Книга Секретарша с короной - читать онлайн бесплатно, автор Василиса Яровая
Секретарша с короной
Секретарша с короной
Оценить:

Рейтинг: 4

Секретарша с короной

Василиса Яровая

Секретарша с короной

Глава 1. Девять томов и один плащ

Невеста не задаёт вопросов о женихе. Вопрос есть сомнение, а оно есть трещина в чаше, из которой предстоит пить обоим домам.

«Девять томов этикета Светлого леса», том третий, «О помолвке»

Платье пели третий день.

Пять мастериц сидели вокруг меня на низких скамеечках, и у каждой была своя нить и свой голос. Альт подшивал подол. Два сопрано вели по лифу серебряные листья, один лист на вдох, один на выдох. Самая старая, мастерица Ионель, держала низкую грудную ноту, на которую всё остальное нанизывалось, как бусины на леску. Я стояла посреди Зала Ткачих на табурете, раскинув руки, и старалась не дышать слишком заметно.

Шевелиться на примерке нельзя. Паутинный шёлк запоминает движение и потом повторяет его всю жизнь. Сестра моей прабабки однажды почесала нос, пока ей вели рукав, и её свадебное платье до сих пор, через двести лет, тянется манжетой к лицу, едва его вынимают из сундука. В семье это называют «примерочной памятью» и показывают невестам как предостережение. Я видела этот рукав в детстве. Он почёсывал воздух.

Поэтому я стояла. Это я умела лучше всего на свете: стоять, где поставили, держать руки, где велели, и звучать так, чтобы никто не заметил. Последнее, впрочем, получалось само. Собственного звука я не слышала никогда.

Всех остальных слышала.

У светлых в каждом поколении рождается кто-нибудь со «слухом созвучия». Обычно такого ребёнка сажают к арфам, или в совет, по правую руку от Владычицы, чтобы он слушал, кто из послов фальшивит, или к страже, отбирать новобранцев. Мне досталось всё сразу и ничего толком: я слышу, как звучит каждый, кто рядом, и как звучат вместе двое. В лад или вразнобой. Ионель, например, гудела, как старый дуб на ветру, и мне не надо было на неё смотреть, чтобы знать: стежок у неё ровный, спина болит, и до вечера она меня не отпустит. Молодые мастерицы звенели, как ольховые листья, все пять одинаково, и это значило, что одна из них сейчас расскажет остальным что-то про стражника у Нижних ворот и все захихикают.

Захихикали.

— Тише, — проворчала Ионель, не поднимая головы от подола. — Нить слышит.

Нить слышала. На лифе, прямо над сердцем, у одного серебряного листа задрался кончик, будто ему тоже стало смешно. Сопрано испуганно его пригладили.

Ильвэ сидела у окна с четвёртым томом на коленях и делала вид, что читает. Моя старшая сестра изображала чтение всякий раз, когда на самом деле следила за всеми в комнате, и на каждого у неё находилась глава. Звучала она натянутой струной, одной, низкой, без единого обертона. Сама Ильвэ говорила про это «держать себя в руках». Про себя я звала её «граб»: прямой, твёрдый, и всё у него идёт в дело, даже листья.

Лаэна сидела на полу у моих ног. Средняя сестра, мечтательница, лучшие стихи в Светлом лесу, худшие оценки по трактату о межевых знаках. Она звучала флейтой из соседней комнаты: мелодия есть, а где именно играют, не поймёшь. В руках у неё был портрет.

— Нет, ты только посмотри, — Лаэна повернула его ко мне, хотя я и так смотрела на него с весны. — Какой подбородок. Благородный.

— Подбородок по канону, — Ильвэ перевернула страницу, которую не читала. — Третий образец, «Мужество». У нашего деда такой же на парадном портрете. А дед, как ты помнишь, был похож на сыроежку.

— Ильвэ, ну как тебе не стыдно!

— Мне стыдиться нечего, — отрезала Ильвэ. — Я описываю то, что вижу. А вижу я третий образец.

Она была права, и от этого было хуже. Обычай Завесы запрещает жениху и невесте двух домов видеть друг друга до обряда: при обручении они обмениваются парадными изображениями, а те пишутся по канону, где на выбор двенадцать подбородков, девять носов и четыре взгляда. Мой портрет, который где-то в Сумеречном пределе висел сейчас над чьим-то столом, представлял девицу с носом «Кротость» и глазами «Ожидание». Носа такого у меня не было. Ожидания тоже.

