Книга Ведьма из Сызрани. Перепелка - читать онлайн бесплатно, автор Милана Панова. Cтраница 2
Ведьма из Сызрани. Перепелка
Ведьма из Сызрани. Перепелка
Оценить:

Рейтинг: 5

Ведьма из Сызрани. Перепелка

Вы должны понять.

Тысячу лет — оно не билось. Оно было. Оно лежало там, где ему положено, — орган, мышца, всё как у людей. Но не билось. Потому что смерть моя была не во мне. Она была на кончике иглы. В яйце. В утке, в зайце, в сундуке, на дубе — а потом в перепелиной скорлупе, в валенке, на печи, в Сызрани. А сердцу без смерти — незачем биться. Сердце бьётся, потому что считает. Сколько осталось. А мне считать было нечего.

Тысячу лет я жил в тишине. Внутри.

Я привык. Я не замечал. Как не замечают отсутствие звука, пока он не появится.

Тук. Тук. Тук.

Я снял рукавицу. Прижал ладонь к груди. Через пальто, через свитер — Таисья Ивановна вязала, — через рубашку.

Билось.

Под ладонью. Живое. Тёплое. Частое. Испуганное, мне показалось. Как бьётся у птицы, если взять её в руки.

Я стоял и слушал. Минуту. Две. Пять.

Потом пошёл в дом.

В доме у меня одно зеркало. В прихожей. Старое, в деревянной раме, с облезлой амальгамой по краям — от прежних хозяев. Я в него не смотрю. Тысячу лет не смотрю в зеркала. Мне незачем — там всегда одно и то же. Высокий. Чёрный. Худой. Лицо — без возраста. Глаза — без дна.

Я посмотрел.

Высокий. Худой. Чёрный — пальто, ушанка.

Я снял ушанку.

На висках — справа и слева — были седые пряди.

Две. Тонкие. Белые. Как иней на чёрной ветке.

Их не было вчера. Вчера я тоже не смотрел в зеркало, но я знаю — их не было. Тысячу лет — не было. Я не седел. Не морщинился. Не старел. Не менялся.

Я поднял руку. Тронул седую прядь пальцами.

Она была настоящая.

У моих ног, в прихожей, на половике, сидела кошка.

Рыжая. Одна.

Я её не назвал. Я — Таисья Ивановна смеётся — так и зову: «Рыжая». Она пришла в апреле тридцать третьего года. Сама. Котёнком. Тощая, облезлая, с оторванным ухом. Села на крыльце. Таисья Ивановна сказала: «Твоя, барин. Выбрала». Я сказал, что мне не нужна кошка. Таисья Ивановна сказала: «А ей — нужен ты. Спорить будешь, что ли?»

Я не стал спорить.

Два года и девять месяцев она живёт у меня. Спит на моей кровати. Ест из моей тарелки. Будит меня в пять утра, наступая лапой на лицо. Я пишу о ней Кругловой — один раз написал, открыткой, без обратного адреса. «Завёл. Одну. Рыжую. Пока — живая». Я тогда очень долго думал над последними двумя словами. Тысячу лет я ничего не заводил. Ничего живого. Живое — умирает. Я — нет. Я не хотел смотреть, как.

Рыжая сидела на половике и смотрела на меня.

Потом — подошла. Потёрлась о ногу. И легла. На мою ногу. Сверху. Как будто держала.

Я смотрел на неё.

— Рыжая, — сказал я. — У меня сердце бьётся.

Рыжая мурлыкнула.

— Ты понимаешь, что это значит?

Рыжая закрыла глаза.

Она понимала. Кошки всегда понимают. Это люди — тысячу лет не понимают.

Сердце билось.

А это значит — моя смерть больше не в яйце.

Она — где-то.

Она — живая.

Таисья Ивановна пришла в девять. Как всегда. С ведром молока — у неё корова, последняя на всю деревню, — и с хлебом в полотенце.

Постучала. Не дождалась ответа. Вошла.

Я сидел на кухне. За столом. Без пальто. Без ушанки. В свитере. С Рыжей на коленях. С ладонью на груди.

