломанные. Твой сломался. Переехал, а не дошёл.

Позже Дормидонт много раз прокручивал эти слова в голове и ни разу не смог их перевести на человеческий. Тогда же он просто кивнул, потому что голова гудела, как пасека, и это было единственное, что он умел делать честно.

В кармане холщовой рубахи, в которой его сюда привезли, нашёлся паспорт. Не тот, настоящий, с гербовой печатью, — другой: серая книжечка, сшитая суровой ниткой, с выжженной на обложке надписью «Коваль». На развороте — строчки, выведенные старательным почерком:

«Дормидонт Егорович Столяров. Кузнец-оберегник. Оклад: три золотых в год и доля с лавки».

А ниже, свежими чернилами, ещё одна строка, тёмная, будто писана не чернилами вовсе:

«Принят. Молоток подтвердил».

Дормидонт не знал ещё ни про какой молоток. Знал только, что в его старом мире — мире асфальта, нарядов и ремонта в подъезде, который обещали сделать ещё при прошлом президенте, — у него не было ни жены, ни детей, ни собаки. Была кузница на осиновых сваях за МКАДом, куда он ездил по выходным и стучал железом в своё удовольствие. И то, что он умер среди бела дня вторника, а очнулся здесь, означало, что кузница теперь стоит запертая, а наковальня — свободна.

Об этом он подумал позже. А пока старуха сунула ему кружку отвара, пахнущего сосной и мёдом, и сказала:

— Пей. И не благодари — здесь после смерти благодарить не принято, плохая примета.

Глава первая

Купцом он оказался не сразу.

Сначала были три дня, которые он провалялся в избе вдовы Аграфены, женщины решительной, сорокалетней и единственной в селе, кто умел читать. Она поила его отваром из сосновых игл, кормила мёдом и по вечерам рассказывала, как устроен этот мир.

Устройство было простое и нехорошее.

Мир назывался Рассветная Русь, и Русь это была боевая: за лесом — туман, за туманом — земли Зверя-Поганого, и раз в семь лет Зверь поднимал туманную волну. Волну откатывали деревенские служки-чародеи да ковáли, которые вбивали в землю железные якоря — и туман на якорях натыкался, как вода на отмель, и полз мимо. Пока якоря стояли — село стояло.

— А якорь держится, пока кузнец жив, — добавила Аграфена таким тоном, каким сообщают прогноз погоды, где на четверг намечается град размером с кулак.

— А если кузнец помер?

— А вот это ты сейчас спросил самое животрепещущее, — сказала Аграфена. — Егор Кузнец помер третьего года. Якоры держатся, пока железо помнит руку. Помнит — недолго. И лавка его стоит безхозная, а такие лавки сами себя не бросают: за три дня без хозяина запираются навеки, и всё чудо внутри пропадает. Потому нам и надо, чтобы ты.

— Чтобы я?

— Ты. Егор тебя признать должен был. Признал?

Дормидонт молча достал паспорт и ткнул пальцем в последнюю строку.

— «Молоток подтвердил», — прочла Аграфена и вдруг перекрестилась не два раза, как водится, а трижды, осенив себя справа, слева и посередине, как-то не по-нашему. — Так. Завтра пойдёшь. С утра. Не откладывай, лавка вещь обидчивая.

Лавка Волшебная стояла на краю села — покосившаяся, но чистая, с вывеской, на которой вместо букв висели три ржавых подковы: одна рогами вверх, две — вниз. Дормидонт почему-то сразу понял, что подковы рогами вверх — это к деньгам, а вниз — к беде, и что их вешают в таком порядке не по глупости, а по бухгалтерии.

Внутри пахло не пылью, а летним полем. Полки тянулись от пола до потолка, и на них теснились вещи, которые не должны были существовать: свисток, зовущий хмурь (чтобы распугивать громы), напёрсток удачи (на правую руку — удача, на левую — наоборот, беда, и не спрашивай почему, просто не перепутай), сапоги-скороходы с дырявой пяткой — специально, чтобы человек не улетел совсем, а только чутка.