Жениха звали Ривен Морвейн. Младший сын Сумеречного Владетеля Эрендала. Сто сорок лет. Нос «Твёрдость», взгляд «Даль», подбородок, как установила Ильвэ, третий. Больше о нём я не знала ничего, кроме того, что его народ не умеет лгать: у сумеречных неправда застревает в горле, как рыбья кость. Это все повторяли мне с таким видом, будто других достоинств у жениха и не требуется.

Мне бы хватило одной его ноты. Одной-единственной. Я бы сразу поняла, какой он, по звуку, как отец по стуку понимает, здоров ли ствол. Но звук на портрет не пишут.

— Говорят, у сумеречных глаза, как у сов, — мечтательно протянула Лаэна. — Видят в темноте.

— Говорят многое, — оборвала Ильвэ и закрыла книгу, заложив её пальцем. — Подними правую руку выше, Финелла. Ионель ведёт рукав.

Я подняла. Ионель повела.

Сопрано у лифа подняла голову, мечтательная, в точности как Лаэна.

— Через восемь дней ваше высочество выйдет к Лунному броду, и весь лес будет петь.

Я ответила то, что полагается отвечать по третьему тому: «Лес поёт, а невеста слушает». Голос вышел ровный. Мастерица обрадовалась, будто я подарила ей серебряный лист.

Восемь дней. Свадьбу назначили на первое Астры, на пограничной поляне у Лунного брода, там, где кончается наш лес и начинается их. Договор «Сумеречный мир», подписанный шестьдесят лет назад моим дедом и его бабкой, требовал, чтобы союз двух домов скрепили печатью до ночи Первого инея. Иначе он терял силу, и лес Пограничья, с Серебряными родниками, с тремя деревнями, с мельницей и бобровой запрудой, возвращался «к праву меча». Матушка говорила об этом так часто, что я выучила формулировку вместе с паузами. Бобровую запруду я видела однажды. Бобры о договоре не знали.

К полудню Ионель наконец отпустила меня, и я сошла с табурета так осторожно, словно он был краем обрыва. Платье осталось стоять на распялке посреди зала, белое, тихо звенящее, с одним серебряным листом, задравшим кончик над сердцем.

Мне показалось, что оно смотрит мне вслед. Это, разумеется, было не так. У платьев нет взгляда, даже канонического.

Мои покои располагались на седьмой ветви Серебряного Ясеня, с восточной стороны, и по утрам туда приходило солнце, а по вечерам белки. Я любила их обоих примерно одинаково. Солнце хотя бы не воровало орехи из шкатулки для колец.

Девятый том лежал на подоконнике раскрытым.

Сначала я подумала, что оставила его так сама. «Девять томов этикета Светлого леса» я знала наизусть с семидесяти лет, читала каждый вечер по главе, как другие читают молитвы, и раскрытой книгой меня было не удивить. Но я помнила, что вчера заложила том на главе о поведении при внезапном снегопаде, а сейчас он лежал открытым на сто сорок второй странице, «О вестях, полученных без подписи». Из книги торчал сложенный вчетверо листок.

Бумага была человеческая, плотная, без водяного знака. Почерк ровный, ни одной кляксы. Так пишут люди, которые долго учились, чтобы их почерк не узнали.

«Ваше высочество. Простите дерзость того, кто желает вам добра и поэтому не ставит подписи. Наследник Сумеречного Владетеля был помолвлен трижды, до вас. Ни одну из трёх его прежних невест никто с тех пор не видел. Говорят, все они живут у него в подвале, под библиотекой, и в безлунные ночи оттуда слышно, как одна из них поёт. Вторая уже не поёт. О третьей не говорят вовсе.

Сумеречные не лгут. Спросите его сами. Только сначала спросите себя, хотите ли вы услышать ответ.

Ваш доброжелатель».

Я прочла записку дважды. Потом закрыла глаза и повторила её в третий раз, по памяти, чтобы проверить, нет ли там чего-нибудь, что я пропустила.

Том четвёртый, глава одиннадцатая: «Анонимное письмо не читают. Если прочли, ему не верят. Если поверили, не подают вида». Я пробежала все три ступени за полминуты, споткнулась только на последней.