Таисья Ивановна посмотрела на меня. С порога.

Поставила ведро.

Подошла. Близко. Наклонилась. Посмотрела мне в лицо — внимательно, прищурившись, как смотрят на сеть, проверяя, где порвано.

Увидела седину.

— Ой, — сказала она. — Ой, барин. Это чего? Покрасился, что ли?

— Нет.

— А чего?

Я посмотрел на неё.

Таисья Ивановна знала. Не всё — но знала. Я ей сказал. В феврале прошлого года. Ночью. Шёл буран, у неё замёрзла труба, она пришла ко мне греться, и мы сидели у печи до утра, и она рассказывала про Степана, а я — про себя. Про тысячу лет. Про иглу. Про ломбард «Вечность» в Сызрани, в тридцать третьем, где я принимал в залог не кольца и не шубы, а то, что у людей внутри: умения, смех, терпение, голоса. Про то, как у тамошнего кота-фамильяра я взял голос, а тамошняя ведьма со своей Верховной меня прижали — так, что я закрыл лавку и уехал сюда, на край земли. Про голоса, которые я брал в залог у людей все эти века, — теноров, басов, баритонов, знаменитых и безвестных, — потому что своего голоса у меня не было. Про то, что я не могу умереть.

Она слушала. Не перебивала. Курила.

Когда я закончил — она долго молчала. Потом сказала:

— Ну и жил бы. Чего ты?

Я не понял.

— Жил бы, — сказала Таисья Ивановна. — Тысячу лет. Чего ты всё — «не могу умереть, не могу умереть». Ну не можешь — и не надо. Живи. Дрова коли. Кошку корми. — Она затушила папиросу. — Степан мой — мог. Умереть. Взял да умер. На тоне. В сорок восемь лет. Это — лучше, что ли? Мне — лучше?

Я тогда ничего не ответил.

Потом думал. Год.

— Таисья, — сказал я сейчас. — У меня сердце бьётся.

Таисья Ивановна смотрела на меня.

— Бьётся, — повторила она.

— Первый раз за тысячу лет. Сегодня. В шесть сорок. — Я снял её руку с края стола. Красную, обветренную, с распухшими суставами. Положил себе на грудь. Под свитер. На рубашку. — Слышишь?

Она держала руку у меня на груди.

Долго.

Её ладонь была шершавая. Горячая. Тяжёлая. Я чувствовал её сквозь рубашку — каждый палец, каждую мозоль.

— Бьётся, — сказала Таисья Ивановна. Тихо. — Быстро как. Как у воробья.

— Это значит, что моя смерть — родилась, — сказал я. — Она была в яйце. В Сызрани. А теперь — родилась. — Я помолчал. — Я не знаю, что это значит. Я никогда не слышал, чтобы такое… Яйцо — это тюрьма. Скорлупа. Тысячу лет — скорлупа. — Я смотрел на неё. — А теперь — нет скорлупы. Теперь она — где-то. Живая. Бегает. Дышит. И у меня — бьётся сердце. Потому что считает.

— Чего считает?

— Сколько мне осталось.

Таисья Ивановна не убирала руку.

— А сколько?

— Не знаю, — сказал я. Это была правда. Первый раз за тысячу лет я не знал, сколько мне осталось. — Может — столько, сколько ей. Птице. Если она — птица. Перепёлке — года три, кажется. Четыре. — Я помолчал. — А может — меньше. Если её съест кошка. Если она замёрзнет. Сейчас — январь. В Сызрани — минус двадцать. Она — только родилась. Голая, наверное. Мокрая.

Таисья Ивановна молчала.

— А может, — сказал я, — больше. Я не знаю, Таисья. Я ничего не знаю. Я тысячу лет всё знал. А сейчас — ничего.

Таисья Ивановна убрала руку.

Выпрямилась. Посмотрела на меня. Сверху вниз.

Потом — пошла к печи. Открыла заслонку. Посмотрела на огонь. Подкинула два полена — тех, что я наколол до шести сорок.

Закрыла заслонку.

