Варя посмотрела на Никиту. Синими глазами. С белыми ресницами. Вялая. Бледная — не розовая, как в мае, а почти прозрачная.
— Привет, Никита, — сказала она.
— Привет. Ты как?
— Плохо, — сказала Варя честно. — Солнце — злое. Раньше было доброе. А сейчас — злое. — Оно смотрит.
— Кто смотрит?
— Солнце, — сказала Варя. — В полдень. Особенно. Как будто глаз. Большой. Белый. Ищет. — Она поёжилась в тазу. — Я под яблоней сижу. Под яблоней — не видит.
Никита посмотрел на неё. Потом — на небо. Белое. Выцветшее.
— Деда, — сказала Варя. — Никита к дедушке Евсею пришёл. Пусти его.
Михеич, который не видел и не слышал ни Евсея, ни Агриппину, ни Модеста, ни Устю, но за год научился верить внучке на слово, — кивнул. Махнул газетой в сторону дома.
— Иди, — сказал он. — Он там, наверное, телевизор смотрит. Я ему включаю. «Поле чудес» любит. И «Сельский час». Не знаю зачем. Но любит.
Евсей сидел на шестке. На Клавиной чашке с васильками. Смотрел в окно.
Агриппина — рядом. С ухватом. Пришла из гаража на соседней улице. Сказала: «В «Волге» — как в духовке, я там спечься могу».
Никита рассказал всё. Про Советскую. Про пятерых. Про зеркальце. Про поля во снах. Про лицо.
Евсей слушал молча. Не перебивал.
Когда Никита дошёл до лица — до широкоскулой, загорелой, деревенской бабы рядом с молодым Тихоном Ильичом, — Евсей закрыл глаза.
— Заряна, — сказал он.
— Что?
— Заряна, — повторил Евсей. — Так её звали. Полудницу «Красного пахаря». Ну — не её. Её никак не звали. Это Тихон Мухин так звал. Сам придумал. Агроном. — Евсей открыл глаза. — Он её знал. Семьдесят лет знал. С шестидесятых.
Никита сел. На пол. У печи.
— Как — знал?
— Так и знал, — сказала Агриппина вместо мужа. — Мне Евсей рассказывал, а ему — домовой совхозной конторы, Пахомыч, царствие ему. — Она поставила ухват к стене. — Мухин был агроном. Главный. В «Красном пахаре». С шестьдесят пятого года. Тридцать с лишним лет. Рожь сеял. Озимую. Лучшую в области. Медали получал. — Он её в первый же год встретил. В поле. В полдень. Она к нему вышла. Спросила.
— Что спросила?
— Не знаю, — сказала Агриппина. — Он никому не говорил. Только Пахомыч слышал, как Мухин ей ответил. Он сказал: «Я тебе, хозяйка, рожь сохраню. Пока живой — сохраню». — Агриппина помолчала. — И она его отпустила. И потом всю жизнь он каждое лето, в Петров день, в полдень, ходил в поле. Один. Без шапки. И стоял там. А она — рядом. Пахомыч видел.
— А потом?
Евсей вздохнул.
— А потом совхоз развалился, — сказал он. — В девяносто восьмом. Мухина на пенсию. Поле — кому-то продали. Кому-то ещё. Лет десять пахали кое-как. Сеяли, что придётся. Рожь — реже. Потом — совсем перестали. Заросло бурьяном. — А в тридцать третьем году приехали люди с бумагами. Бурьян скосили. Землю выровняли. Поставили столбы. И панели. Синие. Двадцать гектаров. Солнечная станция «Ивашевская».
— Я знаю. Я видел.
— Видел, — кивнул Евсей. — А она — видела? Мухин ходил туда в Петров день. В прошлом году. Девяносто лет — ходил. Пешком. На автобусе до Ивашевки, а дальше — пешком, по жаре, три километра. Встал у забора. Забор — сетка, колючка, табличка: «Опасно для жизни». Постоял. — Евсей посмотрел в окно. — И её не было. Сказал Пахомычу потом — не вышла. Первый раз за шестьдесят девять лет.
Тишина в кухне.
Холодильник гудел. На улице Михеич шуршал газетой. Варя в тазу плескала водой.
— Она ушла, — сказал Никита. — С поля. Потому что поля нет.
— Не ушла, — сказал Евсей. — Ей уходить некуда. Она — поле. Полудница без поля — как я без печи был. Двести шестьдесят лет. — Она бродит. Два года. Вокруг станции. По ночам — спит в бурьяне у забора. Днём — ходит. Ищет. Рожь. Хоть колосок.
