Книга Ведьма из Сызрани. Приворот за 990 рублей - читать онлайн бесплатно, автор Милана Панова. Cтраница 2
Ведьма из Сызрани. Приворот за 990 рублей
Ведьма из Сызрани. Приворот за 990 рублей
Оценить:

Рейтинг: 4

Ведьма из Сызрани. Приворот за 990 рублей

Не одна. Римма Гареевна сказала — не одна.

Модест шёл рядом. По тротуару. Хвост трубой. С выражением лица, которое у кота означало: «Я пришёл не потому, что ты меня попросила, а потому, что у меня была своя причина прогуляться по Кремлёвской именно в это время».

Фрол Евсеич — в сумке. Он отказался оставаться дома. Сказал, что «палёное надо нюхать вблизи».

Калитка открылась до того, как Василиса постучала.

На пороге стояла Злата.

Без телефона на палке. Без кольцевой лампы. Без тёмных очков. В чёрном шёлковом халате до пола, с широкими рукавами, расшитыми золотыми звёздами. Босиком. Волосы — светлые, с розовыми кончиками — небрежно заколоты наверх. Без помады. Без грима.

Без грима она выглядела моложе. И старше одновременно. Как девочка, которая очень устала.

— Я знала, что придёте, — сказала Злата. И улыбнулась. Не так, как в телефоне. Осторожно. — Я вам карточку дала, чтобы вы пришли. Проходите. — Она посмотрела вниз. На Модеста. — И котик ваш — пусть проходит. Я про него читала. Это тот, который разговаривает?

— Мяу, — сказал Модест. С глубочайшим презрением.

— Ой, — сказала Злата. И засмеялась. — Обиделся. Ну извините. — Она присела. Посмотрела коту в глаза. — Извините, пожалуйста. Я не хотела вас обидеть. Я просто никогда не видела говорящих котов. Только в интернете. А там — все нейросеть.

Модест посмотрел на неё. Долго.

— Она меня слышит, — сказал он Василисе. Без мяуканья. Тихо. — Не понимает. Но слышит. Это — бабкино. От Ефросиньи.

Злата моргнула.

— Он что-то сказал? — спросила она. — Мне показалось — он что-то сказал. Не «мяу». Слова.

— Он сказал, что у вас есть бабушкино, — сказала Василиса.

Злата выпрямилась. Улыбка у неё на лице на секунду застыла — как застывает кадр, когда зависает видео. Потом ожила.

— Бабушкино, — сказала она. — Да. Есть. Проходите.

Внутри было — как на фотографиях в интернете, которые Василиса посмотрела утром, сидя на скамейке у школы.

Первый этаж — каменный, со сводчатыми потолками, с побелёнными стенами — Злата превратила в студию. Чёрные бархатные шторы. Свечи — десятки, сотни: на полу, на подоконниках, на полках, в подсвечниках, в стеклянных банках. Не горящие сейчас, но с обугленными фитилями. Кристаллы — аметисты, кварцы, какие-то розовые и зелёные камни, — разложенные кругами и звёздами на чёрном бархате. Карты Таро — веером на круглом столике. Сушёные травы — пучками под потолком, на верёвке, как бельё. Черепа — пластмассовые, с наклейкой «Made in China» на одном из них, Василиса заметила. Хрустальный шар. Ловцы снов. Пентаграммы, нарисованные мелом на полу.

И три кольцевые лампы. И два штатива. И ноутбук на стойке. И микрофон с поролоновой ветрозащитой.

— Нравится? — спросила Злата. С вызовом. С иронией. С надеждой.

— Очень по-ведьмински, — сказала Василиса.

— Это для съёмок, — сказала Злата. — Люди хотят, чтобы было — как в кино. Им нужна картинка. Если я буду сидеть в халате на кухне и шептать на воду — меня никто не будет смотреть. — Она пожала плечами. — Вы же понимаете.

— Понимаю.

— А вы как работаете? — Злата смотрела на неё с жадным, почти детским любопытством. — Вы же — настоящая. Я читала. Про кота. Про Кощея. Про девочку из снега. — Она замялась. — Вы — как? Шепчете? Варите что-то? Карты?

