
Евгений Белый
Канцелярия смертей.
Глава 1. Запись № 44 719
Меня зовут Вера Дрёмина, мне двадцать три года, и я служу писарём в Канцелярии окончательных записей. В Каэрне человек умирает не тогда, когда перестаёт дышать, а тогда, когда его смерть проведут по Реестру.
В тот день я нашла в листе сверки свою собственную смерть. Срок стоял на полночь, причина — остановка сердца, и подпись под записью была моя.
А началось всё с покойника, которого не было.
Точнее, покойник был. Он лежал в морге на Мокрой улице, третий день, в хорошем гробу, и пах. Пахло, впрочем, больше от шарфа, который вдова принесла с собой, — на опознание. Но в Реестре он не значился умершим. А без записи человек не умирает. Он остаётся. Лежит, разговаривает, портит воздух и жизнь родственникам.
Вдова стояла у моего окошка и держала шарф, как вещественное доказательство.
— Третьего дня, — сказала она. — В четверть двенадцатого. Я сама слышала, как он перестал дышать. Я лежала рядом.
— Соболезную. Номер дела?
— Какого дела? Он умер.
— По документам он жив, — сказала я. — В списке домовладельцев значится, налог за январь уплачен, жалоб не поступало. Мне нужен номер.
Она положила шарф на прилавок. Шарф был серый, домашней вязки, и от него пахло мокрой собакой и табаком.
— Мне не нужен номер, — сказала вдова. — Мне нужен муж.
Такие разговоры я веду четвёртый год. Я научилась не смотреть людям в лицо дольше двух секунд и не говорить «понимаю». Понимать тут нечего: человек пришёл не за пониманием, а за бумагой, и бумаги у меня нет.
— Без сосуда я не могу внести запись, — сказала я. — Вздох у вас?
— Какой вздох?
— Последний. Жнец забирает дыхание в сосуд, приносит сюда, я вношу. Без сосуда — только через комиссию по потерям, а там очередь на девять месяцев и требуется справка о том, что покойный действительно покойный.
— Так он же в гробу!
— Справка нужна от лекаря. С печатью. И ещё одна — от управы, что лекарь настоящий.
Вдова долго молчала. В очереди за ней кто-то вздохнул так, что вздох этот можно было сдать вместо мужа.
— В прошлый раз, — сказала она наконец, — в прошлый раз всё было быстрее.
— В прошлый раз был пожар на Соляной, — сказала я. — Тогда жнецов прислали вдвое больше нормы. Мне очень жаль.
Она забрала шарф. Уходя, сказала, что я — бюрократическая сволочь, но без злобы, скорее как сообщают погоду. Я записала в журнал: «Отказано по существу. Основание: отсутствие сосуда. Заявительница уведомлена». Буквы получились ровные. Я всегда гордилась буквами. Если бы мне платили за буквы, я бы жила на Пыльной улице с видом на что-нибудь другое, чем стена соседнего дома.
Очередь двинулась. За вдовой пришёл старик с жалобой на соседа, который «слишком долго умирает и этим мешает спать», потом женщина, которой дважды провели смерть свекрови и один раз — свекрови соседки, потом молодой человек с вопросом, можно ли провести свою смерть заранее, чтобы не стоять в очереди в день, когда она понадобится.
— Нельзя, — сказала я. — Только в порядке поступления.
Он ушёл расстроенный. Люди вообще расстраиваются, когда узнают, что смерть — это не событие, а процедура. Событие — это когда процедуру провели неправильно.
— Дрёмина, — сказала Рита, появляясь сбоку прилавка, как появляются только посыльные и кошки. — Тебе привет от четвёртого стола и справка от третьего. Не расписывайся, там всё равно подпись Пирса.
Маргарита Соловей была посыльной и работала на полставки, но знала Канцелярию лучше, чем архитектор, который её построил. Девятнадцать лет, рыжая, с карманами, которые спереди оттопыривались, а сзади не оттопыривались никогда. Её пропуск был выписан на имя «М. Соловей, доставка», а её настоящая профессия называлась «а если я узнаю, я вам расскажу».
— Что в архиве? — спросила я.
— Свечи опять недосчитались. Третью неделю. Кладовщик говорит, мыши, но мыши не едят воск и не запирают за собой дверь.
— Что на девятом?
— Чай с бергамотом на двоих. — Рита понизила голос до уровня, при котором его слышно только в трёх ближайших отделах. — И приказ: весь лист сверки — копию! — в секретарский сейф, а не в общую папку.
