
Комментарий от Райны
«В чате канала „Шивайя Намаха“ я узнала, что Шиванги пишет книги: о себе, о школе Кимнаро, о событиях в её жизни. Через книги стала проникать всё глубже, начала узнавать особенности героев этих рассказов. Читала постоянно, ночами, когда было свободное время. Мне показалось, что, прочитав книгу 6 „Школа Кимнаро“, я будто бы знала всех. И очень сильно жаждала встречи с ними: мне с каждой из них хотелось поболтать, узнать, просто увидеть их лица, глаза. Наступил тот час: я увидела их уже у поезда в Лоустоуне. Встреча была „жаркой“. Приехав домой к Шиванги, мы просто были одной семьёй, одним целым. Было ощущение, что я встретила родные души, которых, когда‑то знала ранее».
Глава 6. Ом Шри Ганеша
19 июня 2025 года, 11 часов. Воздух звенел от предвкушения — будто сам день был натянутой струной, и достаточно было лёгкого касания, чтобы он запел.
— Ну что, Райна, нам пора ехать за девчонками на вокзал!
Мы все сидели на крыльце, будто боялись расплескать это чувство, пока не наступит нужный час. Тени от крыши ложились на ступеньки ровными полосами, как отметки времени, и каждая из них казалась вехой на пути к чему‑то большому.
— Поехали, Шиванги! — Райна вскочила со ступенек, и в этом порыве было столько жизни, что даже утренняя сонливость будто стряхнулась с нас, как пыль с одежды.
Рим пошёл открывать ворота. Мы сели в машину, я завела дизельный движок Гаруды — он отозвался низким, уверенным рокотом, будто и сам знал: сегодня не просто поездка, сегодня начало пути. Мы тронулись, и за воротами, со стороны своего дома, нам навстречу шла Виджая — она направлялась к своему автомобилю. Она и Ревати тоже приняли участие во встрече наших девчонок.

На трёх машинах мы приехали на вокзал, припарковались и вчетвером пошли вперёд — как маленький отряд, которому поручили самое важное дело: вернуть всех домой, собрать разлетевшиеся части в одно целое.
Для меня это была встреча века. Брахмани, Нараянги, Шанти, Рукмини, Ульяна, Мангал — я шла по перрону и видела их издалека. Их вагон стоял в самом конце поезда, в его хвосте, будто специально прятал их от чужих глаз до этого самого момента. Они уже стояли на улице, вокруг них высились огромные сумки, а розовые косички Ульяны светились на солнце, как маячки. Мы быстрым шагом шли в их сторону.
— Привет! — я не могла передать ни словами, ни объятиями ту радость, что переполняла меня, она просто переливалась через край и растекалась вокруг. — Девчонки, знакомьтесь: это Ревати, Виджая, Райна. Наконец‑то теперь вы все знаете, как они выглядят. Давайте сумки. Поедемте домой, а там уже все наобнимаемся и наговоримся.
Ревати, Виджая и Райна тут же подхватили сумки — каждая взяла по одной, что‑то взяла и я. В этой суете, в этом торопливом движении было столько тепла, что даже тяжесть багажа казалась не грузом, а знаком: мы несём не просто вещи, мы несём начало общего дела. Спешно мы вышли с вокзала, разместились в трёх машинах и помчались в сторону дома, где нас ждали Мангалам, Дарма и Рим.
Подъезжая ближе к домам Ревати и Виджаи — они живут на одной улице с моим домом, — мы начали сигналить, громко, радостно, подобно свадебной примете: пусть весь мир знает, что сегодня случилось что‑то хорошее. Мангалам, Дарма и Рим, услышав сигналы, вышли на улицу и открыли ворота.
Это встреча века! Мы так давно не виделись и не собирались таким дорогим составом. И именно идея подъёма в горы, строительства ступы в горах дала нам не только возможность совместного путешествия — она дала саму эту встречу, когда каждый человек на своём месте, и пазл наконец складывается.
Суета, нас много, и хочется поговорить отдельно с каждым, обнять, заглянуть в глаза, убедиться, что все здесь, все настоящие. Кто‑то пошёл купаться, кто‑то — есть. Рим и Дарма держались вместе на кухне — они были сторонними наблюдателями этого грандиозного события, но в их спокойных взглядах читалось: они тоже чувствуют, как сегодня воздух гуще обычного, как день стал шире.