— Я вижу нитки, — сказала Василиса.

Злата моргнула.

— Нитки?

— Между людьми. Кто кого любит. Кто кого боится. Кто кому должен. Кто о ком помнит. — Василиса смотрела на неё спокойно. — Я вижу, где порвано, где спуталось. И иногда — помогаю. Связать. Распутать. Отпустить.

Злата смотрела на неё. Очень внимательно.

— И у меня — видите?

— Вижу.

— И какие у меня?

Василиса помолчала.

— Красные, — сказала она. — С крючками.

Тишина.

Злата медленно, очень медленно, села в кресло. Чёрное, бархатное, с высокой резной спинкой — трон, а не кресло. Сложила руки на коленях. Посмотрела на Василису снизу вверх.

— Крючки, — повторила она. — Интересно.

— Вам не интересно, — сказала Василиса. — Вы знаете.

Злата не ответила.

На втором этаже — деревянном, жилом — было по-другому.

Злата повела её туда сама. Сказала: «Хотите чаю? Давайте наверх, там кухня, там нормально, тут я только снимаю». Модест пошёл первым — по узкой скрипучей лестнице, принюхиваясь к каждой ступеньке.

Наверху — обычная квартира. Обои в цветочек, ещё советские, местами переклеенные. Икеевский диван. Детская — дверь приоткрыта, внутри розовое: кровать, плюшевые зайцы, рисунки на стене, школьный рюкзак. Мира, наверное, была там — Василиса слышала, как кто-то тихо говорит сам с собой, играя. И кухня.

Кухня была большая. С огромной русской печью — старой, купеческой, облицованной синими изразцами с птицами и цветами. Печь занимала полкухни. Рядом с ней — газовая плита, холодильник, стол. Обычные.

От печи пахло горелым.

Не дымом. Не углём. Горелым. Палёным. Как пахнет, когда забыли на плите сковородку и она раскалилась докрасна. Как пахнет проводка, когда коротнёт. Запах был старый, въевшийся — в изразцы, в стены, в потолок.

Фрол Евсеич в сумке зашевелился.

Василиса почувствовала — он лезет наружу. Она прижала сумку локтем. Он лез.

— Чаю? — спросила Злата. Она уже стояла у плиты, ставила чайник. — У меня есть травяной. Сама собирала. Иван-чай, мята, чабрец. И пирог есть. С яблоками. Мира пекла. Ну — я пекла, Мира смотрела.

— Спасибо, не надо.

— Да ладно вам. — Злата обернулась. — Я не отравлю. Мне незачем. — Улыбнулась. — Вы же — коллега.

— Не надо, — повторила Василиса. Мягко. — Спасибо.

Злата пожала плечами. Налила чаю себе. Села за стол.

На столе стояли две чашки.

Одна — Златина, только что налитая, с паром. Вторая — стояла уже. Давно. Большая, мужская, белая, с логотипом нефтезавода — «Новокуйбышевский НПЗ» — и с отбитой ручкой. Полная. Чай в ней — холодный, тёмный, подёрнутый плёнкой. А по краю чашки — по белому фаянсу — шла серая каёмка. Как будто чашку держали очень горячими пальцами. Как будто край обожгли.

Злата заметила, куда смотрит Василиса.

Не убрала чашку. Не прикрыла. Только посмотрела на неё — быстро, как смотрят на часы, — и снова на Василису.

— Это мужа, — сказала она. Просто.

— Тимура.

Злата вздрогнула. Очень слабо. Но Василиса видела.

— Вы и это знаете.

— У меня есть подруга. В реестре.

— В реестре, — повторила Злата. С кривой усмешкой. — Ну конечно. У вас — реестры. Протоколы. Советы. Бабушки, которые всё про всех знают и письма друг другу пишут на Рождество. — Она отпила чаю. — А меня в реестре нет. Да?

— Нет.

— А почему, знаете?

— Потому что Ефросинья Андреевна не успела вас передать.

Злата поставила чашку.

Медленно. Очень аккуратно. Так, что чашка не звякнула.