А над прилавком, на гвозде, висел молоток. Обычный с виду, кованый, с короткой рукоятью.

Когда Дормидонт переступил порог, молоток звякнул о гвоздь — тихо, почти вежливо, как кашляют перед тем, как сказать слово.

— Здравствуй, хозяин, — сказал молоток. — Долго ты.

Дормидонт отступил на шаг и наступил на хвост коту, которого до этой минуты в лавке не было. Кот посмотрел на него с осуждением человека, который уже всё про тебя понял и решил не тратить слов.

— Ты кто? — спросил кузнец у молотка, потому что с котом заговаривать было уже страшно.

— Молоток-посконь, — сказал молоток. — Ковальское наследство Егора. Я не вещь, я мастерство. Твоя рука — да моя память. Хочешь — выучу. Хочешь — не выучу, но тогда лавка закроется, а Зверь придёт осенью без ковáля, и я тебе этого не прощу, потому что умирать больно. Я пробовал.

— Молотки не пробовали умирать.

— Этот пробовал, — сказал Посконь без выражения. — Спрашивай потом, если досуга хватит.

Кот на полке зевнул. Дормидонт присмотрелся к нему — и решил, что зевает кот как-то неестественно правильно, как человек, который зевоту изучал по книжке. Зубы у него при этом блеснули белые и ровные, не кошачьи вовсе.

— Кота как зовут?

— Никак, — сказал кот сам. — Кличек не признаю. Если хочешь меня назвать — называй по заслугам.

— Полтинник, — сказал Дормидонт, глядя, как кот возникает и исчезает — то на полке, то на прилавке, то между ними, как сдача в лавке: был и нет.

Полтинник подумал и, к удивлению Дормидонта, не обиделся.

— Пойдёт, — сказал он. — Пока пойдёт.

Вечером Дормидонт обошёл лавку вдоль и поперёк, пересчитал полки (их было ровно сорок, и на каждой — ровно девять вещей, и он твёрдо решил не думать, почему так), вынес мусор и обнаружил на дальней стене то, что заставило его остановиться и долго смотреть.

На стене мелом, крупно, торопливо, был нарисован круг. Внутри круга — молот. Под молотом — три слова:

«Скажет Егор: ждет червертый».

Почерк был Егоров — Дормидонт уже видел образцы на паспортных квитанциях в лавке. Мел лежал рядом, стёсанный до половины, будто надпись писали не один раз и не один год.

— Что значит «четвёртый»? — спросил Дормидонт вслух.

Посконь на гвозде звякнул — один раз, коротко, как закрывают тему.

— Спрашивай потом, — повторил молоток. — Ты пока молоток в руки возьми, хозяин. Дело осталось.

За окном, далеко в лесу, туман шевельнулся — лениво, как пёс перед побудкой. Дормидонт этого не видел, но лавка видела: три ржавые подковы на вывеске к ночи повернулись все рогами вниз.

До волны оставалось сто восемьдесят три дня.

Глава вторая

Утро в Больших Кругах пахло дымом, мокрой соломой и чем-то острым, будто в воздухе висел невидимый гвоздь — и ты на него натыкаешься при каждом вдохе. Дормидонт вышел из каморки, потёр лицо, и пальцы на секунду обожгло холодом — не от воды, а от самого воздуха, будто он был не просто прохладным, а знающим.

Посконь уже висел на гвозде, прямой и строгий, как линейка у старого мастера.

— Руки мой, — сказал молоток без предисловий. — И фартук надень. Лавка не любит голых рук и пустых слов.

Дормидонт послушно ополоснулся в кадке у двери, натянул тяжёлый кожаный фартук, который будто помнил прежнего хозяина — сидел по плечам, как старый друг. Полтинник, кот, сидел на прилавке и вылизывал лапу с видом человека, который знает все секреты лавки и не собирается их выдавать.

— Сегодня первый заказ, — сказал Посконь. — Баба Дарья пришла. У неё серп порченный. Егор его ковал с оговором, но оговор выдохся, а железо помнило только плохое. Теперь оно рвёт рожь и тянет туман к полю.