— Девчонки, нам надо провести Ягью Ганеше и выезжать в сторону Бабук Аула, — я собрала всех взглядом, и разговоры стихли, как ветер перед грозой.
— Серго сказал, что он уже спустил лошадей и ожидает нас. Надо только в магазин съездить: он попросил привезти ему сигарет и хлеба, — сообщила Брахмани, и даже эта бытовая деталь прозвучала как часть большого плана, как последний штрих перед стартом.
Все двигались слаженно, будто мы годами репетировали этот момент. Нараянги готовилась вести Ягью: выкладывала дровишки ровными рядами, как ноты в мелодии.

Виджая смешивала крупы с кунжутом и куркумой, и пряный запах кружился в воздухе, обещая защиту и силу. А все остальные выносили на больших золотых тарелках подношения и выставляли их вокруг Шивалингама. Образ Ганеши в сверкающих на солнце разноцветных бусинах смотрел на нас, стоя рядом с Шивалингамом, — и казалось, что он не просто наблюдает, а уже участвует в нашем деле.
— Ну что, все готовы? — спросила я, когда девчонки расселись вокруг Нараянги, и тишина стала такой плотной, что в ней можно было услышать собственное сердце.
— Готовы! — ответили они, и этот хор голосов прозвучал как клятва.
И тогда я затрубила в конх. Три затяжных гудка разлетелись над двором, над крышами, над улицами, будто звали не только богов, но и саму дорогу открыть нам путь.

Нараянги совершила обряды и начала читать мантру:
— Ом Шри Ганеша Бхайрава Кала Хом. Ом Шри Ганеша Бхайрава Кала Хом.
Мы обратились к Ганеше в трёх его формах — чтобы он убрал все препятствия, чтобы он дал нам силу видеть ясно, чтобы он защитил нас на каждом шаге. Мы читали мантру, и даже соседи не включили музыку, хотя некоторые из них вполне могли так поступить. Может, они просто наблюдали за нами со своих дворов, а может, и сами почувствовали: сегодня нельзя шуметь, сегодня нужно дать тишине место.
— Ом Шри Ганеша Бхайрава Кала Хом, — вслух, как и все присутствующие, много раз повторяла я, а в голове и сердце обращалась к Ганеше с самой своей болью:
«О, Шри Ганеша! Я испытываю такую сильную боль в сердце, уходя впервые в жизни надолго из дома и из семьи. Мне так больно и грустно, что я расстаюсь со своей младшей дочкой, к которой я так привязана. Я осознаю эту привязанность. Она душит и меня, и ребёнка. Я прошу тебя, Ганеша, освободи нас всех в семье от привязанности и от страданий, будучи в разлуке друг от друга. Мне так тяжело на сердце, потому что меня душит тоска, хотя я ещё не покинула дом. Помоги нам, помоги мне преодолеть это!»
И вдруг стало мне на сердце легко‑легко, хорошо‑хорошо, тихо‑тихо. Будто чья‑то большая тёплая ладонь легла на грудь и убрала тяжесть, которую я носила столько дней. Тоска не исчезла совсем — она просто перестала быть ножом, а стала тенью, которая не мешает идти.

Комментарий от Мангалам
«Мы так долго к этому готовились, и вот они приехали — энгельсские девочки. Не ожидала от себя такого, но на глазах слёзы, как будто наконец‑то дождалась самых близких людей. Было очень приятно хлопотать вокруг них. Столько шума, восторга, радости наш дом ещё не видел.
Это удивительное чувство родства. Первой приехала Райна — незнакомая девочка. Она, видимо, немного переживала, как её встретят. Но она сразу понравилась своим спокойствием. В ней не было стремления понравиться — и именно поэтому она понравилась.
