Книга Канцелярия смертей. - читать онлайн бесплатно, автор Евгений Белый
Канцелярия смертей.
Канцелярия смертей.
Оценить:

Рейтинг: 4

Канцелярия смертей.

Евгений Белый

Канцелярия смертей.

Глава 1. Запись № 44 719

Меня зовут Вера Дрёмина, мне двадцать три года, и я служу писарём в Канцелярии окончательных записей. В Каэрне человек умирает не тогда, когда перестаёт дышать, а тогда, когда его смерть проведут по Реестру.

В тот день я нашла в листе сверки свою собственную смерть. Срок стоял на полночь, причина — остановка сердца, и подпись под записью была моя.

А началось всё с покойника, которого не было.

Точнее, покойник был. Он лежал в морге на Мокрой улице, третий день, в хорошем гробу, и пах. Пахло, впрочем, больше от шарфа, который вдова принесла с собой, — на опознание. Но в Реестре он не значился умершим. А без записи человек не умирает. Он остаётся. Лежит, разговаривает, портит воздух и жизнь родственникам.

Вдова стояла у моего окошка и держала шарф, как вещественное доказательство.

— Третьего дня, — сказала она. — В четверть двенадцатого. Я сама слышала, как он перестал дышать. Я лежала рядом.

— Соболезную. Номер дела?

— Какого дела? Он умер.

— По документам он жив, — сказала я. — В списке домовладельцев значится, налог за январь уплачен, жалоб не поступало. Мне нужен номер.

Она положила шарф на прилавок. Шарф был серый, домашней вязки, и от него пахло мокрой собакой и табаком.

— Мне не нужен номер, — сказала вдова. — Мне нужен муж.

Такие разговоры я веду четвёртый год. Я научилась не смотреть людям в лицо дольше двух секунд и не говорить «понимаю». Понимать тут нечего: человек пришёл не за пониманием, а за бумагой, и бумаги у меня нет.

— Без сосуда я не могу внести запись, — сказала я. — Вздох у вас?

— Какой вздох?

— Последний. Жнец забирает дыхание в сосуд, приносит сюда, я вношу. Без сосуда — только через комиссию по потерям, а там очередь на девять месяцев и требуется справка о том, что покойный действительно покойный.

— Так он же в гробу!

— Справка нужна от лекаря. С печатью. И ещё одна — от управы, что лекарь настоящий.

Вдова долго молчала. В очереди за ней кто-то вздохнул так, что вздох этот можно было сдать вместо мужа.

— В прошлый раз, — сказала она наконец, — в прошлый раз всё было быстрее.

— В прошлый раз был пожар на Соляной, — сказала я. — Тогда жнецов прислали вдвое больше нормы. Мне очень жаль.

Она забрала шарф. Уходя, сказала, что я — бюрократическая сволочь, но без злобы, скорее как сообщают погоду. Я записала в журнал: «Отказано по существу. Основание: отсутствие сосуда. Заявительница уведомлена». Буквы получились ровные. Я всегда гордилась буквами. Если бы мне платили за буквы, я бы жила на Пыльной улице с видом на что-нибудь другое, чем стена соседнего дома.

Очередь двинулась. За вдовой пришёл старик с жалобой на соседа, который «слишком долго умирает и этим мешает спать», потом женщина, которой дважды провели смерть свекрови и один раз — свекрови соседки, потом молодой человек с вопросом, можно ли провести свою смерть заранее, чтобы не стоять в очереди в день, когда она понадобится.

— Нельзя, — сказала я. — Только в порядке поступления.

Он ушёл расстроенный. Люди вообще расстраиваются, когда узнают, что смерть — это не событие, а процедура. Событие — это когда процедуру провели неправильно.

— Дрёмина, — сказала Рита, появляясь сбоку прилавка, как появляются только посыльные и кошки. — Тебе привет от четвёртого стола и справка от третьего. Не расписывайся, там всё равно подпись Пирса.

