Книга Забытый солдат: пыль Чипсайда - читать онлайн бесплатно, автор Богдан Андреевич Кулижский. Cтраница 3
Забытый солдат: пыль Чипсайда
Забытый солдат: пыль Чипсайда
Оценить:

Рейтинг: 4

Забытый солдат: пыль Чипсайда


— Как? — спросил Гилберт.


— Дисциплиной, — сказал Фат. — Мы не будем мародёрствовать. Не будем напиваться. Не будем драться с французами. Мы будем держать строй. Мы будем выполнять приказы. Мы будем лучшими. Не потому, что они этого хотят. А потому, что мы этого хотим.


Они молчали. Потом Уилл сказал:


— Ты прав. Как всегда. Чёртовски прав.


Фат усмехнулся.


— Я не прав. Я просто старше. И устал от смерти.


Они засмеялись. Впервые за много дней. Это было хорошо. Это было нужно. Это было началом.


Зима на Кипре была мягкой.


Дожди шли редко. Солнце светило почти каждый день. Люди отдыхали, лечились, готовились. Фат ходил по лагерю, проверял посты, разговаривал с солдатами. Он знал каждого по имени. Знал, кто боится, кто храбрится, кто просто ждёт. Он не мог их спасти. Но он мог быть с ними. Это было всё, что он мог.


Иногда он думал о доме. О Элис. О Хью. О том, что они сейчас делают. Может, сидят за столом. Может, молятся. Может, думают о нём. Он написал им ещё одно письмо. Короткое: «Я жив. Готовимся к высадке. Скоро будем в Египте. Люблю вас. Эдгар». Он не знал, дойдёт ли оно. Но он написал. Это было всё, что он мог.


Однажды вечером к нему подошёл Гилберт.


— Милорд, — сказал он. — Можно спросить?


— Спрашивай.


— Вы боитесь? — Гилберт смотрел на него с надеждой. — Вы когда-нибудь боялись?


Фат молчал. Долго. Потом сказал:


— Боялся. Каждый день. Перед каждым боем. Перед каждой высадкой. Я боюсь и сейчас.


— Но вы же... вы же храбрый. Все так говорят.


— Храбрость — это не отсутствие страха. Это когда ты боишься, но всё равно идёшь. — Фат посмотрел на него. — Ты тоже так сможешь. Просто не думай о страхе. Думай о том, зачем ты здесь. О том, кого ты защищаешь. И тогда страх уйдёт. На время. Потом вернётся. Но ты будешь готов.


Гилберт кивнул. Он не всё понял. Но он запомнил. Как запоминал всё, что говорил Фат.


Весной они выступили в Египет.


Корабли шли через море — длинной вереницей, с раздутыми парусами, с флагами, которые трепетали на ветру. На флагмане плыл Людовик. Он стоял на палубе, смотрел вперёд, молился. Или делал вид, что молится. Фат не знал. Он стоял на своём корабле, смотрел на воду, на горизонт, на землю, которая приближалась.


Дамиетта показалась на рассвете.


Белый город у моря. Стены, минареты, пальмы. Красивый. Как на картинке. Как во сне. Фат смотрел на него и думал: сколько людей умрёт здесь? Сколько английских, французских, египетских? Сколько матерей не дождутся сыновей? Сколько жён останутся вдовами?


Он не знал ответа. Но он знал другое: он будет среди них. Он будет драться. Он будет убивать. Он будет умирать. И, может быть, выживет. Может быть.


Корабль вошёл в гавань. Якорь упал в воду с громким всплеском. Матросы забегали по палубе. Солдаты начали спускаться в шлюпки. Фат стоял у борта, смотрел на город. На стены. На ворота. На смерть.


— Готов? — спросил Уилл.


— Готов.


— Тогда пошли. — Уилл ухмыльнулся. — Кто-то же должен прикрывать твою спину.


Они спустились в шлюпку. Вёсла ударили по воде. Шлюпка двинулась к берегу. К Дамиетте. К войне. К тому, что ждало впереди.