Я перестала писать.
— А что жнецы?
— Жнецы жалуются. — Рита пожала плечами. — За прошлый месяц двенадцать сосудов пришли пустыми. Двенадцать, Дрёмина. Это как раз их месячная норма по незавершённым.
— Пустые сосуды — это как?
— Это когда вздоха нет, а запись есть. — Она посмотрела на меня внимательно. — Ты чего?
— Ничего, — сказала я. — Справку оставь, я подошью.
Она ушла, а я ещё минуту сидела и смотрела на цифру двенадцать. Двенадцать пустых сосудов. Двенадцать записей в листе сверки. Совпадения в Канцелярии случаются, но обычно по три штуки, потому что копий три.
***
Третий стол занимал половину второго этажа и всю скуку мира.
Четыре писаря, одно окно во двор, где всегда сыро, и печка, которую топили казённой макулатурой. Пахло чернилами, чабрецом и мокрой бумагой. У окна сидел Матвей Ильич Гусь, старший писарь, сорок четыре года службы, артрит в обеих руках и табакерка, из которой он не нюхал табак, а кормил голубей с подоконника. За перегородкой сидел столоначальник Пирс, у которого от страха перед начальством дрожала левая рука, а правая была свободна исключительно для подписи.
Я села на своё место, поправила карточки, отобрала у кошки Пломбы казённое перо — она спала на моих входящих и жрала всё, что плохо лежит, — и приступила.
Работа писарей третьего стола — проводить смерти. Не решать, не судить, не выбирать. Проводить: сверить сосуд, вписать имя, причину, час, поставить печать, вложить копию в книгу стола, отправить вторую копию наверх. Всё остальное — не наше дело.
Я любила эту работу. Мне нравилось, что у неё есть начало и конец. Что человек входит в дверь, а выходит с бумагой. Что если ты поставил печать ровно, то день не прошёл зря. За четыре года я провела две тысячи восемьсот шестьдесят три смерти. У меня был самый ровный оттиск на этаже и самый низкий оклад: семнадцать грошей в неделю, шесть из них уходили за комнату, три — за еду, два — на дрова, остальное я откладывала на новое перо и на то, чтобы однажды уйти из Канцелярии до полуночи.
Одно неудобство: я слышу чернила.
Началось в девятнадцать, на второй месяц службы. Я ставила печать на записи о старухе с Приютской, и вдруг поняла, что буквы под моей рукой звучат — тихо, как палец по мокрому стеклу. Чернила говорили не словами. Они говорили рукой, которая их положила: спешила, боялась, врала. С тех пор я слышала так каждую запись. Я научилась не слушать: считать буквы, проверять оттиск, думать о дровах.
Про таких, как я, в Канцелярии есть отдельная формулировка. «Изъят и приведён в соответствие». В прошлом году так изъяли Ксению с четвёртого стола: пришли в обед, вывели под руки, к вечеру стол был уже чужой, а на вопрос, где Ксения, Пирс ответил, что она переведена. Куда переводят людей, которые слышат чернила, я не знала и знать не хотела. Поэтому у меня всегда болела голова, когда я слышала слишком хорошо, и поэтому я не говорила об этом вслух — даже Матвею Ильичу, который, я почти уверена, догадывался.
К полудню пришёл Пирс.
— Дрёмина. Лист.
Он положил на прилавок жёлтый лист и держал ладонь сверху, будто лист мог убежать.
— Перепиши набело. К вечеру. Секретарская сверка завтра, в полночь, а у нас, как всегда, всё в последний момент.
— Сегодня же полнолуние, — сказала я.
— Новолуние, — сказал Пирс. — Сверка при новолунии. Ты четыре года служишь, Дрёмина, или четыре года делаешь вид?
— Я делаю вид, — сказала я. — Это входит в оклад.
Пирс ушёл. Лист остался. Сверка при новолунии — это когда в Главном зале Секретарь читает вслух всё, что подлежит исполнению, и ставит печать. Я видела один раз, в первый год, из-за колонны: огромный стол, свечи, серые перчатки, голос, от которого хочется встать.
Лист был обычный. Двенадцать записей на исполнение — по одной на каждого незавершённого, чей срок истёк в этом месяце. Имена, часы, причины. Прочерки в графе «подпись». Я переписывала такие десятки раз — красивым почерком, чтобы Секретарю было приятно читать.
На седьмой строке я остановилась.
«44 719. Дрёмина Вера Андреевна, 23 г., писарь 3-го стола. Срок: 14 марта, полуночь. Причина: остановка сердца. Подпись: В. Дрёмина».