Маргарита Соловей была посыльной и работала на полставки, но знала Канцелярию лучше, чем архитектор, который её построил. Девятнадцать лет, рыжая, с карманами, которые спереди оттопыривались, а сзади не оттопыривались никогда. Её пропуск был выписан на имя «М. Соловей, доставка», а её настоящая профессия называлась «а если я узнаю, я вам расскажу».

— Что в архиве? — спросила я.

— Свечи опять недосчитались. Третью неделю. Кладовщик говорит, мыши, но мыши не едят воск и не запирают за собой дверь.

— Что на девятом?

— Чай с бергамотом на двоих. — Рита понизила голос до уровня, при котором его слышно только в трёх ближайших отделах. — И приказ: весь лист сверки — копию! — в секретарский сейф, а не в общую папку.

Я перестала писать.

— А что жнецы?

— Жнецы жалуются. — Рита пожала плечами. — За прошлый месяц двенадцать сосудов пришли пустыми. Двенадцать, Дрёмина. Это как раз их месячная норма по незавершённым.

— Пустые сосуды — это как?

— Это когда вздоха нет, а запись есть. — Она посмотрела на меня внимательно. — Ты чего?

— Ничего, — сказала я. — Справку оставь, я подошью.

Она ушла, а я ещё минуту сидела и смотрела на цифру двенадцать. Двенадцать пустых сосудов. Двенадцать записей в листе сверки. Совпадения в Канцелярии случаются, но обычно по три штуки, потому что копий три.

***

Третий стол занимал половину второго этажа и всю скуку мира.

Четыре писаря, одно окно во двор, где всегда сыро, и печка, которую топили казённой макулатурой. Пахло чернилами, чабрецом и мокрой бумагой. У окна сидел Матвей Ильич Гусь, старший писарь, сорок четыре года службы, артрит в обеих руках и табакерка, из которой он не нюхал табак, а кормил голубей с подоконника. За перегородкой сидел столоначальник Пирс, у которого от страха перед начальством дрожала левая рука, а правая была свободна исключительно для подписи.

Я села на своё место, поправила карточки, отобрала у кошки Пломбы казённое перо — она спала на моих входящих и жрала всё, что плохо лежит, — и приступила.

Работа писарей третьего стола — проводить смерти. Не решать, не судить, не выбирать. Проводить: сверить сосуд, вписать имя, причину, час, поставить печать, вложить копию в книгу стола, отправить вторую копию наверх. Всё остальное — не наше дело.

Я любила эту работу. Мне нравилось, что у неё есть начало и конец. Что человек входит в дверь, а выходит с бумагой. Что если ты поставил печать ровно, то день не прошёл зря. За четыре года я провела две тысячи восемьсот шестьдесят три смерти. У меня был самый ровный оттиск на этаже и самый низкий оклад: семнадцать грошей в неделю, шесть из них уходили за комнату, три — за еду, два — на дрова, остальное я откладывала на новое перо и на то, чтобы однажды уйти из Канцелярии до полуночи.

Одно неудобство: я слышу чернила.

Началось в девятнадцать, на второй месяц службы. Я ставила печать на записи о старухе с Приютской, и вдруг поняла, что буквы под моей рукой звучат — тихо, как палец по мокрому стеклу. Чернила говорили не словами. Они говорили рукой, которая их положила: спешила, боялась, врала. С тех пор я слышала так каждую запись. Я научилась не слушать: считать буквы, проверять оттиск, думать о дровах.

Про таких, как я, в Канцелярии есть отдельная формулировка. «Изъят и приведён в соответствие». В прошлом году так изъяли Ксению с четвёртого стола: пришли в обед, вывели под руки, к вечеру стол был уже чужой, а на вопрос, где Ксения, Пирс ответил, что она переведена. Куда переводят людей, которые слышат чернила, я не знала и знать не хотела. Поэтому у меня всегда болела голова, когда я слышала слишком хорошо, и поэтому я не говорила об этом вслух — даже Матвею Ильичу, который, я почти уверена, догадывался.