— И что, я должен это… заговорить? — Дормидонт поморщился, вспомнив деревенские ритуалы из фильмов: перья, соль, шептания над водой.

— Заговорить — это полдела, — сухо ответил Посконь. — Главное — перековать. Железо должно забыть старое и запомнить новое. А для этого ты должен вложить в него не слово, а руку. И сердце. И голову.

— А если я вложу туда науку? — тихо спросил Дормидонт. — У меня в том мире железо было просто металлом. Углерод, структура, закалка. Я знаю, как сделать его крепким.

Посконь звякнул о гвоздь — один раз, коротко, как будто сдерживал вздох.

— Вот это и страшно, — сказал он. — В этом мире железо помнит не только руку, но и мысль. Если ты будешь думать, что оно просто металл, оно и станет просто металлом — и перестанет держать оговор. А без оговора якорь — это просто железяка. А серп — просто кусок стали, который будет рвать рожь и звать туман.

— Значит, мне надо перестать думать как инженер?

— Нет, — ответил Посконь неожиданно мягко. — Значит, тебе надо думать как кузнец, у которого есть инженерное знание. Это редкий сорт человека. И опасный. Для мира — полезный. Для тебя — рискованный.

Баба Дарья вошла в лавку, не постучав. Она была широкой, с руками, на которых жилы тянулись, как верёвки, и с лицом, на котором не было места для сомнений. В руках она держала серп — серый, с рваным лезвием, будто его грызли зубами.

— Егор обещал три покоса, — сказала она, не глядя на Дормидонта, а глядя прямо на Посконя, будто молоток был тут главным. — Отработал два. На третий раз лезвие пошло волнами, и рожь в том углу почернела. Говорят, туман её лизнул.

— Мы поправим, — сказал Дормидонт, сам удивившись, как уверенно это прозвучало.

— Поправишь — хорошо, — сказала Дарья. — Не поправишь — я не обижусь. Но если из-за твоего железа туман придёт к моему полю — я обижусь. Сильно.

Она положила серп на наковальню и вышла, не оборачиваясь. Дверь за ней тихо скрипнула, будто лавка вздохнула.

— Ну, — сказал Посконь. — Начинай. И помни: здесь железо не прощает спешки.

Горн уже тлел — угли светились изнутри, как глаза зверя, который ждёт приказа. Дормидонт раздул меха, и пламя поднялось, ровное и жаркое. Он взял серп клещами, поднёс к огню и вдруг замер.

Он видел не просто металл. Он видел структуру: как углерод ушёл в края, как зерно стало крупным и рыхлым, как в лезвии пошли микротрещины — не от магии, а от плохой ковки. Он знал, что нужно выжечь лишний углерод, уплотнить зерно, сделать лезвие однородным. И только потом — накладывать оговор.

— Ты опять думаешь как из того мира, — сказал Посконь, когда Дормидонт начал считать про себя температуру: «тысяча сто, не больше, иначе зерно пойдёт в песок».

— Я не могу не думать, — ответил Дормидонт. — Это как пытаться не дышать.

— Тогда думай, но не забывай, что ты здесь, — сказал Посконь. — Железо должно чувствовать, что ты его уважаешь. Не как кусок руды, а как вещь, которая будет служить людям.

Дормидонт кивнул и положил серп в горн. Металл начал краснеть, потом алеть, потом становиться почти белым. Он вынул его, положил на наковальню и ударил — не сильно, но точно, чтобы уплотнить структуру. Удар отозвался в руке, в плече, в груди — и в какой-то момент Дормидонту показалось, что он слышит не звон металла, а тихий голос: «Ещё. Сильнее. Помни меня».

Он ударил ещё раз. И ещё. И вдруг понял, что не просто куёт — он разговаривает с железом. Не словами, а ударами. Каждый удар был фразой: «Ты будешь крепким. Ты будешь служить. Ты не будешь звать туман».

Когда он опустил серп в воду, пар поднялся с шипением, как вздох облегчения. Лезвие вышло ровным, блестящим, с тонкой синевой по кромке — признаком хорошей закалки.