Не поверить было бы легко. Слишком уж складно: три невесты, подвал, пение. Так рассказывают у костра младшим кузенам, чтобы те не ходили ночью к пограничной поляне. Но кто-то написал «вторая уже не поёт», и эта строчка застряла у меня под рёбрами, как заноза под ногтем. Человек, придумавший страшную сказку, сочинил бы, что несчастная рыдает. Или стонет. Он не вывел бы «уже не поёт». Так мог выразиться лишь тот, кто знает, что для меня тишина страшнее крика.

Или тот, кто знает, что я должна так подумать.

Я сидела на подоконнике, держа записку на коленях, и смотрела, как по соседней ветви бежит белка. Ясень подо мной поскрипывал, медленно и ровно, как всегда, когда над лесом стоит безветрие. Ему было девятьсот лет. Он видел свадьбы всех Владычиц нашего дома и ни на одной не волновался.

«Спросите его сами».

Спросить я не могла. Обычай Завесы. До обряда ни слова, ни взгляда, ни письма, только портреты. Кто бы ни прислал записку, он знал это не хуже меня, а значит, это было не советом. Это была дверь, нарисованная на стене.

Я сложила листок обратно вчетверо и сунула в рукав. Потом вынула и согнула ещё раз, вдвое меньше, как будто от этого он станет менее правдивым.

Через час у матушки был вечерний приём. Я решила, что пойду и скажу ей. Не про записку даже. Про то, что не хочу.

Тронный зал Светлого леса устроен в кроне, на самом верху Ясеня, и потолка у него нет. Над головой небо, по краям восемь стволов, а трон заменяет кресло из живого корня, которое растёт заодно с каждой Владычицей и за сто лет её правления принимает её форму. Матушкино сиденье было высоким, прямым и узким. Как она сама.

Владычица Аэлинор слушала доклад казначея о налоге на мёд. Она звучала, как стеклянный колокол, по которому ударили однажды, давно, очень сильно, и звук с тех пор никак не уляжется: высоко, чисто и так тонко, что больно ушам. Рядом, чуть позади кресла, стоял лорд Эльдрин Аэвар, её советник и наш дядя по материнской линии, весь в белом, с седыми волосами до плеч. Его звук был мягкий, как у лютни, обёрнутой в бархат. Слышно, что инструмент хороший. Что на нём играют, разобрать невозможно.

Я дождалась, пока казначей откланяется, и вышла на середину зала. Поклон по первому тому, «дочь перед матерью, в присутствии совета»: правая нога назад, ладони раскрыты, взгляд на третью ступень у кресла, не выше.

— Финелла, — окликнула матушка, не повернув головы. — Список гостей со стороны сумеречных пришёл утром. Сорок два имени. Посмотри после приёма, кого из них посадить у воды, а кого у костров. Ты слышишь людей лучше, чем мой церемониймейстер.

— Матушка, я…

Слово «не хочу» стояло у меня на языке целиком. Два слога, я проверяла в покоях перед зеркалом, и там оно выговорилось. Здесь, на середине зала, у кресла из корня, на глазах у совета и дяди, язык повёл себя так, как его учили сто двадцать три года. Второй том, глава о несогласии: «Отказ старшему излагается не менее чем в трёх строфах, дабы смягчить удар и дать отвергнутому время собраться с духом». Я открыла рот, и оттуда вышли три строфы.

Я не стану их приводить. Это были хорошие строфы, с внутренней рифмой и с образом осеннего листа, который не хочет падать на чужой берег. В третьей был даже перенос, которым я потом некоторое время гордилась. Совет слушал с одобрением. Лорд Аэвар прикрыл глаза, как ценитель на концерте.

Матушка дослушала до конца, не перебив ни разу.

— Красиво, — признала она. — Во второй строке третьей строфы хромает размер, прилагательное надо ставить перед существительным, иначе ударение уходит. Но в целом недурно. Ты всегда лучше Лаэны держала цезуру.

— Матушка, это был отказ.

— Это было стихотворение, — Владычица наконец посмотрела на меня. Взгляд у неё был по канону «Даль», только настоящий. — Отказ звучит иначе. Вот так: «Владычица, я, Финелла Аэлиндор, не выйду за Ривена Морвейна и принимаю, что лес Пограничья вернётся к праву меча, что войско Аэваров, которое стоит на опушке с весны, войдёт в Серебряные родники, а сумеречные встретят его у брода». Скажи это. Прозой.

Я молчала.