Фат сжимал крест Элис. Смотрел на город. И думал: я вернусь. Я обещал. Я вернусь.


Он не знал, сдержит ли обещание. Но он хотел верить. Он должен был верить.


Глава 8. Дамиетта


Шлюпка ткнулась в песок.


Фат спрыгнул первым. Вода доходила до колен, холодная, тяжёлая, пропитанная песком. Он вытащил щит, поднял его над головой, пошёл вперёд. За ним — Уилл, Гилберт, остальные. Двадцать человек. Первая волна. Авангард. Мясо.


Берег был пуст.


Фат остановился. Посмотрел на стены. На ворота. На башни. Никого. Ни лучников, ни копейщиков, ни даже собак. Тишина. Только волны били в песок. Только чайки кричали где-то вдалеке.


— Где они? — прошептал Гилберт.


— Ушли, — сказал Уилл. — Или готовят ловушку.


Фат не ответил. Он смотрел на город. Дамиетта стояла перед ним — белая, красивая, мёртвая. Стены были целы. Ворота открыты. Но внутри не было жизни. Ни дыма из труб, ни движения на улицах. Как будто город вымер. Как будто его оставили специально.


— Вперёд, — сказал Фат. — Тихо. Смотрите по сторонам. Не расслабляйтесь.


Они пошли к воротам. Медленно. Осторожно. Фат чувствовал, как напряжены его люди. Как дрожат их руки. Как сбивается дыхание. Он чувствовал то же самое. Но он не показывал. Он шёл первым. Как всегда.


Ворота были открыты. За ними — улица. Пустая. Мостовая, дома, закрытые ставни. Ни звука. Ни движения. Только ветер гонял по камням обрывки бумаг и сухие листья. Фат шагнул внутрь. Остановился. Прислушался.


— Слышите? — спросил он.


— Что? — Уилл напрягся.


— Ничего. Вот именно.


Они прошли ещё немного. Улица вела к площади. Фат знал, что там должно быть что-то. Люди. Солдаты. Сопротивление. Но площадь была пуста. Только фонтан в центре — сухой, с потрескавшимся камнем. Только дома вокруг — с закрытыми дверями, с забитыми окнами.


— Это не город, — сказал Гилберт. — Это могила.


Фат кивнул. Он думал о том же. Дамиетта была могилой. Её оставили. Не потому, что не могли защитить. А потому, что не хотели. Египтяне знали: крестоносцы придут. И решили не тратить силы. Они отступили. Оставили город. Оставили пустоту.


— Что теперь? — спросил Уилл.


— Ждём остальных, — сказал Фат. — Потом занимаем город. Потом...


Он не договорил. Из-за угла выскочил человек. Молодой, в рваной рубахе, с ножом в руке. Он бросился на Фата. Фат отступил, поднял щит. Нож ударил в дерево, застрял. Фат ударил щитом в ответ. Человек упал. Уилл навёл лук.


— Не стреляй! — крикнул Фат. — Он один!


Человек лежал на камнях, смотрел на них с ужасом. Он что-то говорил — быстро, на арабском. Фат не понимал. Но видел: это не солдат. Это житель. Может, ремесленник. Может, рыбак. Может, просто человек, который не успел уйти.


— Что он говорит? — спросил Гилберт.


— Не знаю. — Фат присел рядом. Поднял руки, показал, что не хочет драться. — Тихо. Тихо. Мы не тронем тебя.


Человек замолчал. Посмотрел на него. Долго. Потом плюнул. Прямо в лицо.


Уилл замахнулся. Фат остановил его.


— Не надо.


— Он плюнул в тебя!


— Он боится. — Фат вытер лицо. — Он думает, что мы убьём его. Как все.


Он встал. Посмотрел на человека. Потом на своих людей.


— Оставьте его. Пусть идёт.


— Милорд... — начал Гилберт.


— Пусть идёт. — Фат повернулся. — Мы не убиваем безоружных. Мы не мародёрствуем. Мы не насилуем. Мы не грабим. Мы — солдаты. Не бандиты. Поняли?