— Теперь оговор, — сказал Посконь. — Но не как у Егора. У него был свой голос. У тебя будет свой. Скажи железу, что ты от него хочешь. Не заученными словами. Своими.

Дормидонт взял серп в руки, почувствовал его вес, баланс, холод кромки. И тихо, почти шёпотом, сказал:

— Служи честно. Не рви то, что не надо. Держи линию. И не пускай туман туда, где люди.

И вдруг — он почувствовал, как металл кивнул. Не буквально, конечно, но в руке что-то щёлкнуло, как замок, который встал на место.

— Готово, — сказал Посконь. — Ты сделал это по-своему. Посмотрим, примет ли мир твой способ.

Когда Дормидонт вынес серп бабе Дарье, она взяла его, провела пальцем по лезвию — не для проверки остроты, а будто слушала металл. Потом подняла глаза на Дормидонта.

— Звенит, — сказала она. — Не как у Егора. По-другому. Чище.

— Это потому что… — начал было Дормидонт, но она подняла руку, останавливая его.

— Не надо объяснять, — сказала она. — Если работает — значит, хорошо. Сколько с меня?

— Ничего, — сказал Дормидонт. — Долг Егора.

Дарья кивнула, не споря, и ушла, унося серп, как будто не просто инструмент, а что-то живое.

В лавке стало тихо. Только Полтинник зевнул, и этот зевок прозвучал как комментарий: «Ну, началось».

— Ты сделал вещь, — сказал Посконь. — Но ты сделал её на грани. Мир может не любить таких кузнецов — тех, кто знает слишком много.

— А что мне делать? — спросил Дормидонт. — Забыть всё, что я знал?

— Нет, — ответил молоток. — Не забывай. Но учись держать равновесие. Твоя наука — это сила. Но здесь сила без уважения — это разрушение.

За окном, далеко в лесу, туман шевельнулся — не лениво, как раньше, а резко, будто кто-то дёрнул за край простыни. И в этот раз Дормидонт это увидел. Он подошёл к окну, прижался лбом к стеклу, и ему показалось, что в тумане мелькнуло что-то — не лицо, а намёк на лицо, как тень от дерева, которая вдруг становится похожей на человека.

— Сто восемьдесят два дня, — сказал Посконь тихо. — И мир будет проверять, достоин ли ты быть ковáлем.

Полтинник спрыгнул с прилавка и подошёл к Дормидонту. Он не тёрся о ногу, не мурлыкал — он просто сел рядом и посмотрел в ту сторону, где шевелился туман. И в его глазах было что-то, чего не бывает у обычных котов: понимание.

— Что ты видишь? — спросил Дормидонт.

— То, что ты пока не можешь, — ответил Полтинник. — Но скоро сможешь.

Глава третья

День тянулся, как разогретое железо: медленно, тяжело, будто каждое мгновение приходилось ковать заново. Дормидонт прибирал лавку, переставлял вещи, пытался привыкнуть к тому, что каждая полка здесь — не просто доска, а граница между «можно» и «нельзя». Он не трогал предметы, не зная их силы: на третьей полке слева лежал моток медной проволоки, от которого по коже бежали мурашки, будто кто-то шептал: «Не трогай, не для тебя». На четвёртой — три стеклянных шарика, внутри которых кружились пылинки, и кружились они не от ветра, а сами по себе, будто в них был спрятан маленький вихрь.

Полтинник ходил за ним по пятам, не мяукал, не тёрся, просто шёл, как тень, которая решила стать самостоятельной.

— Ты чего такой внимательный? — буркнул Дормидонт, когда кот в третий раз обошёл один и тот же угол, будто нюхал пустоту.

— Тут пахнет не так, — коротко ответил Полтинник. — Не как обычно.

— А как?

— Как будто кто-то стёр себя, — сказал кот и сел, поджав хвост, будто ему стало холодно от собственных слов.

В этот момент дверь скрипнула.

Дормидонт обернулся — и замер.