Лорд Аэвар чуть шевельнулся, белый рукав прошуршал по корню кресла. Про Аэварово войско я знала, но слышать о нём в присутствии дяди было странно: в моих мыслях дядя был тем, кто приносил нам засахаренный миндаль и учил Лаэну держать перо, а вовсе не тем, у кого есть мечи и стрелки. Его лес Пограничье был до договора. Так рассказывали на уроках истории, тем же тоном, что про бобров.

— Аэлинор, — голос у него оказался таким же бархатным, как звук. — Дитя волнуется. Невесте положено волноваться, это в третьем томе.

— В третьем томе невесте положено слушать, — возразила матушка, не повернувшись к нему. — Финелла, у тебя есть ещё что-то?

У меня была записка в рукаве. Я вытащила её, развернула, и пальцы, как назло, дрогнули, так что бумага зашуршала на весь зал. Подошла к ступеням и протянула. Матушка взяла записку двумя пальцами, прочла, не меняясь в лице, и вернула.

— Убери. Владычица не читает неподписанных писем.

— Вы её прочли.

— Я прочла её как мать. Как Владычица я её не видела, — она положила руки на подлокотники, и корень под ними тихо скрипнул. — Сумеречные не лгут, Финелла. Но и не обязаны рассказывать, что у них в подвалах. Подвалы есть у всех. Договор у нас один.

— А если там…

— Тогда ты выйдешь за него и узнаешь. Невесте до обряда не положено задавать вопросов, после него спрашивай сколько угодно. Это тоже в третьем томе.

Это было не в третьем томе. Это было в шестом, в главе о супружеской переписке, и сказано там было иначе. Я помнила это совершенно точно, матушка тоже, и ни одна из нас не произнесла бы этого вслух.

Лорд Аэвар сошёл ко мне со ступеней. Взял мою руку в свои, сухие и тёплые, и накрыл ладонью сложенную записку.

— Дитя моё. Это глупая шутка, какой-нибудь фрейлине захотелось посмотреть, как ты побледнеешь. Хочешь, я узнаю, кто это написал?

Я сказала: «Благодарю, дядя». Это не было ни «да», ни «нет», и он, кажется, понял это не хуже меня, потому что отпустил мою руку и не стал настаивать. Записка осталась у меня.

Потом я отвесила поклон по первому тому, правая нога назад, и ушла. Сорок два имени я так и не посмотрела.

Девятый том называется «Об обстоятельствах, не предусмотренных томами с первого по восьмой». Он тоньше остальных и написан позже, триста лет назад, когда выяснилось, что жизнь всё-таки иногда выходит за пределы восьми томов. Там есть глава о том, как вести себя, если в середине обряда начался град. Есть о госте, обернувшемся в лису. О невесте, которую унёс ветер, и это не метафора: у нас в лесу бывают такие бури, и в восемьдесят первом году одну беднягу действительно сняли с вершины соседнего бука только к утру. Есть о той, у которой пропал голос. И о той, у которой появился второй.

О невесте, которая уходит сама, там нет ничего.

Я проверила. Сидела до полуночи на подоконнике, при одной свече, и листала, хотя знала том наизусть и занятие это было глупое. Белки давно ушли спать. Ясень поскрипывал. Внизу, в Зале Ткачих, тихо звенело платье на распялке, его звук долетал до седьмой ветви, как запах доходит из кухни: чуть-чуть, но не перепутаешь.

Около полуночи я закрыла том и поняла, что решила.

Не тогда, у кресла матушки, когда не смогла сказать «не хочу». И не над запиской. А сейчас, над закрытой книгой, где для меня не нашлось ни одной главы. Если уж ни в одном из девяти томов не сказано, что мне делать, значит, решать придётся самой. Я никогда в жизни ничего не решала сама. Даже цвет лент на именины мне выбирала Ильвэ, потому что «у тебя нет вкуса, а у меня есть». У меня его действительно нет, она и тут была права.

Собиралась я так, как собиралась бы, наверное, сама Ильвэ: по списку.

Плащ. Мои плащи были белые, голубые и серебристые, с вышивкой по краю, и в каждом меня узнала бы любая белка. Но в сарае у старого садовника Тэлиона, у корней, висел его рабочий, серый, длинный, с капюшоном, пахнущий землёй, мятой и немного козой. Козы у старика не было. Откуда пахнет козой, я так и не узнала. Плащ я взяла, оставив на гвозде вместо него свой голубой, с вышитыми ласточками. Тэлион, надеюсь, простит. Ему пойдут ласточки.