Они кивнули. Неохотно. Но кивнули. Человек поднялся, побежал прочь, скрылся за углом. Фат смотрел ему вслед. Думал: он расскажет другим. Что мы не убили его. Что мы не такие, как все. Может, это что-то изменит. Может, нет.


Основные силы высадились к полудню.


Французы шли по улицам, как хозяева. Смеялись, пели, размахивали мечами. Они входили в дома, выносили вещи, тащили ковры, посуду, ткани. Фат видел, как они бьют старика, который пытался защитить свой дом. Видел, как насилуют женщину в переулке. Видел, как поджигают амбар — просто так, ради забавы.


Он не мог это остановить. Он был одним из многих. Английский отряд был маленьким. Французов было больше. Намного больше. Они не слушали его. Они смеялись ему в лицо.


— Оставь, — сказал Уилл, видя, как Фат сжимает кулаки. — Это не наша война. Мы здесь для того, чтобы драться. Не для того, чтобы спасать.


— Мы должны спасать, — сказал Фат. — Иначе зачем мы здесь?


— Затем, что нам приказали.


Фат не ответил. Он смотрел, как горит амбар. Как пламя поднимается к небу. Как дым закрывает солнце. Он думал: это только начало. Это только первый город. Сколько ещё будет? Сколько людей умрёт? Сколько домов сгорит? Сколько женщин будет изнасиловано? Сколько детей останется без родителей?


Он не знал ответа. Но он знал другое: он не хотел быть частью этого. Он хотел драться. Но не так. Не так.


Вечером он собрал своих людей.


— Слушайте, — сказал он. — Я знаю, что вы видели сегодня. Я знаю, что вы чувствуете. Я тоже это видел. Я тоже это чувствую. Но мы не должны становиться как они. Мы не должны грабить. Не должны насиловать. Не должны убивать безоружных. Мы — английский отряд. Мы — солдаты. Мы — люди. Поняли?


Они молчали. Потом Уилл сказал:


— А что мы должны делать? Смотреть, как они грабят? Стоять в стороне?


— Нет. Мы должны защищать. Тех, кто не может защититься. Тех, кто слаб. Тех, кто не солдат. Мы должны быть лучше. Не потому, что мы лучше. А потому, что мы должны.


Они молчали. Долго. Потом Гилберт сказал:


— Я с вами, милорд.


За ним — ещё один. Потом ещё. Потом все. Фат кивнул. Он не знал, что из этого выйдет. Но он знал: он попробует. Он должен попробовать.


Ночью он не спал.


Он сидел на стене, смотрел на город. На пожары, которые не потухли. На дым, который поднимался к небу. На луну, которая была красной, как кровь. Он думал о доме. О Элис. О Хью. О том, что они сейчас делают. Может, спят. Может, молятся. Может, думают о нём.


Он достал крест Элис. Посмотрел на него. Медный, потёртый, с изображением Христа. Он сжал его в ладони. Почувствовал тепло. Как будто Элис была рядом. Как будто она держала его за руку.


— Я вернусь, — прошептал он. — Обещаю.


Он не знал, сдержит ли обещание. Но он хотел верить. Он должен был верить.


Утром Дамиетта была взята.


Французы объявили победу. Звонили колокола. Священники служили благодарственные молебны. Людовик стоял на площади, смотрел на людей, улыбался. Он не видел трупов. Не видел пожара. Не видел слёз. Он видел только победу. Только славу. Только Бога.


Фат стоял в толпе, смотрел на него. Думал: он не знает. Он не знает, что мы сделали. Он не знает, что мы убили. Он не знает, что мы сожгли. Он думает, что это война. А это не война. Это бойня.


Он не сказал этого вслух. Он знал: его не услышат. Он просто стоял и смотрел. И думал о доме. О Элис. О Хью. О том, что он должен вернуться. Во что бы то ни стало.


Потому что там, дома, была жизнь. А здесь была только смерть.