Наш бедный маленький дом: нас, членов семьи, — четверо, двое сочинцев — Рома и Дарма, приехавшие накануне, Райна и семеро энгельситов. Как он нас всех уместил? Но смог. И, странно, но мне не было тесно — было комфортно
Утро, подготовка к Ягье. Потом сама Ягья, немного сумбурно, но и она закончилась. Сборы для подъёма на Фишт. Пришли машины, стали грузить вещи, чуть не забыли доски. И вот все закончилось, уехали и тишина, но не пустота, а передышка в семь дней, когда они вернутся. Интересно все ли «выживут», я не в физическом плане, а в духовном. Каким он будет результат этого подъема?»

Глава 7. Модага
Два года тому назад я увидела образ Нараяны. Он стоял передо мной — не как фигура из плоти, а как свет, очерченный тенью.
— Ты готова? — спросил он, и в этом вопросе не было ни упрёка, ни спешки — только спокойная ясность, от которой становилось холодно и одновременно страшно.
Я поняла, о чём он спрашивал меня: о моём согласии на просветление и освобождение от ума, на выход из той сети, что мы сами ткём из страхов и привязанностей. И я испугалась — так сильно, что голос мой дрогнул, а в груди всё сжалось.
— Дай мне ещё год, Нараяна! Ещё год побыть со своей младшей дочкой, Моданикей! — выпалила я, будто этот год мог стать щитом между мной и тем, что ждало впереди.
Он улыбнулся — не снисходительно, а с той тихой добротой, с которой боги смотрят на человеческие слабости, не отвергая их, а принимая как часть пути.
— Хорошо! — сказал он и исчез, растворившись в воздухе, как утренний туман под солнцем.
Позже я осознала, что именно он мне показал: путы, что связывают нас, — в виде бесконечного кишечника, тонкой, извилистой нити, которая опутывает каждого, сплетая нас друг с другом в единую, дышащую сеть. Мы все как будто обмотаны ею и связаны между собой, и каждая привязанность — это узел, который одновременно держит и ранит. Я цеплялась за эти узлы, потому что они были моими: в них жила любовь, в них жило материнство, в них жила сама моя суть. И мысль о том, чтобы освободиться от этого, казалась мне не освобождением, а предательством.
Прошёл не год, а два. И час икс настал.
Я сижу на своём диване, и тишина в комнате становится почти осязаемой. За окном шумит привычный мир, но здесь, внутри, всё замерло. Я осознаю: через три дня я отправлюсь надолго в горы, в практику отшельничества, туда, где слова теряют вес, а чувства становятся камнями, которые нужно нести.
В глазах появилось напряжение, давление — будто сама реальность пыталась удержать меня здесь, вдавливая в этот диван, в этот дом, в эту привычную жизнь. Глаза налились слезами, и слёзы не бежали, а стояли, тяжёлые и горячие, как расплавленный воск.
— Шива, как трудно мне расстаться на это время с младшенькой! Как душит меня уже сейчас боль от расставания с ней! Как я переживу это? Как перенесу? — шептала я в пустоту комнаты, и казалось, что даже стены слушают меня, не отвечая, но и не отвергая.
А 19‑го числа, когда дом кишел гостями, когда голоса, смех и суета наполнили каждый угол, я зашла в комнату дочери. Она лежала на спине на кровати, в которой они до сих пор спят вместе с бабулей, и тыкала в планшет, будто экран был единственным якорем в этом вихре событий. Она увидела меня, но продолжила делать то, что делала, — и в этом её обыденном движении было столько правды, столько жизни, что у меня защемило сердце.
Я присела на кровать в области её ног и тихо, почти шёпотом, спросила:
— Ты отпускаешь меня надолго в горы?
Я не ждала какого‑то особенного ответа. Мне хотелось просто слышать её голос, ловить интонации, впитывать каждое слово, как человек, который знает, что впереди будет тишина, и хочет наполнить себя звуками, пока есть такая возможность.
— Нет, не отпускаю! Я не хочу лето, потому что ты должна уйти! — ответила она, не отрываясь от экрана, и в её словах не было драмы — только чистая, детская правда, без прикрас.
— Нет. Тебе придётся меня отпустить. Дай своё согласие и разрешение! — продолжала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой необходимости услышать её «да», даже если оно будет вымученным.
— Нет, не дам. Я не разрешаю тебе! — сказала она и в этот момент убрала планшет в сторону, поджала ноги, притянув колени к груди, и посмотрела на меня. В её взгляде не было злости — только обида, такая прозрачная и настоящая, что она пронзала сильнее любых упрёков.