Деньги. С деньгами вышло неловко. Принцессам не дают денег, за них платят. В шкатулке для колец нашлось три серебряных листа: один дарёный на именины, два выигранных у Лаэны в шарады. Я не знала, много это или мало. На три листа, судя по всему, можно было купить корзину яблок, или лошадь, или полдома. В счёте я разбиралась хуже, чем в стихосложении.

Лук. Мой собственный, ясеневый, с тетивой из конского волоса, который мне подарили на совершеннолетие вместе с правом ходить на охоту без наставника. Стреляла я хорошо. Ни в кого живого пока не попадала, но мишени меня уважали.

Девятый том. Его я положила в мешок последним и долго думала, брать ли. Пользы от него, как выяснилось, не было никакой. Но без него мне было так, как, наверное, бывает дереву, которое выкопали вместе с корнями и не дали ни горсти родной земли.

И записку. Её я переложила из рукава во внутренний карман плаща. Не знаю зачем. Возможно, затем, чтобы, если её автор однажды найдётся, вернуть ему лично.

Письмо матушке я начинала четыре раза. В первый раз вышло три строфы. Во второй две, но с рефреном. В третий я написала прозой целую страницу о долге, о лесе, о бобровой запруде и о том, что дочь не вещь, а межевой камень, и, перечитав, поняла, что сама сравнила себя с камнем, порвала и бросила клочки в цветочный горшок. Получилось даже красиво: как снег на фиалках. В четвёртый раз я написала одно слово: «Простите». Посмотрела на него. Это было самое короткое, что я когда-либо писала, и оно было неправдой: просить прощения я не собиралась. Тогда я его зачеркнула и оставила лист на столе как есть. Пусть матушка разбирает, что значит зачёркнутое «простите». Во втором томе об этом ничего нет.

Из покоев на седьмой ветви ведут две дороги вниз. Одна по лестнице, мимо стражи у каждого яруса, с поклонами. Другая по дереву.

Я выбрала дерево.

Лазать по стволам светлым принцессам не запрещено, но и не поощряется: том первый, «О достоинстве», глава о положении тела в пространстве, допускает подъём на дерево «в случае пожара, наводнения и для сбора омелы в праздник». Сбор омелы бывает раз в год, и всё моё детство я ждала его, как другие дети ждут сладкого. Ильвэ лазала лучше меня, но бросила в сто лет, потому что «неприлично». Я нет. Я просто перестала делать это при свидетелях.

Ясень принял меня так, как принимал всегда, без удивления. Седьмая ветвь, шестая, потом длинный переход по суку к соседнему буку, где кора шершавая и держит ладонь. Луна стояла низко, в половину, и светила ровно настолько, чтобы различать следующую ветку и не видеть земли. Мешок с томом колотил меня по спине на каждом шаге, лук цеплялся за листья. Я старалась не дышать громко. Как на примерке.

На четвёртом ярусе Ясень проходит мимо окна Ильвэ.

Я не собиралась туда заглядывать, но в окне горел свет, и стараться не пришлось: сестра стояла у раскрытых створок в ночной рубашке, с распущенными волосами, и глядела прямо на меня. Нас разделяло два шага пустоты и одна ветка. Я замерла, прижавшись к стволу, в сером плаще, пахнущем козой, с луком через плечо.

Струна, которой звучала Ильвэ, натянулась так, что я ждала, когда она лопнет.

Сестра постояла. Потом протянула руку, взялась за ставню и закрыла её. Аккуратно, без стука, как закрывают книгу, которую дочитали. Свет за ставнями погас.

Я ещё немного повисела на суку, гадая, что это значит. Потом решила, что гадать некогда, и полезла дальше.

Внизу пахло прелой листвой и ночной водой из ручья. Я спрыгнула в мох, и мох под ногами чавкнул так громко, что где-то на третьем ярусе всполошилась сова. Стражник у Нижних ворот (тот самый, про которого хихикали мастерицы) стоял ко мне спиной и смотрел на луну. Судя по звуку, он писал в уме стихи, и не очень хорошие. Я обошла его по дуге, через малинник, и оставила там клок плаща и кусок рукава.

Ограда Светлого сада высокая, в два моих роста, из серебряной решётки, увитой плющом. Её ставили не от воров, а для красоты, поэтому перелезть через неё может кто угодно, у кого есть руки и нет стыда. Руки у меня были. Стыда я, как выяснилось, захватить не успела.