К полудню пришёл Пирс.

— Дрёмина. Лист.

Он положил на прилавок жёлтый лист и держал ладонь сверху, будто лист мог убежать.

— Перепиши набело. К вечеру. Секретарская сверка завтра, в полночь, а у нас, как всегда, всё в последний момент.

— Сегодня же полнолуние, — сказала я.

— Новолуние, — сказал Пирс. — Сверка при новолунии. Ты четыре года служишь, Дрёмина, или четыре года делаешь вид?

— Я делаю вид, — сказала я. — Это входит в оклад.

Пирс ушёл. Лист остался. Сверка при новолунии — это когда в Главном зале Секретарь читает вслух всё, что подлежит исполнению, и ставит печать. Я видела один раз, в первый год, из-за колонны: огромный стол, свечи, серые перчатки, голос, от которого хочется встать.

Лист был обычный. Двенадцать записей на исполнение — по одной на каждого незавершённого, чей срок истёк в этом месяце. Имена, часы, причины. Прочерки в графе «подпись». Я переписывала такие десятки раз — красивым почерком, чтобы Секретарю было приятно читать.

На седьмой строке я остановилась.

«44 719. Дрёмина Вера Андреевна, 23 г., писарь 3-го стола. Срок: 14 марта, полуночь. Причина: остановка сердца. Подпись: В. Дрёмина».

Я читала это долго. Потом посмотрела на календарь, прибитый к стене гвоздём. На календаре стояло 14 марта.

Потом я посмотрела на часы. Часы шли.

Потом я сделала то, что делает любой человек на моём месте: проверила, не ошибка ли. Взяла рабочую карточку, подняла книгу стола, нашла номер. Запись была везде. Рабочая карточка, книга, и — я сходила к Пирсу, пока он не ушёл на обед, — Главный реестр: там, на листе 40-м, в томе «Д», стояло моё имя, и против него стояла подпись.

Моя подпись.

Я знаю, как выглядит моя рука. Четыре года я выписывала её на тысячах документов. С завитком у «В», с хвостом у «Д», с наклоном влево, за который меня ругали в школе. Здесь был тот же завиток и тот же хвост, только почерк был крупнее и неувереннее — так подписываются дети, которых впервые попросили подписаться.

Я села на подоконник в коридоре и просидела так, наверное, минут десять. Мимо ходили люди с папками. Кто-то поздоровался. Я кивнула.

Потом спустилась на четвёртый стол, к Гансу, который знал устав лучше, чем свою жену.

— Ганс. Если человек нашёл свою запись — что он может сделать?

Ганс не удивился. На четвёртом столе не удивляются, там оформляют.

— Отсрочку, — сказал он. — Один раз. Не более суток.

— Кто ставит?

— Дознаватель Отдела тишины. Серебряной печатью. — Он посмотрел поверх очков. — И только если запись поддельная. Тогда отсрочка — до выяснения.

— А если не поддельная?

— Тогда не положено.

Он вернулся к бумагам. Я постояла ещё немного и ушла. У меня не было ничего: ни подделки, ни объяснения, ни суток. Только моя собственная подпись одиннадцатилетней давности, аккуратная, как крючок для пальто.

Чернила, которыми была сделана запись, говорили. Они всегда говорят, если прислушаться, — я слышу их с девятнадцати лет, и это не дар, а болезнь, за которую в этом здании изымают. Их голос похож на то, как если бы кто-то вёл пальцем по мокрому стеклу. Эти чернила были серебряные, личные, и они пахли не железом, а детством — тёплой рукой, которую держат слишком крепко, и страхом, от которого пахнет молоком.

Я сама это писала. Одиннадцать лет назад. Мне было двенадцать.