— Ну хорошо, тогда я останусь и всё лето буду заставлять тебя работать! — пошутила я, пытаясь хоть немного рассеять эту тяжесть.
Она помолчала секунду, потом вдруг улыбнулась — лёгкой, чуть хитрой улыбкой, в которой было столько её, такой родной, такой моей:
— Как всегда. Нет. Езжай в горы!
— Хорошо, что разрешила! — прошептала я, и в этих словах было столько благодарности, что они едва умещались в груди.
Я взяла её на руки и занесла на кухню, где за столом сидели девчонки. Мне хотелось прижать её к груди и не отпускать, раствориться в этом тепле, в этом запахе, в этом ощущении, что она здесь, рядом, живая, настоящая. В комнату зашла Есита и свободной рукой обняла её, и мы все на мгновение замерли — как будто время решило сделать глубокий вдох перед тем, как снова побежать вперёд.
— Зачем ты так надолго уходишь? — тихо, почти шёпотом спросила старшая дочь, и в этом вопросе слышалось не обвинение, а просьба: «Останься хотя бы ещё на минуту».
— Потому что так надо! Всё будет хорошо! — ответила я, стараясь вложить в эти слова столько уверенности, чтобы её хватило на нас обеих.
И компания начала заниматься сбором рюкзаков и вызовом такси до Бзоги. Движения стали быстрыми, деловыми, но в каждом из них чувствовалось напряжение — как перед прыжком в холодную воду: ты знаешь, что будет холодно, но уже не можешь остановиться.


Комментарий от Ульяны
«Вторым и более существенным, затяжным для меня испытанием в этом походе было расставание с семьёй. Особенно сильна была привязанность к дочке. По ней я начала скучать ещё дома. На Фиште же для меня эта привязанность стала практически невыносимой. Добавились холод, отсутствие горячей воды, жёсткое ложе для сна — в общем, физический дискомфорт, — и меня прорвало на слёзы. Они просто лились какими‑то неуправляемыми ручьями.
И тут, Шиванги, огромная благодарность тебе за неравнодушие к нам, за желание и умение помочь нужными словами в тяжёлый момент. Там началось моё исцеление от этой привязанности, которая приносила только страдания».
ЧАСТЬ 2. Восхождение.
Глава 8. Знамение
На трёх машинах — на моей Гаруде и двух белых джипах, заказанных в такси, — мы начали движение в сторону гор. Завели двигатели, выстроились в линию, друг за другом, будто не автоколонна, а маленький караван, отправляющийся за пределы обычного мира. Моя машина была полностью забита вещами и шла самой последней — словно замыкающая, та, что держит тыл и не даёт дороге разорвать нас на части. Рядом со мной на пассажирском сиденье разместилась Брахмани, и в её молчании чувствовалась собранность: она знала, что впереди не просто дорога, а рубеж.
Мы тронулись. Поравнявшись с забором своего двора, я крикнула, перекрывая шум мотора:
— Хар Хар Махадев! Я вернусь сама Магом!
Мангалам с детьми стояли у калитки, провожая нас взглядом и взмахами рук, и отвечали, будто бросая слова вслед, как обереги:
— Вернись Магом! Хара Хара Махадев!
Эти наши возгласы были не просто приветствием богам — они были отрицанием и непринятием слов гадалки, обещавшей мне приход мужчины под знаком Мага. «…Итог показывает мужчину (Маг), причём главного в твоей жизни (шестёрка жезлов). Этот мужчина — о нём можно сказать, что он „настоящий мужчина“ (Маг). Он умеет побеждать и заботиться о других. Этот мужчина придёт после того, кто привяжется, либо он и будет тем, кто к тебе привяжется».
Я не хотела этого «пришедшего». Практика давала мне возможность самой стать Магом. Я привыкла жить в одиночестве, без мужчины, привыкла к своей свободе, сокрушив свою страсть и похоть физического тела. Мне было хорошо жить так, как мы жили семьёй. Мои глаза уже долгие годы не поднимались, чтобы взглянуть на парня, мужчину, и рассмотреть в нём своего партнёра. Всегда, абсолютно всегда, вмешивался Шива или Нараяна, запрещая мне с кем бы то ни было связывать свою жизнь. И меня вполне устраивало, что они защищают и охраняют меня.