— А в Сызрань — почему?
Евсей посмотрел на него.
— Жара, — сказал он. — Тридцать пять. Сорок скоро. Такого лета сто лет не было. Она в такую жару — сильная. Как никогда. Её полдень — длинный. И она голодная. — Он помолчал. — Она пришла туда, где люди. Спрашивать.
— Что спрашивать?
— А то, что спрашивала всегда, — сказала Агриппина. — Своё. Про хлеб. Про поле. Про жатву. «Чей ты? Что сеешь? Что жнёшь? Где твоё поле?» — Она покачала головой. — А у вас, у городских, — что ответить? Вы хлеб в магазине берёте. В пакете. Нарезной. Вы поля не видели. Рожь от пшеницы не отличите.
— И они молчат, — сказал Никита.
— Молчат, — кивнул Евсей. — А кто молчит — того она забирает. В поле. В своё. Которого нет. Которое — только у неё в голове осталось. И у них — во сне.
— Она их… убивает?
Евсей долго молчал.
— Нет, — сказал он. — Не убивает. Она — не злая. Она — полевая. Она жнёт. — Он посмотрел на Никиту. — Раньше, в старину, — кто в полдень в поле работал, того полудница могла — серпом. И всё. Сразу. А эти — спят. Она их не жнёт. Она их — в снопы. Вяжет. Чтоб сохранить. Как Мухин ей обещал — рожь сохранить. Она — их сохраняет. По-своему.
— Сколько они так проспят?
Евсей не ответил.
Агриппина ответила за него.
— Пока она не уйдёт, — сказала она. — Или пока — не кончится полдень. Её полдень. — А полдень у полудницы кончается — на солнцеворот. На самый длинный день. Потом — на убыль. Потом она слабеет. И засыпает сама. До следующего лета.
— Двадцать первое июня, — сказал Никита.
— Двадцать первое.
— Это — шестнадцать дней.
— Шестнадцать, — сказал Евсей. — А в жару, Тарасов, человек без воды — сколько проживёт? Во сне? Под капельницей — дольше. Но — сколько?
Никита не знал.
— И сколько их будет — к двадцать первому? — спросил Евсей. — По одному в день? По два? По пять? Жара растёт. Она — растёт.
Никита посмотрел в окно.
Двор. Яблоня. Михеич в голубой шапке. Варя в тазу.
Термометр на заборе показывал плюс тридцать два. В шесть вечера.
— А если ответить? — спросил он. — Правильно? Что она тогда?
Евсей посмотрел на него. Долго.
— Мухин — ответил, — сказал он. — Семьдесят лет назад. И она его — отпустила. Семьдесят лет он с ней разговаривал. В Петров день. А сегодня он опять к ней вышел. Шляпу снял. Поклонился. И что-то ей сказал. — И она его забрала.
— Почему?
— Не знаю, — сказал Евсей. — Может, он ей сказал правду. Что поля больше нет. Что он не сохранил.
Никита закрыл глаза.
Перед глазами — латунное зеркальце. Огромное поле, до горизонта. Колосья по грудь. Молодой Тихон Ильич в соломенной шляпе — с колосом в ладони. И рядом — широкоскулая деревенская баба в белом. Улыбается.
«Я тебе, хозяйка, рожь сохраню. Пока живой — сохраню».
— Он не к ней вышел, — сказал Никита медленно. — Он — к ней ушёл. Сам. Туда. В поле. Где она — помнит.
Евсей не ответил.
Но Агриппина, рядом с ним, — кивнула.
Василиса Андреевна позвонила в девять вечера. По видеосвязи.
На экране — море. Синее, тёмное, вечернее. Пляж. Гаша на заднем плане — в панамке, по колено в воде, с лаптем в руке, пыталась поймать им краба. Егор Алексеевич — рядом с ней, держал за плечо. Алёша — на полотенце, с черепахами, смотрел на воду серьёзно.
— Как ты там? — спросила Василиса Андреевна. Загорелая. С облупившимся носом. Весёлая.
Никита посмотрел на неё.
На море за её спиной. На Гашу с лаптем. На Егора Алексеевича, который сейчас — впервые за восемь лет, Никита знал это от Модеста, — был в отпуске больше чем на пять дней подряд.
— Нормально, — сказал он.
— Модест — ест?
— Ест.
— Фрол Евсеич — ворчит?
— Ворчит.
— Клиенты?
Никита помолчал. Секунду.