Глава 9. Дорога к Мансуре


Поход начался на рассвете.


Крестоносцы вышли из Дамиетты через южные ворота — длинной колонной, растянувшейся на несколько миль. Впереди шла конница, за ней — пехота, за ней — обоз с провизией и осадными орудиями, за ним — снова пехота. Фат шёл в середине колонны, вместе с английским отрядом. Он смотрел на дорогу, которая уходила вперёд, в пустыню, и думал: сколько нам идти? Сколько дней? Сколько смертей?


Никто не знал ответа. Командиры говорили о неделе. Может, о двух. Мансура была недалеко — город на берегу Нила, укреплённый, важный. Взять его — значит открыть путь на Каир. Взять Каир — значит победить. Так говорили. Так думали. Так надеялись.


Фат не надеялся. Он просто шёл.


Первый день прошёл спокойно. Дорога была ровной, песок — твёрдым, солнце — терпимым. Люди шутили, пели песни, вспоминали дом. Гилберт шёл рядом с Фатом, задавал вопросы — про Египет, про мамлюков, про то, как они сражаются. Фат отвечал. Коротко. По делу. Он не любил рассказывать о войне. Но Гилберт хотел знать. И Фат не мог ему отказать.


— Они конные, — говорил он. — Быстрые. Лучше нас. Если атакуют — не пытайся убежать. Стой. Держи строй. Копья вперёд. Они не любят копий.


— А если прорвут строй?


— Тогда молись.


Гилберт бледнел. Но не отступал. Он запоминал. Как запоминал всё, что говорил Фат.


Второй день был тяжелее.


Солнце поднялось выше. Воздух стал густым, тяжёлым, как будто его можно было пить. Мухи появились откуда-то — тысячи мух, чёрных, наглых, которые лезли в глаза, в рот, в нос. Люди отмахивались, ругались, но мухи не уходили. Они были везде. Как будто ждали этого похода. Как будто знали, что будет много еды.


Вода в бурдюках нагрелась. Она пахла кожей и тиной. Фат пил медленно, маленькими глотками. Он знал: если пить быстро — станет хуже. Если не пить вообще — умрёшь. Он выбрал середину.


Уилл шёл рядом, молчал. Редко с ним такое бывало. Обычно он шутил, смеялся, рассказывал истории. Сегодня — молчал. Фат посмотрел на него. Лицо Уилла было серым. Губы потрескались. Глаза ввалились.


— Ты как? — спросил Фат.


— Как все, — сказал Уилл. — Умираю.


— Не умирай. Это приказ.


Уилл усмехнулся. Слабо.


— Слушаюсь, милорд.


Третий день принёс первые потери.


Один из французских солдат упал в обморок от теплового удара. Его тащили на носилках, но он умер к вечеру. Другой — молодой лучник из английского отряда — напился из гнилого колодца и к утру начал бредить. Его оставили в обозе. Фат не знал, выживет ли он. Скорее всего, нет.


Он смотрел, как умирают люди. Как их тела уносят в сторону, как их хоронят в песке, как их имена забывают. Он думал: это только начало. Это только дорога. Что будет, когда мы дойдём до Мансуры?


Он не знал ответа. Но он знал другое: он должен выжить. Ради Элис. Ради Хью. Ради себя.


Пятый день был самым тяжёлым.


Вода кончалась. Проводия таяла. Люди начали роптать. Французы обвиняли англичан в том, что те пьют слишком много. Англичане обвиняли французов в том, что те забирают лучшие колодцы. Фат видел, как вспыхивают ссоры, как люди хватаются за ножи, как офицеры разнимают их. Он знал: если так продолжится — будет бунт.


Он собрал своих людей. Двадцать человек — те, кто остался. Они выглядели усталыми, измученными, злыми. Но они держались. Пока держались.


— Слушайте, — сказал он. — Я знаю, что трудно. Я знаю, что хочется пить. Я знаю, что французы — ублюдки. Но мы не можем ссориться. Мы должны держаться вместе. Если мы развалимся — мы умрём. Все. Поняли?