Но теперь я ехала туда, где горы сами станут моими учителями, где каждый шаг будет ответом на вопрос, который никто не задаёт вслух.
Глава 9. Дорога
Выехали мы в шесть вечера, когда солнце уже не жгло. До Бзоги добирались около двух часов. Сложность дороги начиналась ровно там, где заканчивался асфальт и под колёса ложилась каменистая тропа, прошитая корнями. Пять километров вдоль гор — казалось бы, пустяк, но здесь каждый метр был испытанием, а каждый поворот — маленьким откровением.
Мы катились по грунтовой дороге вдоль скал, и она будто проверяла нас: выдержит ли тело, выдержит ли дух. Машина ныряла в виражи, как лодка в волны: вправо, влево, вверх, вниз — заставляя внутренности сжиматься и разжиматься в такт серпантину. С одной стороны, гора, а с другой резкий обрыв, который с каждым подъёмом становился все выше.
Проезжая места обвалов, Брахмани сжимала руки, вцепившись в сиденье. Пальцы побелели, а взгляд не отрывался от дороги — она ловила каждый поворот, каждую неровность.
Встречные машины заставляли понервничать: разъехаться на такой узкой дороге было не так‑то просто. Благо, сейчас мы прижимались к горе, а встречные машины, наоборот, крались по самому краю, где земля будто обрывалась в пустоту. Их водители сидели, вытянувшись вперёд, всматриваясь в каждый сантиметр пути, и даже сквозь закрытые стёкла чувствовалось их напряжение.
Мы замирали, притормаживали, давали им проехать.
— Всё хорошо, — тихо сказала я, не отводя взгляда от дороги, но стараясь, чтобы голос звучал ровно, как ровная полоса асфальта, которой здесь не было. — Мы прижмёмся, пропустим. Тут все так ездят.
Она кивнула, не разжимая пальцев, но чуть-чуть расслабив плечи.
И вот встречная машина, наконец, проползла мимо, и мы снова тронулись вперёд, а когда мы наконец остановились и я вышла из машины, земля под ногами будто продолжала двигаться. Я шла, как по палубе в шторм: шаг, пауза, ещё шаг — и каждый раз казалось, что почва чуть-чуть ускользает.
— Ну как ты? — тихо спросила Брахмани, тоже делая осторожные шаги, будто проверяя, можно ли доверять земле.
— Как будто море пустили по земле, — усмехнулась я. — Идём по волнам.
Она кивнула, не споря. Здесь не нужно было объяснять: тот, кто проехал эти пять километров, уже всё понимал без слов.
На Бзогу мы приехали самыми последними. Таксисты уже вытащили все вещи наших туристов, и огромная куча чемоданов лежала прямо у входа, перед воротами двора Ваграма, парнишки с которым я договорилась ранее, что мы доберемся до него и там я оставлю свой автомобиль на хранение.
Девчонки и Мангал, сын Нараянги, уже пили кофе, которым их угощал хозяин дома. В воздухе витал густой аромат зёрен и чего‑то домашнего, тёплого.
Я припарковав Гаруду, вышла из‑за руля, чувствуя, как ноги ещё немного помнят тряску, а тело просит просто постоять ровно. Навстречу мне шёл с распростёртыми руками Ваграмчик:
— Шиванги, ты ли это?!
—Я это! — рассмеялась и переходя сразу к делу продолжила, — Я сейчас начну перевозить вещи и всех на КПП. После ты отвезёшь меня? Машину‑то я у тебя брошу!
— Да, конечно, но это у тебя займёт много времени. Дорога до КПП плохая, а тебе надо минимум два раза съездить. Перевези вещи и парочку человек. Главное — вещи все отвези. Моя машина увезёт не более троих. Так вот, оставь двоих и по максимуму отвези вещи.
— Да, так и поступим! — согласилась я, и предложила загрузить по максимуму машину вещами и с собой взять только Брахмани. На КПП егеря, она не будет там одна, не должно быть и старшно.
И мы с Брахмани отправились в сторону КПП, оставив всех остальных в гостях у нашего друга.