— Двое, — сказал он. — Бабушка с давлением. И девушка с приворотом — я ей сказал, что приворотов не делаем, она ушла.
— Молодец, — сказала Василиса Андреевна. И засмеялась. — Видишь? Справляешься. Я так и знала.
— Справляюсь.
— Жарко у вас?
— Жарко. Тридцать два.
— У нас — двадцать восемь. И ветерок. — Она повернула телефон. Море. Закат. Чайки. — Красиво?
— Красиво, — сказал Никита.
— Ну, всё. Я завтра позвоню. Пока!
Экран погас.
Никита сидел на кухне. С телефоном в руке. С зелёной тетрадью на столе.
Модест на печи смотрел на него. Жёлтыми глазами.
— Ты ей не сказал, — сказал кот.
— Не сказал.
— Почему?
Никита долго молчал.
— Потому что она восемь лет не была в отпуске, — сказал он. — Потому что Егор Алексеевич восемь лет не был. Потому что Гаша первый раз видит море. — Он посмотрел на кота. — Потому что она мне оставила ключи. И сказала — справишься.
— А если не справишься?
— Тогда скажу, — сказал Никита. — Но сначала — попробую.
Модест смотрел на него.
Потом — медленно — моргнул. Один раз. По-кошачьи.
— Тарасов, — сказал он. — Ты дурак.
— Знаю.
— Хороший дурак. — Кот положил голову на лапы. — Агафья тоже такая была. В семьдесят втором. Я её помню. — Он закрыл глаза. — Ты Гроссбух открой. Семьдесят второй год. Июль. Там что-то было. Про жару. Я не помню что. Я тогда спал. Жарко было.
Никита открыл Гроссбух.
Агафьин. Огромный, тяжёлый, в кожаном переплёте, с медными уголками. Он стоял на полке в сенях, и Василиса Андреевна разрешила Никите его брать только при ней. Но сейчас её не было. А он был — на хозяйстве.
Семьдесят второй год.
Страницы — пожелтевшие, ломкие. Почерк — Агафьин, молодой ещё, круглый, с наклоном вправо. Чернилами. Фиолетовыми.
Январь. Февраль. Март. Клиенты. Испуги, зубы, сглазы, привороты-отвороты (с пометкой «отказала»).
Июнь.
Июль.
«14 июля 1972. Жара — 38. Торфяники под Сызранью горят. Дым.
Приходила Мухина Нина, жена агронома из «Красного пахаря». Просила за мужа. Говорит: ходит в поле в полдень, без шапки, стоит часами. Говорит — разговаривает с кем-то. Говорит — боится, что солнечный удар.
Поехала. Посмотрела.
Полудница. Ржаная. Старая. Добрая. Мухин её сторож — она его выбрала. Он ей пообещал что-то. Держит слово.
Сказала Нине — не трогай. Он не болен. Он — на службе.
Нина плакала. Потом — ничего. Поняла.
NB: Полудницу не прогонять. Никогда. Она — хлеб».
Никита перечитал три раза.
Потом нашёл ниже. Тем же почерком. Мелко. Другими чернилами — синими, позже. Приписка на полях.
«Если поле уйдёт — она пойдёт искать. Если придёт в город — не бегать от неё. Не прятаться. Ответить. Правду. Любую. Она отпускает тех, кто знает, где их поле. Даже если поле — не рожь.
Мальчишка Рябовых в 72-м ей сказал: «не знаю, где моё поле». Она его отпустила. Сказала — "найдёшь — придёшь, расскажешь"».
Никита сидел над Гроссбухом.
Долго.
Потом взял зелёную тетрадь. Переписал. Слово в слово.
Подчеркнул: «Даже если поле — не рожь».
Подчеркнул ещё раз.
Термометр на крыльце в десять вечера показывал плюс тридцать.
Ночь не принесла прохлады.
Глава 3. +33
Пятого июня, во вторник, в девять утра, Никита Тарасов вышел из дома с паспортом, двумя чёрными гелевыми ручками, бутылкой воды без этикетки и зелёной тетрадью, которую на экзамен проносить было нельзя и которую он собирался оставить в камере хранения у входа.
Мама провожала его до калитки.
Ирина Тарасова работала кассиром в «Пятёрочке» на Ульяновской, двенадцать часов через двенадцать, и сегодня у неё был выходной, который она взяла специально — поменялась с Наташей, отдала ей свою субботу. Она стояла у калитки в халате, с чашкой остывшего кофе, и смотрела на сына. Метр восемьдесят шесть. Очки. Рубашка — белая, выглаженная ею в шесть утра, потому что Никита сказал, что сам, а потом забыл.