Они кивнули. Неохотно. Но кивнули.


— Хорошо. — Фат помолчал. — А теперь слушайте приказ. Мы не будем драться с французами. Не будем ссориться. Не будем жаловаться. Мы будем идти. Молча. Стиснув зубы. Пока не дойдём. Поняли?


— Поняли, — ответили они.


— Не слышу.


— Поняли!


Фат кивнул. Он не знал, подействует ли это. Но он надеялся. Надежда — это всё, что у него было.


На седьмой день они увидели Нил.


Река была широкой, медленной, зелёной. Вода в ней казалась чистой, прохладной, живой. Люди бросились к берегу, начали пить, умываться, наполнять бурдюки. Фат тоже подошёл. Зачерпнул воду. Отпил. Она была тёплой, но чистой. Не такой, как в колодцах. Не гнилой. Живой.


Он посмотрел на реку. На другой берег. На пальмы, которые росли вдоль воды. На город вдалеке — белый, с минаретами, с стенами. Мансура. Они почти дошли.


— Это она? — спросил Гилберт.


— Она, — сказал Фат.


— Мы дойдём?


— Дойдём.


Он не был уверен. Но он хотел верить. Он должен был верить.


Вечером он написал письмо.


Он сидел у костра, смотрел на огонь. Рядом спали люди — измученные, грязные, но живые. Уилл храпел. Гилберт ворочался во сне. Фат достал пергамент, перо, чернила. Он не часто писал. Но сегодня хотел. Сегодня было что сказать.


«Элис. Я жив. Мы дошли до Нила. Завтра будем у Мансуры. Говорят, там будет бой. Большой. Я не знаю, что будет. Но я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. Я люблю Хью. Я вернусь. Обещаю. Эдгар».


Он свернул пергамент. Убрал в сумку. Посмотрел на огонь. Долго. Потом лёг. Закрыл глаза. И заснул. Впервые за много дней — спокойно.


Утром они выступили к Мансуре.


Город был близко. Стены, башни, ворота. Фат видел их издалека. Видел, как на стенах двигаются люди — маленькие, как муравьи. Видел, как блестят на солнце копья, щиты, шлемы. Он знал: там, за этими стенами, — враг. Тысячи врагов. Они ждут. Они готовы. Они будут драться.


Он сжимал крест Элис. Смотрел на город. Думал: это конец. Или начало. Я не знаю. Но я готов. Я должен быть готов.


— Готов? — спросил Уилл.


— Готов.


— Тогда пошли. — Уилл ухмыльнулся. — Кто-то же должен прикрывать твою спину.


Они пошли вперёд. К Мансуре. К бою. К тому, что ждало впереди.


Фат не знал, что это будет последний бой для многих из них. Не знал, что он сам едва выживет. Не знал, что вернётся домой другим человеком. Калекой. Нищим. Забытым.


Он просто шёл. Как всегда. Как солдат. Как человек, который делает то, что должен.


Глава 10. Мансура


Мансура была не городом. Она была крепостью.


Стены — высокие, толстые, сложенные из обожжённого кирпича. Башни — с бойницами, с лучниками, с котлами, в которых кипела смола. Ворота — дубовые, окованные железом, с опущенной решёткой. За стенами — дома, минареты, мечети. И люди. Тысячи людей. Они ждали. Они готовились. Они знали, что мы придём.


Фат стоял на холме, смотрел на город. Рядом — Уилл, Гилберт, остальные. Они молчали. Все понимали: это не Дамиетта. Дамиетта была пустой. Мансура — полной. И она будет драться.


— Сколько их? — спросил Гилберт.


— Больше, чем нас, — сказал Уилл. — Намного больше.


— Насколько?


— Достаточно, чтобы убить нас всех.


Гилберт побледнел. Он всё ещё не привык. Может, никогда не привыкнет. Может, умрёт прежде, чем привыкнет.