— Не успела, — сказала она. — Да. Не успела. Мне было одиннадцать. Она меня учила — травы, шёпоты, как испуг выливать на воск. Говорила — вырастешь, Зоюшка, я тебя к главной отвезу, в Москву, к Евдокии, она тебя запишет. — Злата смотрела в чашку. — А потом у неё в огороде случился инсульт. Она там лежала до вечера. Между грядками. С морковкой в руке. — Голос у неё был ровный, почти весёлый. — Я её нашла. Из школы пришла — и нашла. Морковку она так и не выпустила. Её с морковкой хоронили. Я положила.

Василиса молчала.

— А мама — пила, — сказала Злата. — Вы знаете? В реестре и это есть? — Она подняла глаза. — Мама пила. Я в пятнадцать лет сама варила суп и сама подписывала дневник. А в восемнадцать вышла замуж за Тимура, потому что он был единственный, кто меня ни разу ни о чём не спросил. Ни про маму. Ни про бабушку. Ни про то, почему у меня в комнате пучки травы сушатся. Он просто — пришёл. С апельсинами. И остался. — А потом — фура на встречке. Гололёд. Сразу.

Тишина на кухне.

Из детской — тихий детский голос. Мира с кем-то разговаривала. С зайцами, наверное.

— И никто не пришёл, — сказала Злата. — Знаете? Никто. Ни ваша Евдокия, ни ваша подруга с реестром, ни одна бабушка с письмами. Бабушка моя в реестре была. Её внучка — нет. Внучку можно не замечать. Внучка — дикая. — Она усмехнулась. — Я год плакала. Год. Каждую ночь. Мира со мной спала — я её обнимала и плакала, а она гладила меня по голове. В четыре года. По голове. — Злата сглотнула. — А потом я подумала: ладно. Не пришли — и не надо. Сама.

— И пришёл он, — сказала Василиса.

Злата посмотрела на неё.

На вторую чашку. Белую. С обожжённым краем.

— Пришёл, — сказала она. Тихо. — Да.

Фрол Евсеич вывалился из сумки.

Василиса не успела его удержать. Он вылез — весь, целиком, — плюхнулся на стол, между чашками, прямо на клеёнку с подсолнухами, встал, отряхнулся. Злата его не видела — Василиса поняла по её глазам: смотрит на стол и ничего не видит, кроме чашек. Видела только, наверное, что-то вроде движения воздуха. Как над асфальтом в жару.

Фрол Евсеич подошёл ко второй чашке. Мужской. С обожжённым краем. Наклонился. Понюхал.

И отшатнулся. Так, что чуть не упал со стола.

— Девка, — сказал он хрипло. — Уходим.

Василиса не двинулась.

— Уходим, говорю! — Фрол Евсеич повернулся к ней. Борода у него стояла дыбом, глаза — круглые. — Тут не человек чай пил. Ты понюхай. Тут — змей.

Модест, сидевший у порога кухни, поднял голову. Шерсть у него на загривке встала — волной, как в мае у шестка.

— Змей, — повторил Фрол Евсеич. — Огненный. Летучий. Я его запах знаю. Отец рассказывал — в Самаре, при Митрофане, — к одной вдове ходил. Купчихе. Год ходил. В мужнином облике. Она — таяла. Как свечка. А он — жрал. — Домовой посмотрел на печь. На синие изразцы с птицами. — И домового тут нет. Ушёл. Сбежал. Давно. Чуешь — пусто? Тут печь — не его. Тут печь — его. Змеева. Он через трубу ходит.

Злата смотрела на стол. На то место, где стоял Фрол Евсеич. Хмурилась — как хмурятся, когда что-то слышат краем уха и не могут разобрать.

— У вас кто-то есть, — сказала она медленно. — Ещё кто-то. Не кот. Маленький. Я чувствую. Как будто… — Она протянула руку. Над столом. Фрол Евсеич отскочил. — Как будто дедушка какой-то. Сердитый.

— Домовой, — сказала Василиса. — Мой.

Злата отдёрнула руку.

— У вас — домовой?

— У меня. А у вас — нет. — Василиса смотрела на неё. — Он говорит, что ваш ушёл. Давно. Когда ваш муж начал приходить.

Злата побледнела.

Не сильно. Чуть-чуть. Под глазами — синие тени, которые Василиса заметила ещё на линейке, — стали темнее.