— Воду взял?
— Взял.
— Паспорт?
— Взял.
— Шапку?
— Мам, какая шапка.
— Кепку, — поправилась Ирина. — От солнца. Тридцать три обещают. В полдень на улицу не выходи. Слышишь? Там по телевизору сказали — солнечные удары. Пятеро уже. В больнице. Спят.
Никита посмотрел на неё.
Она знала. Не про полудницу, конечно, — про ведьм. Два с половиной года знала, с того дня, когда он вернулся из подвала Спасской башни с Лихом на спине, и она приехала к Василисе на такси, и долго сидела на кухне, и смотрела на кота, и ничего не говорила, а потом сказала: «Ладно. Только чтобы уроки». Уроки он делал. Она больше не спрашивала. Но — знала.
— Я после экзамена в школе посижу, — сказал он. — До часу. Не пойду в полдень.
— Посиди, — сказала Ирина. И вдруг шагнула к нему. Обняла. Крепко. Неловко — она была ему по плечо, — чашка с кофе плеснула ему на рубашку. Кофе был холодный. — Ой. Господи. Рубашка.
— Ничего, мам.
— Пятно же.
— Ничего. Тёмное — не видно.
— Белая рубашка. Где ж тёмное.
Никита посмотрел на пятно. Коричневое. На белой ткани. На груди. Слева.
— Пусть будет, — сказал он. — На удачу.
Ирина смотрела на него. Потом засмеялась. Сквозь что-то, что было похоже на слёзы.
— Иди уже, — сказала она. — Удача.
Пункт проведения экзамена был в двадцать первой школе, на Монгоре. Новая, четырёхэтажная, огромная, стеклянная, с кондиционерами, с рамками металлоискателей на входе и с камерами в каждом углу. Одиннадцатиклассников со всего города свозили туда автобусами. Никита приехал сам — на маршрутке номер семь, в которой водитель, пожилой, усатый, всю дорогу молчал и смотрел в зеркало заднего вида на свою собственную улыбку, как будто проверял, на месте ли.
У входа — толпа. Двести человек. Родители, учителя, выпускники. Нервный смех. Последние повторения: «Как там пишется "в течение" — с "е" на конце?» Кто-то крестился. Кто-то жевал шоколадку, «для мозга». Кто-то стоял в наушниках, закрыв глаза.
Соня стояла у крыльца. В тени. Одна.
В белой блузке. С тёмными волосами, собранными в тугой хвост. С прозрачным пеналом в руке, в котором лежали ровно две ручки, паспорт и маленькая шоколадка «Алёнка». Смотрела в телефон. Губы шевелились — повторяла.
Никита подошёл.
— Привет.
Соня подняла голову. Улыбнулась — коротко, быстро, как улыбалась всегда, будто экономила.
— Привет, Тарасов. — Посмотрела на его рубашку. — У тебя пятно.
— Мама. Кофе. На удачу.
— На удачу, — повторила Соня. С сомнением. Как повторяют непроверенную гипотезу. — Ладно. Принято. — Помолчала. — Ты повторял «не» с причастиями?
— Повторял.
— А «н» и «нн» в кратких?
— Повторял.
— А… — Она замолчала. Посмотрела на него. — Ты нервничаешь?
— Нет.
— Врёшь. У тебя ухо красное. Левое. Ты, когда врёшь, — левое краснеет.
Никита потрогал ухо. Горячее.
— Это от жары.
— Правое — не красное.
Он не нашёлся, что ответить. Соня усмехнулась. И вдруг — неожиданно — протянула ему «Алёнку». Из пенала.
— На, — сказала она. — На удачу. Тоже. Мне — не надо, я химию сдаю четырнадцатого, мне сегодня — не главное.
— А тебе самой?
— Я после экзамена куплю, — сказала Соня. — Тут ларёк есть. За углом.
Никита взял шоколадку. Положил в нагрудный карман. Рядом с кофейным пятном.
— Соня, — сказал он. — После экзамена — не выходи. На улицу. Посиди в школе. До часу.
Соня посмотрела на него.
— Почему?
— Солнечные удары, — сказал Никита. — Пятеро уже. В полдень. Все — ровно в двенадцать.
— Я видела в новостях, — сказала Соня. — Это странно. Солнечный удар не наступает в определённую минуту. Это — накопительное. Гипертермия развивается постепенно, в зависимости от времени экспозиции, влажности, индивидуальной чувствительности. Не может быть, чтобы у пятерых разных людей — ровно в двенадцать ноль-ноль. Статистически…
— Соня.