Фат смотрел на стены. Думал: как мы их возьмём? У нас нет осадных машин. Нет лестниц. Нет времени. Мы не можем ждать. Людовик не любит ждать. Он хочет победы. Быстрой. Славной. Кровавой.


Он не знал, что будет. Но он знал: будет плохо.


Штурм начался на рассвете.


Французы пошли первыми. Конница — тяжёлая, закованная в сталь, с копьями наперевес. Они ударили в ворота, как таран. Раз, другой, третий. Решётка дрогнула. Но не упала. Со стен полетели стрелы. Камни. Смола. Лошади заржали, люди закричали. Первые ряды смешались. Вторые — отступили. Третьи — снова пошли вперёд.


Фат смотрел, как умирают французы. Как они падают с лошадей, как горят в смоле, как кричат. Он не жалел их. Он их не любил. Но он знал: скоро его очередь. Скоро английский отряд пойдёт вперёд.


— Готовьсь! — закричал он.


Его люди подняли щиты. Натянули луки. Уилл встал рядом, положил стрелу на тетиву.


— Не промахнись, — сказал Фат.


— Я никогда не промахиваюсь, — сказал Уилл.


Они пошли вперёд.


Английский отряд ударил в правый фланг. Там, где стена была ниже. Где защитников было меньше. Фат бежал первым, держа щит над головой. Стрелы свистели вокруг. Одна ударила в щит, застряла. Другая пролетела мимо, задела плечо Гилберта. Он вскрикнул, но не остановился. Побежал дальше.


Они добрались до стены. Приставили лестницы. Полезли. Фат лез первым. Руки дрожали. Ноги скользили. Но он лез. Как всегда. Как солдат.


Наверху их ждали. Мамлюки — в кольчугах, с саблями, с щитами. Они рубили сверху. Фат поднял щит, принял удар. Ударил в ответ. Меч вошёл в тело. Мамлюк упал. Фат перешагнул через него. Пошёл дальше.


Бой на стене был страшным. Тесно. Кровь. Крики. Люди падали с обеих сторон. Фат рубился, как в тумане. Он не думал. Просто делал. Как всегда. Как солдат.


— Держись! — закричал Уилл. Он стоял рядом, стрелял из лука. Каждая стрела находила цель. Он был лучшим лучником, которого Фат знал. Может, лучшим в Англии.


— Держусь! — закричал Фат в ответ.


Он рубился. Долго. Час. Два. Три. Он не знал, сколько прошло времени. Он знал только, что стена ещё не взята. Что мамлюки ещё держатся. Что люди умирают. С обеих сторон.


Потом случилось то, чего он боялся.


Мамлюки пошли в контратаку. Конные. Сотни. Они вырвались из ворот, ударили в центр французской армии. Разрезали её надвое. Французы дрогнули. Побежали. Началась паника.


— Назад! — закричал Фат. — Отходим!


Но было поздно. Мамлюки уже были рядом. Они рубили всех — французов, англичан, своих, чужих. Они не разбирали. Они убивали.


Фат увидел, как падает Гилберт. Мальчик споткнулся, упал, и мамлюк занёс над ним саблю. Фат бросился вперёд. Ударил мамлюка щитом. Тот отлетел. Фат схватил Гилберта за руку, поднял.


— Беги! — заорал он. — Беги!


Гилберт побежал. Фат прикрывал его. Отбивался. Рубился. Он не видел, что происходит вокруг. Только врагов. Только смерть.


Потом он увидел Уильяма Лонгеспея.


Командир английского отряда стоял в центре боя. Один. Без щита. С мечом в руке. Он рубился, как лев. Вокруг него лежали тела — французов, мамлюков, англичан. Он был ранен. Кровь текла по лицу, по рукам, по доспехам. Но он не отступал. Он дрался.


— Лонгеспей! — закричал Фат. — Назад!


Лонгеспей обернулся. Посмотрел на него. Улыбнулся. Как будто всё было хорошо. Как будто он не умирал.


— Держись, Фат! — закричал он. — Мы ещё победим!