Я читала это долго. Потом посмотрела на календарь, прибитый к стене гвоздём. На календаре стояло 14 марта.
Потом я посмотрела на часы. Часы шли.
Потом я сделала то, что делает любой человек на моём месте: проверила, не ошибка ли. Взяла рабочую карточку, подняла книгу стола, нашла номер. Запись была везде. Рабочая карточка, книга, и — я сходила к Пирсу, пока он не ушёл на обед, — Главный реестр: там, на листе 40-м, в томе «Д», стояло моё имя, и против него стояла подпись.
Моя подпись.
Я знаю, как выглядит моя рука. Четыре года я выписывала её на тысячах документов. С завитком у «В», с хвостом у «Д», с наклоном влево, за который меня ругали в школе. Здесь был тот же завиток и тот же хвост, только почерк был крупнее и неувереннее — так подписываются дети, которых впервые попросили подписаться.
Я села на подоконник в коридоре и просидела так, наверное, минут десять. Мимо ходили люди с папками. Кто-то поздоровался. Я кивнула.
Потом спустилась на четвёртый стол, к Гансу, который знал устав лучше, чем свою жену.
— Ганс. Если человек нашёл свою запись — что он может сделать?
Ганс не удивился. На четвёртом столе не удивляются, там оформляют.
— Отсрочку, — сказал он. — Один раз. Не более суток.
— Кто ставит?
— Дознаватель Отдела тишины. Серебряной печатью. — Он посмотрел поверх очков. — И только если запись поддельная. Тогда отсрочка — до выяснения.
— А если не поддельная?
— Тогда не положено.
Он вернулся к бумагам. Я постояла ещё немного и ушла. У меня не было ничего: ни подделки, ни объяснения, ни суток. Только моя собственная подпись одиннадцатилетней давности, аккуратная, как крючок для пальто.
Чернила, которыми была сделана запись, говорили. Они всегда говорят, если прислушаться, — я слышу их с девятнадцати лет, и это не дар, а болезнь, за которую в этом здании изымают. Их голос похож на то, как если бы кто-то вёл пальцем по мокрому стеклу. Эти чернила были серебряные, личные, и они пахли не железом, а детством — тёплой рукой, которую держат слишком крепко, и страхом, от которого пахнет молоком.
Я сама это писала. Одиннадцать лет назад. Мне было двенадцать.
Тогда стоял февраль, и я умирала от лихорадки в комнате на Пыльной. Помню потолок: на нём расплылось пятно, похожее на карту острова, и эту карту я изучала три недели. Помню, как мать держала меня за руку — слишком крепко, как держат, когда боятся, что вырвут. Помню бумагу: она легла мне на одеяло, сверху легла рука с ручкой, и голос сказал: «Подпиши, детка. Это чтобы тебе стало легче».
Я подписала. «В» получилось с завитком, «Д» — как крючок для пальто. Я ещё подумала: вот вырасту, научусь писать красиво.
Ночью жар спал. Утром пришёл лекарь, пощупал пульс, сказал «выкарабкалась» и выписал счёт. Через год мать уехала.
Первое, о чём я подумала сейчас, — спрятаться. Второе — что прятаться бессмысленно, и это я знала точно, потому что в позапрошлом году у нас был случай. Писарь из отдела учёта, Пётр Клайн, нашёл в книге свою запись на пятницу. В пятницу он не пришёл на службу: уехал к тётке в деревню, заперся в подвале, сидел на мешке с репой и держал в руках топор. Его нашли в субботу. Топор был цел, репа тоже. Клайн умер ровно в полночь, сидя на мешке, и на лице у него было написано исключительно удивление.
Бумага не ищет. Бумага не гонится. Бумага просто приходит в назначенный час, и всё, что ты успел сделать, — это выбрать, на чём сидеть.
***
В этот момент мне следовало пойти к Матвею Ильичу.
Я пошла к Матвею Ильичу.
Он сидел у окна, пил чай с чабрецом и смотрел, как голуби дерутся за корку. Услышав про 44 719, он не удивился. Он поставил чашку очень аккуратно, чтобы не звякнула, и сказал:
— Сядь.
Я села.
— Покажи.
Я показала карточку. Он держал её двумя пальцами, потому что остальные не гнулись, и читал долго, хотя там было четыре строки.
— Это не твоя бумага, — сказал он наконец.
— На ней моя подпись.
— Подпись — твоя. Бумага — не твоя.
— Матвей Ильич.