Обернулась.

— Ну и чего ты сидишь? — сказала она.

— Что?

— Чего сидишь, говорю? — Таисья Ивановна вытерла руки о передник. — Смерть у него родилась. Бегает где-то. Голая. Мокрая. В мороз. А он — сидит. Кошку гладит. — Она покачала головой. — Ехать надо, барин. В Сызрань эту твою. Искать.

— Зачем?

Таисья Ивановна посмотрела на меня. Как на дурака. С жалостью и раздражением.

— А затем, — сказала она, — что если она там замёрзнет — ты тут упадёшь. У колоды. С топором. И будешь лежать, пока я в девять с молоком не приду. — Мне это — надо, что ли? Второй раз — надо?

Я смотрел на неё.

— Степана я не нашла, — сказала Таисья Ивановна. Тихо. Ровно. — Три дня искали. Всей деревней. По берегу. На лодках. Не нашли. Море не отдало. — Она смотрела в окно. На серое предрассветное море. — Я его не хоронила. Ни разу. Пустую могилу на кладбище — с крестом, а там никого. Я двадцать лет хожу к пустой могиле.

Рыжая на моих коленях открыла глаза.

— Так что ехать надо, — сказала Таисья Ивановна. — Искать. Пока живая. — Она посмотрела на меня. — И я с тобой.

— Таисья.

— Чего?

— Это — Сызрань. Две тысячи километров. Поезд — двое суток. Через Москву.

— Ну и что, — сказала Таисья Ивановна. — Я в Москве была. В восемьдесят девятом. На ВДНХ. Видела фонтан «Дружба народов». — Она сняла передник. — Корову — Нюрке оставлю. Нюрка подоит.

— Зачем тебе?

Таисья Ивановна остановилась. С передником в руках. Посмотрела на меня.

— А затем, — сказала она, — что я тебя три недели колоть дрова учила, барин. Два года кормлю. Шапку тебе подарила. Свитер связала. — Она сложила передник. Аккуратно. Вчетверо. — Человеком тебя сделала. Своими руками. — Мне что, своё — бросать? В Сызрань одного отпускать? Где ты там опять — в склеп?

Я не ответил.

Я не знал, что ответить.

Тысячу лет я знал, что отвечать. Всем. Всегда. У меня было тысячу голосов в залоге — я мог ответить любым. Басом. Тенором. Баритоном. Шёпотом.

А сейчас — своим — не знал.

Сердце билось. Тук. Тук. Тук.

— Таисья, — сказал я.

— Ну?

— Я не умею — со своими.

Таисья Ивановна посмотрела на меня.

Потом — подошла. Наклонилась. И поцеловала меня в лоб. Сухими, обветренными губами. Быстро. Как целуют ребёнка перед школой.

— Научишься, — сказала она. — Дрова ж научился колоть.

Выехали в тот же день.

Автобус до Умбы — в два. От Умбы до Кандалакши — маршрутка, три часа по зимнику. От Кандалакши — поезд на Москву, в девятнадцать сорок. Плацкарт. Боковые места — других не было, рождественские праздники. Москва — девятого, утром. С Казанского вокзала — вечерним на Сызрань. Сызрань — десятого, в шесть утра.

Таисья Ивановна собрала сумку за двадцать минут. Клетчатую. Огромную. В сумке — свитера, шерстяные носки, сало, хлеб, сушёная треска, банка морошкового варенья, «Беломор» — три блока — и маленькая иконка Николы Угодника, обёрнутая в носовой платок.

Я собрал чемодан. Маленький. Кожаный. Старый. Внутри — пальто, пенсне в футляре, две рубашки, книга. Одна. Тысячу лет я вожу её с собой. Не скажу какая.

Рыжую — в корзинку. Таисья Ивановна дала. Плетёную, из ивы. С крышкой. Выстлала соломой. Старой, с сеновала.

Рыжая залезла сама. Свернулась. Закрыла глаза.