Дорога до КПП была не маршрутом, а испытанием. Мы ползли со скоростью 20 км/ч, объезжая огромные дыры грунтовой дороги, будто кто‑то специально выдолбил их, чтобы отсеять тех, кто не готов. Упавшие деревья, не до конца убранные егерями и лесниками, лежали поперёк, как спящие звери, и приходилось каждый раз притормаживать, искать объезд, чувствовать, как машина цепляется за каждый сантиметр земли, чтобы не соскользнуть вниз.
Тридцать минут мы ползли только в одну сторону — и наконец достигли КПП. Здесь асфальт закончился совсем, и земля взяла своё: твёрдая, каменистая, равнодушная к нашим планам. Из дома егерей появились силуэты двух парнишек. Темнело быстро: горы закрывали закат, и сумерки наступали не постепенно, а сразу, будто кто‑то резко опустил занавес. Видимость стала хуже, чем в обычные сумерки — словно сама местность не хотела, чтобы мы видели слишком много.
— Брахмани, надо всё быстро выгрузить. Мне нужно быстрее вернуться! — сказала я, чувствуя, как холод начинает пробираться под куртку.
Мы спешно открыли багажник и начали скидывать вещи с разложенного заднего сиденья. Сумки падали на землю с глухим стуком.
Егерь по имени Руслан подошёл ближе, вглядываясь в нас, пытаясь узнать знакомые лица.
— Добрый вечер. Это вас на Бабуке ждёт Серго Бармалян? Он звонил нам. Сказал, что спустил лошадей и ждёт вас там. Вы пешком пойдёте?
— Нет, нам бы трансфер какой‑нибудь. Вы сможете отвезти нас? — спросила я.
— Да, за 8000 рублей, думаю, договоримся! — отвечал он, не торгуясь.
— На «шестьдесят шестом»? — уточнила я, потому что знала: старый ГАЗ‑66 с лавками в кузове — единственный, кто здесь проедет.
— Да, на нём. Там в кузове лавки стоят для перевозки людей!
— Мне сейчас надо съездить за группой. Я всех перевезу — и поедем! Хорошо?
— Договорились! — ответил он и тут же принялся помогать Брахмани переносить вещи в кузов машины. Его движения были уверенными, привычными — будто он всю жизнь только и делал, что собирал чужие вещи и увозил их туда, где кончается асфальт.
А я поехала за остальными.
Снова та же ухабистая дорога, снова объезды, снова ощущение, что машина не едет, а карабкается вверх, цепляясь за каждый камень. Я сделала еще рейс и перевезла большую часть группы, а потом снова вернулась за оставшимися — теми двумя, которых Ваграмчик доставлял на КПП вместе со мной на его машине. Каждый рейс был как отдельная история: в темноте фары выхватывали из мрака то кусок скалы, то поваленное дерево, то чьи‑то следы на обочине, и казалось, что дорога сама рассказывает нам, куда мы идём и что нас ждёт.
К тому времени, когда мы наконец собрали всех и вещи, небо стало чёрным, а звёзды — не просто точками света, а свидетелями. И когда Руслан завёл свой «шестьдесят шестой», и кузов тихо скрипнул, принимая нас, я вдруг поняла: асфальт остался позади. Дальше начиналась настоящая дорога — та, что не обещает комфорта, но обещает приключение.
Комментарий от Брахмани
«Мой первый поход! В начале 2025 года Шиванги сказала, что летом идём в горы с великой миссией. Я сразу решила, что точно иду, — даже доли сомнений не было.
И потихоньку стала на эту тему говорить со своими родными. Для них это был, конечно, шок. Я одна — в горы, без связи. Почти все, как один, говорили, что это опасно, это страшно, это не нужно тебе. Но я твёрдо решила и поставила всех перед фактом: „Я иду! Это мне нужно! И это не обсуждается!“
И тут началось самое интересное: покупка спальника, кружки, обуви, билетов и так далее.
За несколько дней до отъезда у меня появилось волнение: вроде бы всё готово, все запасы куплены, со всеми договорились. Но только лишь когда я села в вагон, немного выдохнула. Хотя внутри ещё было переживание за подъём и за то, как останутся мои без меня.