— Это неправда, — сказала Злата.

— Зоя…

— Не называйте меня так. — Голос у неё стал резкий. — Я — Злата. Зои нет. Зоя была — дикая. Никому не нужная. С мамой-алкоголичкой. Зоя плакала год по ночам. — Она встала. — А Злата — нет. Злата — работает. Злата помогает людям. У Златы четыреста тысяч человек, которым она нужна. Которые ей пишут: «Злата, спасибо, муж вернулся». «Злата, спасибо, он мне сделал предложение». «Злата, я была одна десять лет, а теперь — нет». — Она смотрела на Василису сверху вниз. — Десять тысяч отзывов. Десять тысяч людей, которые были одни, — а теперь нет. Это — плохо?

— Это — крючки, — сказала Василиса. Тихо. — Не любовь. Крючки. Они не любят, Зоя. Они просто не могут оторваться.

— А какая разница? — Злата засмеялась. Резко. Нехорошо. — Вы правда думаете, что есть разница? Вы со своими нитками — правда думаете? Вот вы — ваш муж вас любит? Или просто не может оторваться? Вы проверяли? — Она шагнула ближе. — А мой — любит. Он ко мне приходит. Каждую ночь. Три года. Он мёртвый — а приходит. Это — любовь. А не ваши нитки.

Василиса смотрела на неё.

На высокую, тонкую, бледную женщину в чёрном шёлковом халате с золотыми звёздами. С розовыми кончиками волос. С синими тенями под глазами. С худыми руками — слишком худыми, Василиса заметила только сейчас, запястья тонкие, как у подростка. С серой, сухой кожей. Как будто из неё что-то выпили. По капле. Три года.

«Он — жрал».

— Он к вам приходит, — сказала Василиса. — Каждую ночь. Три года. Вы худеете?

Злата не ответила.

— Вы спите?

Злата не ответила.

— Вы помните, когда последний раз обнимали Миру? Не для сторис. Просто так?

Злата стояла неподвижно.

Из детской, из-за приоткрытой двери, донёсся голос. Тоненький. Тихий. Мира говорила с зайцами:

— …а мама скоро придёт. Мама занята. Мама работает. Мама вечером придёт и почитает. Если папа не придёт. Если папа придёт — не почитает. Но ничего. Я сама почитаю. Я уже умею.

Злата закрыла глаза.

Потом открыла. И лицо у неё было — опять Златино. Гладкое. Красивое. С улыбкой. Как в телефоне.

— Спасибо, что зашли, — сказала она. — Было очень интересно. Правда. — Она пошла к двери. Открыла её. — В пятницу у меня бесплатный вебинар. Первый урок. Для сызранских. Я уже анонсировала. Записалось — триста сорок человек. Из вашего города, между прочим. — Улыбка. — Приходите. Посмотрите, как работают современные ведьмы.

— Зоя.

— До свидания, — сказала Злата. — Коллега.

Обратно шли молча.

По Кремлёвской. Мимо Спасской башни. Мимо старых купеческих домов. Модест — впереди. Фрол Евсеич — в сумке, но не в кармашке, а в основном отделении, на самом дне, — сказал, что «там спокойнее, там пахнет твоими ключами, а не этим».

У Спасской башни Василиса остановилась. Достала телефон. Открыла поиск. Набрала: «Злата ведьма».

Канал. Чёрная аватарка с золотой буквой «З». Четыреста двенадцать тысяч подписчиков. Закреплённое видео — вчерашнее. Обложка: Злата на фоне Спасской башни, в чёрном пальто, с распущенными волосами, с подписью большими буквами: «Я В СЫЗРАНИ. ЗДЕСЬ ЖИВУТ НАСТОЯЩИЕ ВЕДЬМЫ. И ЗДЕСЬ Я СДЕЛАЮ САМЫЙ МОЩНЫЙ ПРИВОРОТ В ИСТОРИИ».

Василиса нажала.