В плацкарте было душно. Пахло курицей, лапшой быстрого приготовления, мокрыми валенками и чужими носками. На верхней полке напротив храпел вахтовик с Ковдора. Внизу — мать с двумя детьми ехала к бабушке в Тверь, и дети всю ночь спорили, кому достанется верхняя полка.

Таисья Ивановна сидела у окна. Смотрела на снег. На ели. На тёмные полустанки, проносившиеся мимо.

Я сидел рядом.

Корзинка с Рыжей — у меня на коленях.

Сердце билось.

Тук. Тук. Тук.

Где-то там — за двумя тысячами километров, за Москвой, за Волгой, — в Сызрани, в зимней ночи, — бегало что-то маленькое, тёплое, живое. С моей смертью внутри.

Я не знал, где оно.

Я не знал, живо ли оно ещё.

Я знал только — что если сердце бьётся, значит — живо.

Ночью, где-то под Петрозаводском, Таисья Ивановна уснула. Сидя. Прислонившись к стенке купе. С открытым ртом. С иконкой в кулаке.

Я смотрел на неё.

На седые, коротко стриженные волосы. На красные руки. На морщины у глаз — от ветра, от моря, от двадцати лет у пустой могилы.

Потом, очень осторожно, чтобы не разбудить, — снял своё пальто. Чёрное. Тысячелетнее. Укрыл её.

Она не проснулась.

Только — во сне — подтянула пальто к подбородку. И пробормотала что-то. Поморское. Неразборчивое. Мне показалось — «Стёпа». Мне показалось — нет, не «Стёпа». Мне показалось — что-то другое.

Я не разобрал.

Сердце — билось.

Я сидел в рубашке. В плацкарте. В холоде — в поезде было холодно, проводница экономила уголь.

И впервые за тысячу лет — мёрз.

Это было ужасно.

Это было — прекрасно.

Глава 3. Гаша. Рождество

Меня зовут Агафья Егоровна Шмелёва, мне семь лет и десять месяцев, и я вижу нитки.

Это не хвастаюсь. Это просто так есть. Как у Феди Рыжикова есть веснушки. Он же не хвастается. Он их даже не любит. Он говорит, что они как будто его кто-то сверху посыпал корицей и забыл.

Нитки — они между всеми. Между мамой и папой — толстая, синяя, как канат на школьном физкультурном. Между мной и Алёшей — серебряная и короткая, потому что мы всегда рядом. Между Модестом и Фролом Евсеичем — серая и вся в узелках, потому что они ругаются. Между Никитой и Соней — голубая. Раньше была тоненькая, как у паучка. Теперь — толстая, как шнурок от кроссовок. Я им не говорю. Мама сказала — не надо. Сказала — когда люди сами не видят, им лучше не говорить, а то они начинают смотреть на нитку, а не друг на друга.

Если нахмуриться — ниток меньше. Это меня бабушка Дуня научила. Она умерла. Давно, мне четыре было. Но я помню, как она мне палец на лоб положила. Вот сюда. Между бровями. И сказала — «твоё».

В Рождество я проснулась от того, что Модест орал.

Не мяукал — орал. На всю кухню. Я никогда не слышала, чтобы Модест орал. Он обычно говорит тихо и противно, как наша завуч Ирина Валерьевна, когда кто-то бегает по коридору.

А тут — орал.

— Где?! — орал Модест. — Я спрашиваю — где?! Ты сидел рядом! Ты сидел рядом, старый пень, и не видел?!

— Не ори на меня! — орал Фрол Евсеич. — Я не спал! Я глаз не сомкнул! Я с него глаз не спускал!

— А он где?!

— В трубу ушёл!

— Птенец?! В трубу?! Сутки от роду?!

— Я видел, как он лез! Я его — за хвост! А он — фррр! И нету!

— У перепелят нет хвостов!

— Значит — за что-то ещё!

Я слезла с кровати. С верхней. В пижаме. Алёша внизу уже не спал — сидел на кровати, с Аполлинарием на коленях, и смотрел на дверь.

— Что там? — спросила я.

— Перепёлка сбежала, — сказал Алёша.

— Какая перепёлка?