Тогда стоял февраль, и я умирала от лихорадки в комнате на Пыльной. Помню потолок: на нём расплылось пятно, похожее на карту острова, и эту карту я изучала три недели. Помню, как мать держала меня за руку — слишком крепко, как держат, когда боятся, что вырвут. Помню бумагу: она легла мне на одеяло, сверху легла рука с ручкой, и голос сказал: «Подпиши, детка. Это чтобы тебе стало легче».

Я подписала. «В» получилось с завитком, «Д» — как крючок для пальто. Я ещё подумала: вот вырасту, научусь писать красиво.

Ночью жар спал. Утром пришёл лекарь, пощупал пульс, сказал «выкарабкалась» и выписал счёт. Через год мать уехала.

Первое, о чём я подумала сейчас, — спрятаться. Второе — что прятаться бессмысленно, и это я знала точно, потому что в позапрошлом году у нас был случай. Писарь из отдела учёта, Пётр Клайн, нашёл в книге свою запись на пятницу. В пятницу он не пришёл на службу: уехал к тётке в деревню, заперся в подвале, сидел на мешке с репой и держал в руках топор. Его нашли в субботу. Топор был цел, репа тоже. Клайн умер ровно в полночь, сидя на мешке, и на лице у него было написано исключительно удивление.

Бумага не ищет. Бумага не гонится. Бумага просто приходит в назначенный час, и всё, что ты успел сделать, — это выбрать, на чём сидеть.

***

В этот момент мне следовало пойти к Матвею Ильичу.

Я пошла к Матвею Ильичу.

Он сидел у окна, пил чай с чабрецом и смотрел, как голуби дерутся за корку. Услышав про 44 719, он не удивился. Он поставил чашку очень аккуратно, чтобы не звякнула, и сказал:

— Сядь.

Я села.

— Покажи.

Я показала карточку. Он держал её двумя пальцами, потому что остальные не гнулись, и читал долго, хотя там было четыре строки.

— Это не твоя бумага, — сказал он наконец.

— На ней моя подпись.

— Подпись — твоя. Бумага — не твоя.

— Матвей Ильич.

— Вера. — Он впервые за четыре года назвал меня по имени. — Ты хороший писарь. Ты ставишь ровный оттиск. Это всё, что я могу тебе сказать, и даже этого я говорить не должен.

— Что мне делать?

— Работать, — сказал он. — До полуночи ещё десять часов. У тебя двенадцать записей.

Я вернулась за стол. Руки у меня были холодные, но работали. Я переписала лист набело — все двенадцать, включая седьмую строку, потому что если бы я её пропустила, это заметили бы сразу. Красивые буквы. Ровный оттиск.

Потом я взяла рабочую карточку 44 719 и сожгла её в печке.

Она не горела.

Точнее, горела — картон обугливался, чернел, но единственная строка, единственная проклятая строка, оставалась белой и читалась отчётливо, как будто её написали на саже. «Дрёмина Вера Андреевна. Срок: 14 марта». Пломба проснулась, посмотрела на меня жёлтым глазом и ушла под шкаф.

— Три копии, — сказал Матвей Ильич, не поднимая головы. — Карточка, книга, Главный. Сжечь можно карточку. Книгу можно вырвать — вырвут вместе с рукой. Главный реестр не горит. Главный реестр вообще не бумага, Вера. Это закон.

Он помолчал.

— И ещё. Лист сверки уже подписан Пирсом и отправлен на девятый этаж. — Он поднял на меня глаза, и я увидела, что он боится. — Тебя не случайно поставили седьмой строкой. Кто-то хотел, чтобы ты это увидела, и хотел, чтобы увидела именно ты, а не Пирс. Понимаешь, что это значит?

Я понимала. Это значит, что меня не убили тихо. Меня пригласили.

***

До вечера я работала.