Он не победил. Мамлюк ударил его копьём в спину. Лонгеспей упал. Фат бросился к нему. Но было поздно. Командир английского отряда был мёртв. Его глаза смотрели в небо. Пустые. Стеклянные.


Фат закричал. От ярости. От боли. От чего-то ещё. Он не знал. Он просто закричал. И бросился в бой. Один. Против всех.


Он рубился, как безумный. Не думал о смерти. Не думал о жизни. Просто рубился. Мамлюки отступали. Они не ожидали такого. Они не ожидали, что один человек может так драться. Так убивать. Так умирать.


Потом он почувствовал удар.


Сначала в плечо. Острый, жгучий. Как будто кто-то воткнул в него раскалённый нож. Потом — в ногу. Ещё один удар. Ещё один. Он упал. Не мог стоять. Не мог держать меч. Не мог дышать.


Он лежал на песке, смотрел в небо. Оно было серым. Как в Англии. Как дома. Он думал: вот и всё. Вот и конец. Я не вернусь. Я не сдержу обещание. Прости, Элис. Прости, Хью.


Потом он увидел Уилла.


Уилл пробивался к нему через толпу. Рубился. Стрелял. Убивал. Он был ранен — в бок, в руку. Но он шёл. Он не останавливался. Он добрался до Фата. Схватил его за плечи. Потащил.


— Держись! — заорал он. — Держись, слышишь!


Фат не мог говорить. Он просто смотрел на Уилла. На его лицо. На его глаза. В них был страх. Настоящий. Не за себя. За него. За Фата.


— Я держусь, — прошептал Фат.


Уилл тащил его. Долго. Через бой. Через смерть. Через всё. Он не останавливался. Он не сдавался. Он был лучшим другом, которого Фат знал. Лучшим человеком. Лучшим солдатом.


Они добрались до своих. Уилл передал Фата лекарям. Упал рядом. Закрыл глаза.


— Мы выжили, — прошептал он. — Мы выжили.


Фат смотрел на него. На его лицо. На его улыбку. И думал: да. Мы выжили. Но сколько ещё не выжило? Сколько ещё умрёт? Сколько ещё будет таких боёв?


Он не знал ответа. Он знал только одно: он жив. Пока жив. И он должен вернуться домой. Во что бы то ни стало.


Глава 11. Плен


Фат очнулся в темноте.


Сначала он не понял, где находится. Пахло землёй, потом и чем-то сладковатым — тошнотворным, как гниющее мясо. Он лежал на чём-то твёрдом. Камень? Или просто утоптанная земля. Плечо горело огнём. Нога не двигалась. Он попытался поднять руку — не смог. Верёвки. Тугие, грубые, впивающиеся в кожу.


Он закрыл глаза. Попытался вспомнить. Мансура. Бой. Кровь. Уилл тащит его. Потом — темнота. Потом — это.


Он снова открыл глаза. Привык к темноте. Увидел стены — земляные, с подпорками из брёвен. Потолок — низкий, давящий. Вокруг — люди. Много людей. Связанные, израненные, грязные. Англичане, французы. Пленные. Как и он.


Он попытался сесть. Боль прострелила плечо, ногу, всё тело. Он застонал. Рядом кто-то зашевелился.


— Фат?


Голос знакомый. Хриплый, слабый, но знакомый.


— Уилл?


— Живой, — прошептал Уилл. — Слава Богу. Я думал, ты не очнёшься.


Фат повернул голову. Уилл лежал рядом — связанный, как и он, с перевязанным боком, с запёкшейся кровью на лице. Но живой. Живой.


— Где мы? — спросил Фат.


— В плену. Под Мансурой. Они взяли нас через день после боя. — Уилл помолчал. — Многие умерли. Лонгеспей. Гилберт...


— Гилберт? — Фат попытался приподняться. — Что с Гилбертом?


— Он жив. Ранен. Но жив. Его держат в другом месте. С офицерами.


Фат откинулся назад. Закрыл глаза. Гилберт жив. Это хорошо. Это хоть что-то.