Алёша посмотрел на меня.

— Из валенка, — сказал он. — Дом мне сказал. Ночью. Я слышал, как она вылупилась. В четыре. Она — пищала.

Я пошла на кухню.

На кухне был — бедлам. Это бабушка Зина так говорит, когда в классе все бегают. Бедлам.

Модест стоял на шестке. Весь взъерошенный. Хвост — как ёршик для бутылок. Лапы — розовые, распухшие, обмотанные бинтом. Фрол Евсеич — на полу, у печки. Тоже взъерошенный. С моим носком в руке. Розовым. Новогодним. Из комплекта, который мне бабушка Зина подарила, — там было пять пар, все розовые, с разными зверями.

Устя — за печкой. Высунувшись.

Луи — на подоконнике. В рыжем свитере. Смотрел в окно.

Мама — у плиты. В халате. С телефоном. Звонила кому-то. Папа — рядом. В трусах и в майке. С кофе. Смотрел на маму.

— Не отвечает, — сказала мама. — Номер не существует.

— А какой номер-то? — спросил папа.

— Ломбарда. «Вечности». Там на вывеске был. Я сфотографировала тогда. — Мама положила телефон. — Номер не существует.

— Значит, нету у него телефона.

— Значит, нету. — Мама повернулась. Увидела меня. — Гаша. Ты чего встала?

— Модест орал.

— Модест не орал, — сказал Модест с шестка. — Модест выражал обеспокоенность.

— Ты орал, — сказала я. — Как Ирина Валерьевна.

Модест посмотрел на меня. Очень долго. Как будто хотел что-нибудь сказать противное. Но не сказал.

— Мам, — сказала я. — А какая перепёлка?

Мама рассказала.

Про валенок. Про яйцо. Про иглу. Я это всё знала — ну, почти, — мне Алёша рассказывал, он всё помнит, даже то, что было, когда мы маленькие были. Но я не знала, что игла — это смерть. Настоящая. Кощеева. И что если перепёлка умрёт — то и он.

Я помнила Кощея. Немножко. Мне пять было. Он был — высокий. Чёрный. С очками на носу без дужек. И пах — пылью. Как бабушкин сундук. Он один раз на меня посмотрел, в ломбарде, когда мама меня туда взяла, — и я спряталась за маму. Потому что от него ниток не было. Совсем. Ни одной. Ни к кому. Как будто он — не человек, а фотография человека.

— А он — где? — спросила я.

— На Белом море, — сказала мама. — В Поморье. Далеко.

— А он знает?

Мама посмотрела на меня. Потом на Модеста. Потом — в окно.

— Наверное, знает, — сказала она. — Если у него — сердце.

Я не поняла.

Но мама больше ничего не сказала. Она стала одеваться. Быстро. Папа — тоже. Мама сказала — надо искать. По городу. Сейчас. Пока не замёрзла. Минус двадцать.

А нам с Алёшей сказала — сидеть дома. С Фролом Евсеичем.

Я не стала спорить. Я знала, что она скажет «сидеть дома», ещё до того, как она сказала. Мама всегда так говорит, когда страшно.

Но я — нахмурилась.

И посмотрела.

Не на маму. Не на папу. Не на Модеста.

На трубу.

Ну — на печь. Туда, где Фрол Евсеич сказал, что перепёлка ушла в трубу.

И увидела.

Из трубы — изнутри, из печки, через кирпичи, через потолок, — тянулась нитка.

Чёрная.

Не как у всех. У всех нитки — цветные. Или серые, если человек грустный. Или бледные, если давно не виделись. Но не чёрные. Чёрных я не видела никогда. Ни разу.

Эта была — чёрная. Тоненькая. Тоньше всех. Как волос. Как паутинка. И блестела. Как будто мокрая. Как будто железная.

Она шла из трубы — вверх. Через крышу. Наружу. И я, нахмурившись ещё сильнее, — так, что заболел лоб, — проследила, куда.

На улицу. Через двор. Через забор. Через Верхне-Кирпичную. Через крыши. На север. Далеко.