Провела две смерти: старуху с Приютской, у которой в сосуде оказался не вздох, а кашель, и жестянщика с Мокрой, умершего так аккуратно, что даже причина в справке была написана без ошибок. Поставила оттиски. Подшила копии. Выпила три стакана воды из графина и ни разу не посмотрела на часы.

В шесть пробили к уходу. Писаря ушли, столы опустели, Пирс ушёл последним, предварительно подойдя ко мне и сказав: «Ты это... не думай». Матвей Ильич не ушёл. Он сидел у окна, смотрел, как голуби укладываются на карнизе, и не пил свой чай — чай остыл, а он всё держал чашку.

В семь зажгли газ. В девять внизу хлопнула входная дверь, и по лестнице пошли шаги. Ровные. Как метроном.

В дверях третьего стола стоял человек.

Он был высокий, в чёрном пальто, и держал чёрный зонт — не в руке на отлёте, как держат зонт, а у бедра, как держат трость. В помещении. Перчатки у него были серые, тонкие, и он не снял их, когда вошёл. За его спиной висел на стене список погибших при пожаре на Соляной, и он стоял так, что список оказался ровно у него над плечом.

— Дрёмина Вера Андреевна? — спросил он. Голос был ровный, без интереса. — Отдел тишины. Вы сегодня подписали одну интересную бумагу.

Пирс вскочил так, что опрокинул чернильницу.

— Мы всё исправим, — сказал он. — Это ошибка, это техническая ошибка, я лично...

— Не сомневаюсь, — сказал человек с зонтом. — Дрёмина. Двадцать минут. Восьмой этаж, кабинет четырнадцать.

Он повернулся и вышел. Каблуки у него стучали ровно, как метроном, и этот стук ещё долго стоял у меня в ушах.

Матвей Ильич смотрел в чашку.

— Матвей Ильич, — сказала я. — Что такое «изъять и привести в соответствие»?

Он не ответил.

На лестнице меня догнал Пирс.

— Дрёмина! — Он схватил меня за рукав и тут же отпустил. — Ты не волнуйся. Это недоразумение. Я подам докладную, я объясню, что ты не причастна...

— К чему, Пирс?

Он открыл рот и закрыл.

— К этой бумаге, — сказал он наконец. — Ты же понимаешь, я обязан.

Я понимала. Пирс был человеком, который обязан. Это была его единственная профессия.

— Покормишь Пломбу, если я не вернусь? — спросила я.

— Что?

— Кошку. Она ест перья. Казённые.

Пирс посмотрел на меня так, как будто я уже умерла и он подбирал формулировку для записи.

Я взяла лист сверки, сложила его вчетверо и сунула за пазуху. Потом взяла карандаш, который грызла с утра, и зачем-то — казённое перо, хотя перо мне больше не понадобится. Пломба вылезла из-под шкафа и села у моих ног.

В Канцелярии пробило девять. До полуночи оставалось три часа.

Глава 2. Отдел тишины

Восемь этажей — сто девяносто две ступени. Я знаю точно, потому что считала их всю дорогу: считать ступени — единственное занятие для рук, когда руки пустые, а голова занята тем, что ей не нравится.

На шестой площадке окно не закрывалось. Вода шла по раме и собиралась на подоконнике, как в блюдце. Там же стоял Пирс. Он держал папку обеими руками, как держат крышку гроба, и, увидев меня, обрадовался так, что я сразу поняла: попросит подписать.

— Дрёмина. Вот. — Он сунул папку мне в руки. — Ознакомительная записка. Что вы явились добровольно.

— Я не добровольно.

— Это формальность. Подпишите — и всё.

— Пирс. — Я посмотрела на него в упор. — Вы хотите, чтобы я подписала бумагу о том, что я добровольно пришла подписывать бумагу, по которой меня исполнят в полночь.

— Ну...

— Я больше не подписываю ничего. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Он забрал папку и ушёл вниз, и на лестнице ещё долго было слышно, как он извиняется перед ступенями.