— Вера. — Он впервые за четыре года назвал меня по имени. — Ты хороший писарь. Ты ставишь ровный оттиск. Это всё, что я могу тебе сказать, и даже этого я говорить не должен.
— Что мне делать?
— Работать, — сказал он. — До полуночи ещё десять часов. У тебя двенадцать записей.
Я вернулась за стол. Руки у меня были холодные, но работали. Я переписала лист набело — все двенадцать, включая седьмую строку, потому что если бы я её пропустила, это заметили бы сразу. Красивые буквы. Ровный оттиск.
Потом я взяла рабочую карточку 44 719 и сожгла её в печке.
Она не горела.
Точнее, горела — картон обугливался, чернел, но единственная строка, единственная проклятая строка, оставалась белой и читалась отчётливо, как будто её написали на саже. «Дрёмина Вера Андреевна. Срок: 14 марта». Пломба проснулась, посмотрела на меня жёлтым глазом и ушла под шкаф.
— Три копии, — сказал Матвей Ильич, не поднимая головы. — Карточка, книга, Главный. Сжечь можно карточку. Книгу можно вырвать — вырвут вместе с рукой. Главный реестр не горит. Главный реестр вообще не бумага, Вера. Это закон.
Он помолчал.
— И ещё. Лист сверки уже подписан Пирсом и отправлен на девятый этаж. — Он поднял на меня глаза, и я увидела, что он боится. — Тебя не случайно поставили седьмой строкой. Кто-то хотел, чтобы ты это увидела, и хотел, чтобы увидела именно ты, а не Пирс. Понимаешь, что это значит?
Я понимала. Это значит, что меня не убили тихо. Меня пригласили.
***
До вечера я работала.
Провела две смерти: старуху с Приютской, у которой в сосуде оказался не вздох, а кашель, и жестянщика с Мокрой, умершего так аккуратно, что даже причина в справке была написана без ошибок. Поставила оттиски. Подшила копии. Выпила три стакана воды из графина и ни разу не посмотрела на часы.
В шесть пробили к уходу. Писаря ушли, столы опустели, Пирс ушёл последним, предварительно подойдя ко мне и сказав: «Ты это... не думай». Матвей Ильич не ушёл. Он сидел у окна, смотрел, как голуби укладываются на карнизе, и не пил свой чай — чай остыл, а он всё держал чашку.
В семь зажгли газ. В девять внизу хлопнула входная дверь, и по лестнице пошли шаги. Ровные. Как метроном.
В дверях третьего стола стоял человек.
Он был высокий, в чёрном пальто, и держал чёрный зонт — не в руке на отлёте, как держат зонт, а у бедра, как держат трость. В помещении. Перчатки у него были серые, тонкие, и он не снял их, когда вошёл. За его спиной висел на стене список погибших при пожаре на Соляной, и он стоял так, что список оказался ровно у него над плечом.
— Дрёмина Вера Андреевна? — спросил он. Голос был ровный, без интереса. — Отдел тишины. Вы сегодня подписали одну интересную бумагу.
Пирс вскочил так, что опрокинул чернильницу.
— Мы всё исправим, — сказал он. — Это ошибка, это техническая ошибка, я лично...
— Не сомневаюсь, — сказал человек с зонтом. — Дрёмина. Двадцать минут. Восьмой этаж, кабинет четырнадцать.
Он повернулся и вышел. Каблуки у него стучали ровно, как метроном, и этот стук ещё долго стоял у меня в ушах.
Матвей Ильич смотрел в чашку.
— Матвей Ильич, — сказала я. — Что такое «изъять и привести в соответствие»?
Он не ответил.
На лестнице меня догнал Пирс.
— Дрёмина! — Он схватил меня за рукав и тут же отпустил. — Ты не волнуйся. Это недоразумение. Я подам докладную, я объясню, что ты не причастна...
— К чему, Пирс?
Он открыл рот и закрыл.
— К этой бумаге, — сказал он наконец. — Ты же понимаешь, я обязан.
Я понимала. Пирс был человеком, который обязан. Это была его единственная профессия.
— Покормишь Пломбу, если я не вернусь? — спросила я.
— Что?
— Кошку. Она ест перья. Казённые.
Пирс посмотрел на меня так, как будто я уже умерла и он подбирал формулировку для записи.
Я взяла лист сверки, сложила его вчетверо и сунула за пазуху. Потом взяла карандаш, который грызла с утра, и зачем-то — казённое перо, хотя перо мне больше не понадобится. Пломба вылезла из-под шкафа и села у моих ног.