«Дорогие мои, — сказала Злата с экрана. Весёлая. Яркая. С красными губами. — Вы спрашивали, зачем я переехала в маленький город на Волге. Отвечаю. Потому что здесь — сила. Я это чувствую. Каждой клеточкой. Здесь жили ведьмы триста лет. Здесь — места силы. И здесь, четырнадцатого октября, на Покров, — в самую сильную ночь для любовной магии, — я проведу для вас марафон. Онлайн. Для всех. Бесплатно. Самый мощный приворот, который вы когда-либо видели. Каждый, кто подключится, — получит свою любовь. Каждый. Обещаю». Улыбка. Подмигивание. «Ставьте колокольчик. До встречи на Покров».

Под видео — восемнадцать тысяч комментариев.

«Злата, я подключусь!!!»

«Злата, спасибо, ваш приворот сработал, он вернулся!!!»

«Злата, а можно на начальника?»

«Злата, я уже семь лет одна. Я подключусь. Пожалуйста. Пусть сработает».

Василиса смотрела на экран.

Четыреста двенадцать тысяч человек. Покров. Каждый, кто подключится.

Четыреста тысяч крючков.

И на том конце — одна нитка. Толстая. Красная. Уходящая над крышами — к Волге.

Туда, где кто-то ест.

— Модест, — сказала она.

Кот остановился. Обернулся.

— Это сколько же надо съесть, — сказала Василиса, — чтобы четыреста тысяч человек за одну ночь?

Модест долго смотрел на неё.

— Не столько, — сказал он. — Он не их будет есть. Он через них будет есть. Каждый крючок — нитка. Каждая нитка — к кому-то. К мужу, к жене, к матери, к ребёнку. Вытянет из каждого чуть-чуть. Тоски. Тепла. — Кот помолчал. — Четыреста тысяч человек. А за ними — ещё по десять. Четыре миллиона. — Он посмотрел на Волгу, видную между домами. — Он столько за триста лет не ел.

— А потом?

— А потом, — сказал Модест, — он станет большой.

Над Волгой, далеко, у самого горизонта, где-то в районе Жигулей, вдруг что-то мелькнуло. Яркое. Быстрое. Огненное. Как падающая звезда. Только падала она не вниз — вбок. Над водой. Низко. Оставляя за собой тонкий дымный след.

И пропала.

Был без четверти пять пополудни. Солнце ещё не село. Падающих звёзд в это время не бывает.

Глава 3. Вебинар

«Урок 3. Приворот — это не насилие. Это помощь. Вы просто показываете мужчине то, что он и так чувствует, но боится признать. Вы — не охотница. Вы — проводник. Запомните это и повторяйте каждый раз, когда вам станет неловко». Из курса «Ведьма за 30 дней»

Бесплатный вебинар школы ведьм «Злата» начался в пятницу, восьмого сентября, в девятнадцать ноль-ноль по московскому времени и продлился два часа сорок минут.

Василиса смотрела его на кухне. С ноутбука. С наушником в одном ухе — во втором не было наушника, потому что Гаша сидела рядом и требовала слышать тоже, а Василиса сказала «нельзя», и Гаша нахмурилась, и брови у неё сошлись так, что Василиса сдалась и отдала второй наушник.

Модест лежал на печи. Делал вид, что спит. Уши — к ноутбуку.

Фрол Евсеич сидел на шестке. С блюдечком. Ворчал.

Егор был на дежурстве.

Алёша спал. Он сказал: «Мне не надо смотреть. Я потом вспомню, если надо будет». И лёг в девять, с черепахой.

— Добрый вечер, мои дорогие, — сказала Злата с экрана.

Она сидела в своей студии на первом этаже — в бархатном кресле-троне, в чёрном платье, в свете трёх кольцевых ламп. Вокруг горели свечи. Сотни. На полу, на подоконниках, в банках. За её спиной на чёрном бархате переливались кристаллы. На коленях — Таро. В волосах — розовые пряди. На губах — красное.

Она была красивая. Василиса признала это честно. Не так, как бывают красивы актрисы, а так, как бывает красив огонь в печи: на него хочется смотреть.

— Сегодня у нас особенный урок, — сказала Злата. — Первый урок для моих новых соседей. Для сызранских. Вас сегодня — Злата посмотрела куда-то в сторону, в экран ноутбука, — триста восемьдесят два человека. Из Сызрани. Это — невероятно. Спасибо. Спасибо, мои дорогие.

В чате — справа, бегущей лентой — посыпались сердечки. «Злата, мы тут!» «Злата, Сызрань с тобой!» «Злата, а это правда, что у нас ведьма живёт?»

— Правда, — сказала Злата, прочитав. И улыбнулась — прямо в камеру. Прямо Василисе. — Я с ней познакомилась. Она прекрасна. Она очень сильная. И очень старомодная. — Она выдержала паузу, эффектную, телевизионную. — Но мы с вами — современные. Правда?

«ДА!!!» — посыпалось в чат.

Гаша рядом с Василисой нахмурилась.

— Мам. Она про тебя.

— Я знаю.

— Ты старомодная?

Василиса подумала.

— Немножко, — сказала она.

Урок был простой. Василиса ожидала — сама не знала чего. Заклинаний. Рецептов. Варева в котле. Ничего этого не было. Злата говорила — про женскую силу, про энергию намерения, про то, что каждая женщина — ведьма, просто не все об этом знают. Про то, что любовь — это поток, и его можно направить. Про то, что одиночество — это не судьба, а ошибка, которую можно исправить. Говорила хорошо. Тепло. Смешно — иногда. Рассказывала истории. Про женщину из Тольятти, которая двенадцать лет была одна, а после приворота через месяц вышла замуж. Про женщину из Самары, от которой ушёл муж к молодой, а через три дня вернулся и плакал на коленях. Про женщину из Чапаевска, которая приворожила начальника, и тот поднял ей зарплату вдвое.

В чате — визжали.

А потом, на втором часу, Злата сказала:

— А теперь — практика.

Она взяла со стола свечу. Красную. Тонкую. Церковную — Василиса узнала, такие продают в Казанском соборе по двадцать рублей.

— Возьмите свечу, — сказала Злата. — Любую. Красную лучше. Нет красной — белую. Нет свечи — возьмите телефон. Включите фонарик. Огонь — это огонь. — Она зажгла свечу от другой. — А теперь — подумайте о нём. О том, кого хотите. Не о его лице — о том, что вы чувствуете, когда его видите. Вот это тепло. Вот это… — Она приложила руку к груди. — Вот здесь. Почувствовали?

Чат замер. Двадцать секунд — ни одного сообщения.

— А теперь, — сказала Злата тихо, — повторяйте за мной. Вслух. Не стесняйтесь. Никто не слышит.

И сказала. Нараспев.

Василиса не запомнила слов. Они были простые — что-то про огонь, про сердце, про то, что «как свеча горит — так и тебе по мне гореть». Обычный заговор. Такие продают в любом киоске с эзотерикой, в любой книжке «Сто приворотов для начинающих». Ничего особенного.

Но когда Злата договорила последнее слово — Василиса почувствовала.

Не услышала. Не увидела — она даже не поворачивала ручку. Почувствовала. Как чувствуют, когда в соседней комнате открывают окно в мороз: волна холода по ногам.

Только это была не волна холода.

Волна жара.

Она прошла сквозь дом. Сквозь стены, сквозь печь, сквозь окна. С запада — с Кремлёвской. Быстро. Сухо. Горячо. Как ветер из раскалённой степи. Как дыхание из открытой печной заслонки.

Фрол Евсеич на шестке выронил блюдечко.

Модест на печи вскочил. Выгнул спину. Зашипел.

Гаша сорвала наушник. Схватилась за лоб. Нахмурилась — так, что Василиса испугалась, что у неё треснет кожа между бровей.

— Мама! — сказала она. Не крикнула — сказала, сквозь зубы. — Мама, их много!

Василиса повернула ручку.

И увидела.

Над городом — над крышами Сызрани, над Кремлёвской, над Советской, над Ульяновской, над Кирпичными — в темноте летели нитки. Красные. Горячие. Как трассирующие пули в старом военном кино. Триста восемьдесят две. От каждой свечи, от каждого фонарика, от каждого окна, где сидела женщина перед экраном и шептала «как свеча горит», — вылетала одна. И летела. Через дворы, через улицы, через заборы. Искала.

И находила.