На седьмой меня обогнал курьер с папкой и наступил на подол. На восьмой кончился ковёр и начался коридор, в котором пахло не бумагой, а железом.

Табличка на двери была привинчена криво, двумя шурупами из четырёх: «Отдел тишины. Приём по вторникам и пятницам, с двух до четырёх». Была пятница, половина десятого вечера. Меня не принимали — меня вызвали. Разница в том, что приём можно переждать.

Я постучала. Подождала. Вошла.

***

Кабинет был узкий, как пенал.

Стол, два стула, шкаф с карточками. На подоконнике графин с водой и один стакан. Ни чайника, ни чашки, ни сухарницы — графин. В Канцелярии не бывает кабинетов без чая: чай здесь единственное, что склеивает людей и бумаги. В четырнадцатом кабинете чая не было.

На стене висел список: имена от руки, с номерами дел. Я успела прочесть первые три, прежде чем он сказал:

— Дрёмина. Сядьте.

Вейн стоял у окна спиной ко мне, зонт у бедра. Стёкла запотели снизу — на восьмом этаже всегда так: под нами триста лет отопления и ни одной работающей вытяжки.

— Я постою.

— Сядьте.

Я села. Стул оказался ниже, чем я думала, и я села на него слишком быстро, как садятся люди, которых поймали за руку.

Вблизи в нём не было ничего примечательного, кроме перчаток. Серые, тонкие, обтянутые так, что видны костяшки. Он не снял их ни тогда, ни потом.

— Имя, стол, выслуга.

— Дрёмина Вера Андреевна. Третий стол. Четвёртый год.

— Хорошо. — Он сел напротив и положил зонт на стол поперёк, как кладут линейку. — Вы знали, что подписываете запись сорок четыре семьсот девятнадцать?

— Нет.

Он посмотрел на меня. Не прищурился, не нахмурился — посмотрел, как смотрят на часы, которые врут.

— Вы сказали «нет» и посмотрели влево.

— Я всегда смотрю влево. У меня там окно.

— Окно у вас за спиной.

Я обернулась. За стеклом было черно, и в черноте отражалась лампа.

— Значит, дверь.

— Дверь справа.

Молчание — тоже ответ, только менее подшитый.

— Мне было двенадцать, — сказала я. — Я не помню, что подписывала.

— Это правда. — Он налил воды в стакан и подвинул его мне. Стакан был с щербиной на ободке. — Первое правдивое предложение за вечер.

Вода отдавала жестью. Я держала стакан двумя руками и не пила.

— У вас нет чая, — сказала я.

— Нет.

— Вы не пьёте?

— Не пью. — Он налил себе второй стакан и выпил его сразу, как принимают лекарство. — Чай — это разговор. Я на службе.

— Кто дал вам бумагу?

— Не помню.

— Влево.

— Я не помню лицо.

— Лицо вы помните. Вы помните руку, которая держала вашу. Поэтому и смотрите влево: лицо у вас справа.

— Матвей Ильич говорит, что бумага не врёт, — сказала я. — Врут руки.

— Матвей Ильич сорок четыре года ставит печати. Он имеет право на афоризмы. Вы — нет.

Он открыл ящик и выложил на стол карточку. Не мою — чужую, с пятого стола, судя по номеру.

— Что вы слышите?

— Я не слышу.

— Дрёмина.

— Я слышу шкаф, — сказала я. — Он скрипит.

— Не шкаф.

Я посмотрела на карточку. Я могла не смотреть — я всё равно слышала её с той секунды, как он открыл ящик. Буквы говорили тихо, как палец по мокрому стеклу.

— Левша, — сказала я. — Спешил. Перо было дрянное, он макал три раза на одну строку. И чернильница разбавлена — вода, не меньше трети. Поэтому буквы расплываются.

Вейн кивнул.

— Писарь пятого стола Гурт, — сказал он. — Уволен в ноябре за разбавленные чернила. Вы не знали об этом, когда отвечали.