В Канцелярии пробило девять. До полуночи оставалось три часа.
Глава 2. Отдел тишины
Восемь этажей — сто девяносто две ступени. Я знаю точно, потому что считала их всю дорогу: считать ступени — единственное занятие для рук, когда руки пустые, а голова занята тем, что ей не нравится.
На шестой площадке окно не закрывалось. Вода шла по раме и собиралась на подоконнике, как в блюдце. Там же стоял Пирс. Он держал папку обеими руками, как держат крышку гроба, и, увидев меня, обрадовался так, что я сразу поняла: попросит подписать.
— Дрёмина. Вот. — Он сунул папку мне в руки. — Ознакомительная записка. Что вы явились добровольно.
— Я не добровольно.
— Это формальность. Подпишите — и всё.
— Пирс. — Я посмотрела на него в упор. — Вы хотите, чтобы я подписала бумагу о том, что я добровольно пришла подписывать бумагу, по которой меня исполнят в полночь.
— Ну...
— Я больше не подписываю ничего. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
Он забрал папку и ушёл вниз, и на лестнице ещё долго было слышно, как он извиняется перед ступенями.
На седьмой меня обогнал курьер с папкой и наступил на подол. На восьмой кончился ковёр и начался коридор, в котором пахло не бумагой, а железом.
Табличка на двери была привинчена криво, двумя шурупами из четырёх: «Отдел тишины. Приём по вторникам и пятницам, с двух до четырёх». Была пятница, половина десятого вечера. Меня не принимали — меня вызвали. Разница в том, что приём можно переждать.
Я постучала. Подождала. Вошла.
***
Кабинет был узкий, как пенал.
Стол, два стула, шкаф с карточками. На подоконнике графин с водой и один стакан. Ни чайника, ни чашки, ни сухарницы — графин. В Канцелярии не бывает кабинетов без чая: чай здесь единственное, что склеивает людей и бумаги. В четырнадцатом кабинете чая не было.
На стене висел список: имена от руки, с номерами дел. Я успела прочесть первые три, прежде чем он сказал:
— Дрёмина. Сядьте.
Вейн стоял у окна спиной ко мне, зонт у бедра. Стёкла запотели снизу — на восьмом этаже всегда так: под нами триста лет отопления и ни одной работающей вытяжки.
— Я постою.
— Сядьте.
Я села. Стул оказался ниже, чем я думала, и я села на него слишком быстро, как садятся люди, которых поймали за руку.
Вблизи в нём не было ничего примечательного, кроме перчаток. Серые, тонкие, обтянутые так, что видны костяшки. Он не снял их ни тогда, ни потом.
— Имя, стол, выслуга.
— Дрёмина Вера Андреевна. Третий стол. Четвёртый год.
— Хорошо. — Он сел напротив и положил зонт на стол поперёк, как кладут линейку. — Вы знали, что подписываете запись сорок четыре семьсот девятнадцать?
— Нет.
Он посмотрел на меня. Не прищурился, не нахмурился — посмотрел, как смотрят на часы, которые врут.
— Вы сказали «нет» и посмотрели влево.
— Я всегда смотрю влево. У меня там окно.
— Окно у вас за спиной.
Я обернулась. За стеклом было черно, и в черноте отражалась лампа.
— Значит, дверь.
— Дверь справа.
Молчание — тоже ответ, только менее подшитый.
— Мне было двенадцать, — сказала я. — Я не помню, что подписывала.
— Это правда. — Он налил воды в стакан и подвинул его мне. Стакан был с щербиной на ободке. — Первое правдивое предложение за вечер.
Вода отдавала жестью. Я держала стакан двумя руками и не пила.
— У вас нет чая, — сказала я.
— Нет.
— Вы не пьёте?
— Не пью. — Он налил себе второй стакан и выпил его сразу, как принимают лекарство. — Чай — это разговор. Я на службе.
— Кто дал вам бумагу?
— Не помню.
— Влево.
— Я не помню лицо.
— Лицо вы помните. Вы помните руку, которая держала вашу. Поэтому и смотрите влево: лицо у вас справа.
— Матвей Ильич говорит, что бумага не врёт, — сказала я. — Врут руки.
— Матвей Ильич сорок четыре года ставит печати. Он имеет право на афоризмы. Вы — нет.
Он открыл ящик и выложил на стол карточку. Не мою — чужую, с пятого стола, судя по номеру.
— Что вы слышите?
— Я не слышу.
— Дрёмина.