И там — где-то очень далеко, так далеко, что я почти не видела, — она кончалась. В ком-то.

Я не знала в ком.

Но я знала, что этот кто-то — едет. Сюда. Потому что нитка — двигалась. Медленно. Чуть-чуть. Как леска, когда папа сматывает удочку.

— Мам, — сказала я.

Мама уже стояла у двери. В куртке. В шапке.

— Что, зайка?

— Нитка, — сказала я. — Чёрная. Из трубы. На север.

Мама остановилась.

— Какая нитка?

— От перепёлки, — сказала я. — К кому-то. Далеко. Он едет. Нитка — сматывается.

Мама смотрела на меня. Долго. Потом повернула внутри себя ручку — я видела, как у неё становятся другие глаза, когда она поворачивает. Посмотрела на трубу.

— Не вижу, — сказала она. — Гаша. Я — не вижу.

— Она тонкая.

— Я и тонкие вижу.

— Эта — тоньше.

Мама подошла ко мне. Присела. Посмотрела мне в глаза.

— Гаша, — сказала она. — Ты можешь — по ней пройти? По нитке? Где перепёлка сейчас?

Я подумала.

— Могу, — сказала я. — Если нахмурюсь. Если сильно-сильно.

— Голова будет болеть.

— Пусть.

Мама смотрела на меня. Потом — на папу.

Папа пожал плечами.

— Ты сама говорила, — сказал папа, — когда зовут — надо идти.

— Её не зовут.

— Её — перепёлка зовёт, — сказал папа. — По нитке. — Он подумал. — Ну, или Кощей. Какая разница.

Мама вздохнула.

— Одевайся, — сказала она мне. — Тепло. Две пары носков.

— Розовые?

— Любые.

Мы шли по нитке.

Я — впереди. Нахмуренная. Мама — сзади. Держала меня за капюшон. Папа — ещё сзади. С термосом. Модест — у папы на руках. Модест сказал, что пойдёт, а мама сказала — у тебя лапы, а Модест сказал — у меня совесть, а папа сказал — я его понесу, и взял. Модест не возражал. Он вообще в то утро ни разу ни на что не возразил.

Алёша остался дома. С Фролом Евсеичем и Устей. Сказал — «я дом послушаю, вдруг она вернётся».

Нитка шла по крышам.

Это было трудно. Потому что я по крышам не могу, а нитка — может. Она шла по коньку нашего дома, потом прыгала на крышу бани, потом — на забор, потом — через улицу — на крышу Синицыных, потом — на крышу нового русского, который с собакой. Собака — Барон — увидела нас и заорала. Модест на папиных руках сказал «тьфу», но тихо.

Я шла по земле. Под ниткой. Задрав голову. Мама держала меня за капюшон, чтобы я не врезалась в столб.

Нитка вела вниз. К Нижне-Кирпичной. Потом — по Нижне-Кирпичной. Потом — на Ульяновскую.

На Ульяновской мы встретили Никиту.

Он шёл от «Пятёрочки». С пакетом. В куртке, в шапке, в очках — очки запотели от мороза, он ничего не видел. И с Соней. Соня несла второй пакет. Они на каникулы приехали, из Казани, четвёртого. Мама сказала — до одиннадцатого.

— Василиса Андреевна? — Никита снял очки. Протёр. — Вы куда?

Мама сказала — коротко. Валенок. Яйцо. Перепёлка. Нитка.

Никита посмотрел на меня.

На мою нахмуренную голову. Задранную.

— Где она? — спросил он. — Нитка?

Я показала. Вверх. На крышу «Пятёрочки». Нитка шла по козырьку, по вывеске, по трубе вентиляции — дальше.

Никита посмотрел. Ничего не увидел — он ниток не видит. Но достал из кармана тетрадь. Синюю. Седьмую. И ручку. И записал. Прямо на морозе.

— Направление? — спросил он.

Я подумала.

— Туда, — сказала я. Показала.

Никита посмотрел. Подумал.

— Север-северо-запад, — сказал он. — К вокзалу.

Соня посмотрела на него. Потом на меня.