— Не знала.

— Теперь вы понимаете, что мне нужно.

Я поставила стакан. Щербина царапнула по столу.

— Вы меня проверили, — сказала я. — А теперь можете написать бумагу. «Изъят и приведён в соответствие». Вам ведь за это доплачивают.

— Не доплачивают. — Он убрал карточку обратно. — И я не пишу таких бумаг.

— А кто пишет?

— Тот, кто ставит подпись.

Он сказал это ровно, как сообщают погоду, но я уже поняла, что в этом кабинете каждое предложение — по существу.

— Вы слышите чернила, — сказал он. — Я слышу ложь. Только ложь. Свою тоже. Поэтому и не вру: это не добродетель, это слух.

— Проверим.

— Проверим, — согласился он. — Вы боитесь?

— Нет.

— Влево.

— Боюсь.

— Спасибо, — сказал он.

Он выходил дважды: первый раз — убрать карточку Гурта в шкаф, второй — за папкой с копией. Оба раза дверь закрывалась, и я оставалась одна в кабинете, где не было чая, и слушала, как в графине оседает вода. Часы над дверью отщёлкивали минуты с таким видом, будто делали мне одолжение. Так прошло, наверное, часа полтора.

***

Он достал папку.

В папке лежала копия — не карточка, а лист, снятый под прессом, с водяным знаком и подписью свидетеля внизу.

— Копия с Главного реестра, — сказал Вейн. — Снята при двух свидетелях и в присутствии Пирса, который при этом плакал. Реестр из зала вынести нельзя. Копию снять можно.

Я знала эту строку наизусть. Седьмая.

— Подпись ваша, — сказал он. — Я сверил с вашими карточками за четыре года. Наклон влево, завиток у «В», хвост у «Д». Так подписываются, когда первый раз в жизни просят подписаться.

— Я знаю.

— Значит, подделки нет.

— Я знаю.

— Значит, нет и основания для отсрочки. — Он закрыл папку. — Отсрочка — серебряная печать, не более суток. Ставится, когда запись поддельная. Ваша запись подлинная: срок сегодня, причина — остановка сердца, рука ваша. Мне нечего предложить вам по закону.

Я ждала, что он скажет «но».

Он сказал:

— У меня есть производство.

— Какое производство?

— О двенадцати пустых сосудах. — Он кивнул на стену. — За прошлый месяц жнецы принесли двенадцать сосудов без вздоха. Двенадцать записей есть, смертей за ними нет. По каждому открыто дело. Двенадцатой строки пока нет: срок не наступил.

— Можно посмотреть?

Он снял список со стены и положил на стол, ближе к лампе. Бумага была плотная, линованная, и двенадцать строк шли сверху вниз, как в школьной тетради, только вместо отметок стояли номера дел.

Глаша Мокрецова, пятьдесят один год, прачка. Ким Витт, сорок четыре, фонарщик. Тоня Бек, двадцать девять, швея. Лёлик Сомов, семнадцать, посыльный. Дальше я не читала: дальше были такие же — люди без чина, без стола, без выслуги, из тех, чьи дела в очереди не задерживаются, потому что за них некому стоять.

Двенадцатая строка была пустая. В ней стоял номер дела и знак вопроса, написанный его же почерком.

— Мокрецова стирала скатерти в Главном зале, — сказал Вейн. — Витт зажигал фонари на Соляной. Бек шила мешки для Архива. У всех срок истёк, все значатся незавершёнными, у всех изъят остаток.

— Кем?

— Пока не знаю. — Он повесил список обратно. — Двенадцатой не знаю совсем.

— И я тут при чём?

— Вы переписывали лист сверки. Ваша рука на копии, которую я держу. — Он помолчал ровно настолько, чтобы я успела испугаться. — Свидетель не может быть исполнен до дачи показаний. Это не отсрочка по подделке, это отсрочка по производству. Формулировка другая. Смысл тот же.