На пороге стоял человек. Высокий, прямой, в длинном сером кафтане, который будто сливался с воздухом. Лицо у него было обычное: нос, глаза, брови — всё как у людей. Но тени у него не было. Совсем. Пол на лавке был дощатый, светлый, солнце падало косыми полосами, и все тени лежали ровно: от полок, от банок, от самого Дормидонта. А у этого человека — ни намёка. Будто свет проходил сквозь него, но не оставлял следа.

Посконь на гвозде тихо звякнул — один раз, коротко, как будто кто-то дёрнул за нитку.

— Здравствуй, хозяин, — голос у гостя был тихий, но в нём слышалось эхо, будто слова говорили не только ртом, но и чем-то ещё, что осталось за пределами слуха. — Я пришёл спросить про Егора.

— Егор помер, — сказал Дормидонт, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, а не как у мальчишки, который впервые увидел фокус. — Три года как.

— Знаю, — кивнул человек без тени. — Но он кое-что оставил. И кое-что обещал. И теперь это твоё.

Он сделал шаг внутрь, и в этот момент лавка будто вздохнула — не скрипом, не треском, а тем внутренним звуком, который бывает, когда дом узнаёт гостя, которого не ждал.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Дормидонт.

— Якорь, — просто сказал гость. — Тот, что на северной опушке. Старый. Он держится на слове Егора, а слово Егора кончается. Сегодня. К закату.

У Дормидонта похолодели пальцы, хотя в лавке было тепло.

— И что будет? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Туман подступит ближе, — спокойно ответил человек. — На сто шагов. Потом на двести. Потом — волна. Раньше срока.

— Но волна бывает раз в семь лет! — вырвалось у Дормидонта.

— Бывает, — согласился гость. — А бывает и раньше, если якоря не держат. Мир не любит, когда его границы забывают.

Посконь звякнул снова, на этот раз громче.

— Надо идти, — сказал молоток. — Сейчас. Пока солнце высоко. Старый якорь можно подновить, если успеть до заката. Но это не просто железо. Это оговор, который надо переплести заново.

— Я не умею, — тихо сказал Дормидонт. — Я только серп починил.

— Зато ты знаешь, как железо живёт, — отозвался Посконь. — Этого хватит. Главное — не дать ему умереть.

Человек без тени отошёл к двери и остановился, будто ждал разрешения выйти.

— Меня зовут Велес, — сказал он. — Не бог, не дух, не демон. Просто тот, кто следит за границами. Если якорь падёт — я не смогу его поднять. Это дело ковáля.

— Тогда пойдём, — сказал Дормидонт и потянулся за фартуком. Пальцы дрожали, но он не стал прятать руки.

Полтинник первым выскользнул за порог, будто знал дорогу лучше всех. Велес шёл следом, и его отсутствие тени было самым страшным — не потому что оно пугало, а потому что было правильным, как тишина перед грозой.

Тропа к северной опушке была узкой, заросшей, будто её специально прятали от глаз. По бокам тянулись кусты, цеплялись за одежду, будто пытались задержать. Дормидонт шёл, чувствуя, как пот стекает по спине, а в груди стучит не страх, а что-то другое — ответственность, тяжёлая, как наковальня.

— Почему именно я? — спросил он у Велеса, когда тропа пошла вверх и дышать стало труднее.

— Потому что лавка тебя признала, — ответил Велес. — А лавка не ошибается. Она чувствует, кто может держать границу.

— А если я не смогу?

Велес посмотрел на него — и в этом взгляде не было ни жалости, ни утешения. Только правда.

— Тогда граница сдвинется, — сказал он. — И те, кто живёт за ней, придут сюда.

Якорь стоял на опушке, как забытый памятник: толстый железный стержень, вбитый в землю, с кольцом наверху, потемневшим от времени. Вокруг него трава росла странно — не пучками, а кругами, будто земля помнила, как туман пытался её коснуться.

Когда Дормидонт подошёл ближе, он почувствовал это — холод, который не был холодом воздуха, а был холодом пустоты. Якорь ещё держался, но его сила трещала, как старая верёвка.

— Он умирает, — сказал Посконь, и голос молотка звучал непривычно тихо, почти виновато. — Оговор Егора рассыпается. Надо вплести новый.