Я забросила наверх мешок. Девятый том глухо стукнул по ту сторону, упав, кажется, в крапиву. Лук пришлось просунуть между прутьями. Потом я поставила ногу на завиток решётки, ухватилась за плющ, подтянулась, и на самом верху, сидя верхом на серебряной ограде, в разорванном плаще, с мокрыми коленями и веточкой малины в волосах, вдруг остановилась.

С этой стороны был мой лес. Ясень со светом в верхних ветвях, где матушка, наверное, всё ещё разбирала налог на мёд. Зал Ткачих, где на распялке стояло платье с задравшимся листом. Ставня Ильвэ. Окно Лаэны, тёмное: она спала. Сто двадцать три года, расписанные по девяти томам на каждый случай, от града до лисы.

С той стороны была крапива, дорога и ничего. Ни одной главы.

Мне стало так страшно, что зазвенело в ушах. А потом я прислушалась к этому звону и поняла, что это не страх. Вернее, не только он. Где-то очень глубоко, там, где у других звучит их собственная мелодия, а у меня всегда была тишина, что-то тихо и неуверенно тронуло одну струну. Одну ноту. Я не успела её разобрать. Она прозвучала и затихла, а может, мне просто показалось.

За всю мою жизнь я впервые делала то, чего не было ни в одном из девяти томов.

Я перекинула ногу через ограду и спрыгнула в крапиву.

Глава 2. Отсутствие аллергии на голубей

Брачной конторе Вейс требуется секретарша. Опыт не важен. Обязательны честность, терпение и отсутствие аллергии на голубей.

«Вестник Арвена», последняя полоса, мелким шрифтом

Крапива жглась до самого утра.

Об этом в девяти томах тоже ничего не сказано, и я подозреваю, что авторы просто никогда в неё не падали. Я шла по дороге на запад, прочь от опушки, с мешком за спиной и луком на плече, и мои ладони горели так, будто я всю ночь держала их над свечой. К рассвету лес кончился. Не сразу, а постепенно, как кончается песня, которую поют уже не все: сперва поредели буки, потом ясени уступили место ольхе и орешнику, потом пошли поля, и над полями встало солнце, огромное и совершенно незнакомое. В лесу оно приходит сквозь листья, по кусочку. Здесь оно вышло всё целиком и сразу, как гость без доклада.

Мне хотелось обратно. Я честно себе в этом призналась примерно на третьей миле: люди меряют дорогу милями, а мы, светлые, перелётами сойки, и даже в собственных мыслях я уже путалась в мерах. Тянуло меня не во дворец, не к платью на распялке, а под крышу из листьев, где солнце не смотрит на тебя целиком.

Обратно я не пошла. Отчасти из упрямства, а ещё потому, что на дороге показалась телега.

Гнома звали Ульрих Гвоздь, и вёз он в Арвен сорок бочонков гвоздей и одну головку сыра, которую ел сам. Телегу тянул мул по имени Процент. Ульрих сообщил мне это раньше, чем спросил, куда мне надо, и я сразу его полюбила: так звучат люди, у которых всё уже посчитано. Ровно, тяжело и надёжно, как жёрнов.

— В Арвен, — я ответила на вопрос, которого он ещё не задал.

— Это я понял. Сюда все в Арвен, отсюда все домой, — гном оглядел меня с головы до ног, задержавшись на капюшоне. — Платить чем будешь?

Я достала серебряный лист. Он лёг на мою ладонь, тонкий, с прожилками, звенящий от малейшего движения, и солнце в нём заиграло. Гном взял его двумя пальцами, поднёс к глазам, потом попробовал на зуб и вернул.

— Листья, — заключил он без восторга. — Светлые. Мне в Арвене за него никто гроша не даст. Меняла возьмёт, но треть себе. А я к меняле не пойду, он мой шурин.

— У меня есть ещё два.

— Хоть двадцать. Говорю тебе: в городе это не деньги, а красивая вещица, — Ульрих перевёл взгляд мне за плечо. — Вот лук у тебя хороший.

Я не сразу сообразила. А когда до меня дошло, рука сама легла на тетиву. Этот лук мне вручили на совершеннолетие, в Зале Стрел, при всём дворе, и Владычица сама надела мне на запястье кожаный наруч. Я стреляла из него восемнадцать лет. Он был единственной вещью, которую я выбрала себе сама: мне предлагали три, и я взяла этот, потому что он звучал.