— Я слышу шкаф, — сказала я. — Он скрипит.
— Не шкаф.
Я посмотрела на карточку. Я могла не смотреть — я всё равно слышала её с той секунды, как он открыл ящик. Буквы говорили тихо, как палец по мокрому стеклу.
— Левша, — сказала я. — Спешил. Перо было дрянное, он макал три раза на одну строку. И чернильница разбавлена — вода, не меньше трети. Поэтому буквы расплываются.
Вейн кивнул.
— Писарь пятого стола Гурт, — сказал он. — Уволен в ноябре за разбавленные чернила. Вы не знали об этом, когда отвечали.
— Не знала.
— Теперь вы понимаете, что мне нужно.
Я поставила стакан. Щербина царапнула по столу.
— Вы меня проверили, — сказала я. — А теперь можете написать бумагу. «Изъят и приведён в соответствие». Вам ведь за это доплачивают.
— Не доплачивают. — Он убрал карточку обратно. — И я не пишу таких бумаг.
— А кто пишет?
— Тот, кто ставит подпись.
Он сказал это ровно, как сообщают погоду, но я уже поняла, что в этом кабинете каждое предложение — по существу.
— Вы слышите чернила, — сказал он. — Я слышу ложь. Только ложь. Свою тоже. Поэтому и не вру: это не добродетель, это слух.
— Проверим.
— Проверим, — согласился он. — Вы боитесь?
— Нет.
— Влево.
— Боюсь.
— Спасибо, — сказал он.
Он выходил дважды: первый раз — убрать карточку Гурта в шкаф, второй — за папкой с копией. Оба раза дверь закрывалась, и я оставалась одна в кабинете, где не было чая, и слушала, как в графине оседает вода. Часы над дверью отщёлкивали минуты с таким видом, будто делали мне одолжение. Так прошло, наверное, часа полтора.
***
Он достал папку.
В папке лежала копия — не карточка, а лист, снятый под прессом, с водяным знаком и подписью свидетеля внизу.
— Копия с Главного реестра, — сказал Вейн. — Снята при двух свидетелях и в присутствии Пирса, который при этом плакал. Реестр из зала вынести нельзя. Копию снять можно.
Я знала эту строку наизусть. Седьмая.
— Подпись ваша, — сказал он. — Я сверил с вашими карточками за четыре года. Наклон влево, завиток у «В», хвост у «Д». Так подписываются, когда первый раз в жизни просят подписаться.
— Я знаю.
— Значит, подделки нет.
— Я знаю.
— Значит, нет и основания для отсрочки. — Он закрыл папку. — Отсрочка — серебряная печать, не более суток. Ставится, когда запись поддельная. Ваша запись подлинная: срок сегодня, причина — остановка сердца, рука ваша. Мне нечего предложить вам по закону.
Я ждала, что он скажет «но».
Он сказал:
— У меня есть производство.
— Какое производство?
— О двенадцати пустых сосудах. — Он кивнул на стену. — За прошлый месяц жнецы принесли двенадцать сосудов без вздоха. Двенадцать записей есть, смертей за ними нет. По каждому открыто дело. Двенадцатой строки пока нет: срок не наступил.
— Можно посмотреть?
Он снял список со стены и положил на стол, ближе к лампе. Бумага была плотная, линованная, и двенадцать строк шли сверху вниз, как в школьной тетради, только вместо отметок стояли номера дел.
Глаша Мокрецова, пятьдесят один год, прачка. Ким Витт, сорок четыре, фонарщик. Тоня Бек, двадцать девять, швея. Лёлик Сомов, семнадцать, посыльный. Дальше я не читала: дальше были такие же — люди без чина, без стола, без выслуги, из тех, чьи дела в очереди не задерживаются, потому что за них некому стоять.
Двенадцатая строка была пустая. В ней стоял номер дела и знак вопроса, написанный его же почерком.
— Мокрецова стирала скатерти в Главном зале, — сказал Вейн. — Витт зажигал фонари на Соляной. Бек шила мешки для Архива. У всех срок истёк, все значатся незавершёнными, у всех изъят остаток.
— Кем?
— Пока не знаю. — Он повесил список обратно. — Двенадцатой не знаю совсем.
— И я тут при чём?
— Вы переписывали лист сверки. Ваша рука на копии, которую я держу. — Он помолчал ровно настолько, чтобы я успела испугаться. — Свидетель не может быть исполнен до дачи показаний. Это не отсрочка по подделке, это отсрочка по производству. Формулировка другая. Смысл тот же.