— Как? — спросил Дормидонт, оглядываясь по сторонам, будто надеялся увидеть инструкцию на дереве.

— Так, как ты умеешь, — сказал Велес. — Своим способом. Не копируй Егора. Мир примет то, что честно. Даже если оно другое.

Дормидонт опустился на колени рядом с якорем, положил руки на металл — и вдруг понял, что чувствует его. Не просто холод и шероховатость, а усталость. Якорь был старым, он столько лет держал туман, что сам стал похож на границу — тонкую, дрожащую, но упрямую.

Он достал Посконя, приложил его к якорю и ударил — не сильно, а так, чтобы почувствовать, как звук уходит в землю. Удар отозвался не звоном, а тишиной — будто якорь вздохнул.

— Ещё, — сказал Посконь. — И говори. Не заклинание. Свои слова.

Дормидонт закрыл глаза и сказал то, что пришло первым:

— Держись. Ты нужен. Не сдавайся. Мы с тобой.

И вдруг — он почувствовал, как металл откликнулся. Не словами, не звуком, а теплом. Якорь будто встряхнулся, как человек, который услышал знакомый голос в темноте.

Ещё удар. Ещё слово. Ещё.

К закату якорь стоял прямо, как будто его только что вбили в землю. Трава вокруг него выпрямилась, круги стали ровнее, а холод ушёл — не исчез, но стал терпимым, как зимний ветер, который не хочет тебя убить, а просто напоминает, что он есть.

Велес стоял в стороне, не мешая, и когда последний удар прозвучал, он кивнул — один раз.

— Граница держится, — сказал он. — Пока.

Солнце садилось, окрашивая лес в багровый цвет, и в этом свете даже тени казались живыми.

— Сколько у нас времени? — спросил Дормидонт, вытирая пот со лба.

— Сто восемьдесят один день, — сказал Посконь тихо. — И это если никто не будет проверять границы раньше.

Полтинник подошёл к Дормидонту и ткнулся носом в ладонь — не как кот, а как тот, кто хочет сказать: «Ты справился. Но это только начало».

Когда они возвращались, тропа казалась короче, будто лес решил их не задерживать. А в небе, над лесом, туман шевельнулся — не волной, а лёгким вздохом, будто проверял, насколько крепко держится граница.

Глава четвёртая

Ночь после укрепления якоря выдалась странная. Не тёмная, не бурная — а будто мир затаил дыхание. Даже петухи прокричали свои три раза как-то неуверенно, будто проверяли: «А слышно ли нас?» Дормидонт проснулся рано, ещё до рассвета, и долго лежал, прислушиваясь к лавке. Она дышала — тихо, ритмично, как спящий зверь, у которого под шкурой перекатываются мускулы.

Посконь на гвозде не шевелился, но Дормидонту казалось, что молоток смотрит на него. Не глазами — тем особым вниманием, которое чувствуешь затылком.

— Не спится? — спросил Полтинник, возникнув у изголовья так бесшумно, будто его и не было, а потом вдруг стало.

— Будто кто-то ходит по крыше, — признался Дормидонт. — А там никого.

— Это не по крыше, — сказал кот. — Это по границе. Туман проверяет, где мы ослабли.

Дормидонт сел, потянулся за фартуком.

— Значит, надо работать, — буркнул он. — Работа — лучшее от всего.

В лавке он первым делом проверил полки: всё ли на местах, не сдвинулось ли что-то само собой. На третьей полке медной проволоки не было — исчезла. На её месте лежал маленький железный гвоздик, простой, без узора, но от него веяло такой тяжестью, будто он держал на себе целый дом.

— Откуда это? — спросил Дормидонт, глядя на Посконя.

— Лавка сама меняет товар, — ответил молоток. — Когда ей нужно. Не трогай пока. Это не для продажи.

Полтинник понюхал гвоздик, фыркнул и отошёл, будто запах ему не понравился.

День тянулся медленно, и в этой медленности было что-то неправильное. В селе обычно шумели: скрипели колодцы, кричали дети, стучали топоры. Сегодня же звуки были приглушённые, будто село накрыли мешковиной.