— Что?
— Это не солнечный удар.
Соня замолчала.
Посмотрела на него. Внимательно. Как смотрела на задачу, которая не сходилась с ответом в конце учебника.
— Это — по твоей части? — спросила она. — По ведьминой?
— По моей, — сказал Никита.
Соня долго молчала.
— Ладно, — сказала она. — Посижу. До часу. — Помолчала. — Ты мне потом расскажешь?
— Расскажу.
— Всё?
— Всё, что знаю.
— Принято, — сказала Соня.
Двери открылись. Толпа качнулась к рамкам.
Сочинение Никита закончил в одиннадцать сорок две.
Он не собирался заканчивать рано. Он собирался сидеть до последней минуты, проверять, перепроверять, перечитывать. Но тема попалась — про память. «Какую роль играет память о прошлом в жизни человека?» И он писал — сорок минут, не отрываясь, — про Михеича, который полвека не верил в домовых, а теперь каждый вечер говорит печке «спокойной ночи». Не называя, конечно. «Один мой знакомый, пожилой человек…» Про голубую шапку. Про то, что память — это не то, что ты хранишь в голове, а то, что ты делаешь руками. Каждый день. Как ставишь чашку для того, кого не видишь.
Перечитал. Исправил две запятые. Сдал.
Организатор — молодая женщина в синей жилетке — посмотрела на часы. На него.
— Рано, — сказала она. — Ещё два часа.
— Я всё.
— Уверен?
— Уверен.
Она пожала плечами. Отметила в ведомости. Он вышел из аудитории.
В коридоре было прохладно. Кондиционер гудел. Никита постоял у окна. За окном — школьный двор. Футбольное поле с искусственной травой — ярко-зелёной, неестественной, как на картинке. Беговые дорожки. Турники. Сетка забора. И солнце — белое, огромное, неподвижное, — над всем этим.
Пустой двор. Никого.
Никита посмотрел на часы.
Одиннадцать сорок пять.
Он забрал из камеры хранения телефон, рюкзак, зелёную тетрадь. Сел на подоконник в холле. Открыл тетрадь.
«5 июня. 11:45. ППЭ, 21-я школа. Сочинение — сдал.
Жду до 13:00, как обещал маме и Соне.
Вопросы к П. (возможные): "чей ты", "что сеешь", "что жнёшь", "где твоё поле".
Ответы — ???»
Он смотрел на эти три вопросительных знака.
Он думал о них три дня. С того вечера, когда прочитал Агафьину приписку. «Она отпускает тех, кто знает, где их поле. Даже если поле — не рожь».
Где его поле?
Он не знал.
Физика? Он любил физику. Хотел поступать — в Самару, на физфак. Или в Москву, если баллов хватит. Но — поле ли это? Он не знал. Он любил физику, как любят хорошую книгу. Но книгу можно закрыть.
Ведовство? Он — ученик. Два с половиной года. Шесть тетрадей. Он уложил Лихо. Он первым прочитал про змея. Он умеет — ну, кое-что. Анчуток гонять свистом. Читать следы. Слушать Модеста. Но поле ли это? Василиса Андреевна видит нитки. Он — не видит. Он — записывает. Ведьма ли он? Или — так, секретарь при ведьме?
Соня?
Он закрыл тетрадь.
Соня — не поле. Соня — Казань. Двадцать девятое июня.
Часы на стене холла показывали одиннадцать пятьдесят восемь.
Он поднял голову. Посмотрел в окно.
На футбольном поле — на ярко-зелёной искусственной траве — кто-то стоял.
Девочка. Маленькая. Лет семи-восьми. В белом платье. Босиком. Она стояла посреди поля, спиной к школе, и смотрела в небо. Одна.
Никита вскочил.
Откуда? Двор был пустой. Ворота — закрыты: на время экзамена территория ППЭ охраняется, посторонних не пускают. Он сам видел, как охранник запирал калитку.
Девочка стояла на поле. Неподвижно.
Часы — одиннадцать пятьдесят девять.
Никита не думал. Бросил рюкзак на подоконник. Тетрадь — в карман. Выбежал. Через холл. Мимо охранника — тот крикнул что-то, Никита не расслышал. Через двери. На крыльцо.
Жара ударила в лицо. Как из открытой духовки.
Плюс тридцать три, сказало табло над входом.