Василиса видела, как они впиваются. Крючками. Под рёбра. В мужчин — в квартирах, в гаражах, на балконах, в машинах. В одних — в тех, о ком думали. В других — Василиса не сразу поняла — в первых попавшихся, потому что женщина у экрана думала не о ком-то, а просто о тепле, о «чтобы хоть кто-нибудь», и нитка искала сама, и цепляла кого придётся.

Впивались — и натягивались.

И от каждой — от каждой из трёхсот восьмидесяти двух — шла другая. Тонкая. Едва заметная. Не к женщине у экрана. Мимо. Над крышами. На запад. К Кремлёвской. К дому с жестяным петухом.

А оттуда — одна. Толстая. Красная. В небо. К Волге.

И по ней — снизу вверх — потекло.

Серое. Тусклое. Как пепел.

Василиса закрыла ноутбук.

Сидела. Тяжело дыша. Гаша рядом — с ладонями на лбу.

На экране — уже чёрном — отражалась кухня. Печь. Шесток. Разбитое блюдечко на полу. Фрол Евсеич — над ним. На коленях. Собирал осколки. Руки у него дрожали.

— Синее было, — сказал он. Глухо. — С каёмкой. Двести лет. — Он поднял один осколок. Посмотрел на свет. — Ну ничего. Ничего. Склею.

Модест на печи всё ещё стоял, выгнув спину.

— Он ел, — сказал кот. — Только что. Через неё. Через них всех. — Шерсть у него медленно опускалась. — Я почуял. Как будто дверь открыли в пекарню. И пахнет хлебом. И кто-то этот хлеб — жрёт. Большими кусками. Не жуя.

Гаша отняла ладони ото лба.

— Мам, — сказала она. — У Миры мама сейчас — серая.

— Что?

— Мира мама. Злата. — Гаша смотрела в пустоту, в стену, туда, где за стеной, за улицами, на Кремлёвской, стоял дом с петухом. — Она была красная. Яркая. Когда говорила. А сейчас — серая. Как пепел. — Брови у неё дрогнули. — И Мира — одна. В комнате. С зайцами. Плачет.

Василиса встала.

— Мам, ты куда?

— Никуда, — сказала Василиса. И села обратно.

Потому что не к кому было идти. Злата её не пустит. Злата сказала: «до свидания, коллега». И закрыла дверь.

Утро субботы началось с Кузьмичёва.

Он стоял под окном Михеича — на Нижне-Кирпичной, в шесть утра — и пел серенаду. Под гармошку. «Ах, эти чёрные глаза». Громко. Самозабвенно. Фальшиво. С переходом на «Очи чёрные» во втором куплете, потому что первую он помнил не до конца.

Пел он, как выяснилось, не Михеичу. И не Варе.

Он пел своей жене. Галине Петровне. Тридцать восемь лет в браке. Которая стояла на крыльце их собственного дома, на Ульяновской, за два квартала, в бигуди и халате, с телефоном в руке, и плакала от счастья.

Кузьмичёв перепутал адрес.

Он не помнил, где живёт. Помнил только, что Галина — самая прекрасная женщина на свете, что у неё чёрные глаза (у Галины Петровны были серо-голубые) и что если он не споёт ей серенаду немедленно, в шесть утра, — он умрёт.

Михеич вышел на крыльцо. В майке. С палкой.

— Кузьмичёв, — сказал Михеич. — Ты что, белены объелся?

— Галя! — сказал Кузьмичёв. С гармошкой. С мокрыми глазами. — Галочка! Выходи!

— Я не Галочка, — сказал Михеич.

Кузьмичёв посмотрел на него. Долго. Потом — на дом. Потом — опять на Михеича.

— Это не мой дом, — сказал он.

— Не твой.

— А мой где?

Михеич показал палкой. На Ульяновскую.

Кузьмичёв кивнул. Вскинул гармошку. И пошёл — по Нижне-Кирпичной, к Ульяновской, — продолжая петь «Очи чёрные», и с каждого крыльца, мимо которого он проходил, на него смотрели люди. В халатах. В тапках. С телефонами.

Галина Петровна, как выяснил потом Егор, поставила на вебинаре свечку. Красную. Подумала о муже. Чтобы — «как раньше». Как в молодости. Когда он ей серенады пел.