— К вокзалу? — сказала она. — Перепёлка? Зачем перепёлке — на вокзал?

Никто не знал.

Нитка вела к вокзалу.

Сызрань-1. Старое здание. Жёлтое. С часами на башенке. С колоннами. На площади перед вокзалом — ёлка. Большая. В лампочках. Рождество же.

Нитка шла — по ёлке. Вверх. Через лампочки. Через звезду на макушке. Потом — вниз. По проводам. К вокзалу. Под козырёк. К дверям.

В вокзал.

Мы вошли.

Внутри — тепло. Пахло кофе из автомата, мокрыми куртками, хлоркой. Народу — мало. Утро Рождества. Две бабушки на скамейке с сумками. Мужик с рюкзаком спит, накрыв лицо шапкой. Тётя в окошке кассы. Полицейский у рамки — папа ему кивнул, тот кивнул в ответ, — молодой, с телефоном.

Нитка шла — через зал. Под скамейками. К дальней стене. Где большое окно — на перрон. На пути.

На север.

Я пошла.

Нахмуренная. Голова уже болела — как будто туда положили камень. Но я шла.

Под последней скамейкой. У самого окна. Там, где из батареи дует тёплый воздух, и где кто-то уронил булку — полбулки, с маком, — и она лежала на полу, вся в крошках.

Сидела перепёлка.

Маленькая. Как орех. Серая с коричневым. В пуху — уже не мокрая, высохла, пушистая. На тонких ножках. Клевала булку. Клюв — тук-тук-тук — быстро-быстро. Крошки разлетались.

Клевала. Поднимала голову. Смотрела на окно. На пути. На север.

Клевала опять.

Я присела на корточки.

Перепёлка подняла голову. Посмотрела на меня.

Глаза — чёрные. Как бусины. Как у Аполлинария, только маленькие.

И внутри неё — я видела, нахмуренная, — внутри, в серединке, где сердце, — блестело. Чёрное. Тонкое. Острое. Как иголка, которую мама вдевает в нитку, когда пришивает мне пуговицу.

От иголки — нитка. Чёрная. Через окно. На север.

Натянутая. Дрожащая. Как струна на гитаре у Кузьмичёва.

— Привет, — сказала я перепёлке.

Перепёлка смотрела.

— Ты — к нему хочешь? — спросила я. — На север?

Перепёлка не ответила. Перепёлки не разговаривают. Я знаю. Модест говорит, Луи говорит, Карл у Риммы Гареевны говорит, а перепёлки — нет.

Но она — пискнула.

Тихо. Тоненько.

Я сняла варежку. Красную. Бабушка Пелагея вязала.

Протянула руку. Ладонью вверх. На пол. Рядом с булкой.

Перепёлка посмотрела на мою ладонь.

Потом — на булку.

Потом — опять на ладонь.

И — шагнула. Тонкими ножками. Три шажка. На мою ладонь.

Она была лёгкая-лёгкая. Как пёрышко. Как будто ничего нет. И тёплая. И — я чувствовала ладонью — внутри у неё билось сердечко. Быстро-быстро. Как часики у бабушки Зины, которые на руке.

И глубже — холодное.

Я прижала её к себе. Осторожно. К куртке.

Мама присела рядом. Посмотрела. Не сказала ничего. Только погладила меня по голове. По шапке.

Папа подошёл с Модестом на руках.

Модест посмотрел на перепёлку. У меня на ладони.

Долго.

— Живая, — сказал он. Мне. Тихо.

— Живая, — сказала я.

Модест закрыл глаза. И — я видела — у него опустились плечи. Как будто он долго нёс что-то тяжёлое и наконец поставил.

Никита стоял рядом. С тетрадью. Записывал.

Соня стояла рядом с Никитой. Смотрела на перепёлку.

— Она клевала булку, — сказала Соня. — С маком. И смотрела в окно. На пути. — Она хотела — на поезд?

— На север, — сказала я. — К нему. По нитке.

Соня посмотрела на меня. Потом на Никиту.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:

Всего 10 форматов