Он сбежал с крыльца. Побежал через двор — к футбольному полю. К девочке.
— Эй! — крикнул он. — Эй, уйди оттуда! Иди в тень!
Девочка не обернулась.
Он перемахнул через низкий бортик. Выбежал на поле. Искусственная трава пружинила под ногами — горячая, как сковорода, Никита чувствовал жар через подошвы кроссовок.
До девочки — двадцать метров.
Пятнадцать.
Десять.
Полдень.
Звук выключился.
Никита остановился. Не сам — его остановило. Как будто воздух вокруг стал плотным, тягучим, как мёд. Он не мог сделать шага. Не мог крикнуть. Стоял посреди футбольного поля на ярко-зелёной траве и смотрел.
Девочка обернулась.
Медленно. Через плечо.
У неё не было лица. Белое сияние. Как от сварки.
А потом — она начала расти.
Никита смотрел. Не мог не смотреть. Девочка вытягивалась вверх — плавно, без рывков, как вытягивается тень на закате. Метр двадцать. Полтора. Два. Белое платье — стало длиннее, шире, грубее: холст, домотканый, подпоясанный красным. Волосы — светлые, длинные — потекли вниз, до пояса, до колен. В опущенной руке — из ниоткуда — появился серп.
Два с половиной метра.
Она стояла перед ним. Посреди футбольного поля двадцать первой школы. На искусственной траве. Под белым солнцем.
Полудница.
Сияние на месте лица — дрожало. Медленно гасло. И Никита увидел — как в латунном зеркальце, в больнице, — лицо. Широкоскулое. Загорелое. С морщинами у глаз. Немолодое. Деревенское.
Глаза у неё были — цвета ржи. Золотые. Выцветшие.
Она смотрела на него. Сверху вниз. Долго.
Потом — наклонилась. Как наклоняется высокий взрослый к маленькому ребёнку. Близко. Так близко, что Никита почувствовал её дыхание — горячее, сухое, пахнущее хлебом. Свежим. Ржаным. Только что из печи.
И спросила.
Голос — не громкий. Тихий. Хрипловатый. Как шорох колосьев под ветром.
— Где твоё поле?
Никита стоял.
Воздух — мёд. Солнце — белое. Трава под ногами — горячая. Серп — в метре от его шеи. Тупой. Щербатый.
Он думал три дня. У него не было ответа.
Где его поле?
Физика? Ведовство? Соня?
Он открыл рот.
И — сам не понял, как, — его рука сама полезла в карман. Достала тетрадь. Зелёную. Шестую. С надписью «НА ХОЗЯЙСТВЕ». С инструкциями про сметану, с белыми следами на Советской, с пятью спящими, с Агафьиной припиской, с тремя вопросительными знаками.
Он протянул её полуднице.
— Тут, — сказал Никита.
Голос был хриплый. Чужой.
— В тетради. Я — записываю. Всё. Что вижу. Что слышу. Что понимаю. И что не понимаю — тоже. — Он сглотнул. — Это — шестая. Было пять. Будут ещё. — Он смотрел на неё снизу вверх. — Я не знаю, где моё поле. Правда. Не знаю. Я — ищу. Вот — тут ищу.
Полудница смотрела на тетрадь.
Долго.
Потом протянула руку. Ту, что без серпа. Большую. Загорелую. С мозолями — Никита видел — на ладони, на пальцах, как у людей, которые всю жизнь держат серп и вяжут снопы.
Взяла тетрадь.
Открыла.
Никита не знал, умеет ли она читать. Наверное — нет. Наверное — ей не надо было уметь. Она смотрела на страницы — на его мелкий, аккуратный, почти чертёжный почерк, на столбики, на стрелки, на подчёркивания, — как смотрят на поле. На борозды. На ровные ряды.
Перевернула страницу. Ещё одну. Ещё.
Остановилась.
На странице, где было переписано из Гроссбуха: «Мальчишка Рябовых в 72-м ей сказал: "не знаю, где моё поле". Она его отпустила».
Полудница смотрела на эту строчку.
А потом — засмеялась.
Тихо. Хрипловато. Как шелестят колосья. Как будто вспомнила что-то очень давнее и очень хорошее.
Закрыла тетрадь. Протянула обратно.
Никита взял.
— Мало, — сказала полудница. Голосом-колосьями. — Тетрадь — мало. Тетрадь — это межа. Не поле. — Она выпрямилась. Во весь рост. Два с половиной метра. Серп в опущенной руке качнулся. — Ты знаешь, где межа. Не знаешь, где поле.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов