Книга Канцелярия смертей. - читать онлайн бесплатно, автор Евгений Белый. Cтраница 2
Канцелярия смертей.
Канцелярия смертей.
Оценить:

Рейтинг: 4

Канцелярия смертей.

— Сутки.

— Не более. Ставится в трёх местах: рабочая карточка, лист сверки, журнал Отдела. Если хоть одного оттиска нет — отсрочка недействительна, и в полночь всё идёт по расписанию.

— То есть вы можете поставить мне сутки только потому, что вам от меня что-то нужно.

— Да.

— И вы в этом признаётесь.

— Я не умею иначе, — сказал Вейн.

***

— Что именно вам нужно? — спросила я.

— Уши, — сказал он. — И память. Вы будете слушать записи и говорить мне, что слышите. Я ищу человека, который переписывает.

— Переписывает что?

— Записи. Берёт чужую карточку, стирает срок и ставит новый. Или вписывает в чужую смерть чужое имя. Снаружи всё чисто: подпись настоящая, номер на месте, печать правильная.

— А в чём тогда подлог?

— В том, что подпись настоящая, а рука не та. — Он повернул лист к себе. — Десять лет я проверяю такие записи. Триста сорок штук. В каждой подпись подлинная. В каждой — другая. Я не могу поймать руку, потому что рука каждый раз новая, а чернила, Дрёмина, одни и те же.

Я поняла, что он говорит, и мне это не понравилось.

— Поэтому я вам и нужна.

— Поэтому вы мне и нужны. Я слышу, что человек врал, когда вёл запись. Про сами чернила я не слышу ничего. У меня нет слуха на правду.

Он встал, подошёл к окну и остался там.

— Условие, — сказал он. — Я не спрашиваю, откуда у вас дар. Вы не спрашиваете, зачем мне это.

— А если я спрошу?

— Тогда я отвечу, и мы оба об этом пожалеем.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда я тоже поставлю условие. Третий стол не трогать.

— Третий стол я не трону.

— Матвея Ильича не трогать.

— Матвея Ильича не обещаю. — Он смотрел в стекло. — Я не могу обещать того, чего не сделаю.

— Вы очень честный человек, — сказала я. — Это ужасно неудобно.

— Знаю.

Я встала. Стул отъехал назад с тем самым звуком, который в Канцелярии означает конец разговора.

— Я подумаю.

— До полуночи сорок минут.

— Это не срок для размышлений. Это срок для паники.

— Паника не оформляется, — сказал он. — Я пробовал.

Я подошла к двери. Взялась за ручку. Ручка была холодная. В коридоре кто-то шёл, и шаги были не наши.

— Если я откажусь, — сказала я, не оборачиваясь, — вы поставите отсрочку?

— Нет.

— И что тогда?

— Тогда я вернусь к столу и допишу производство. — Голос у него был всё такой же, ровный. — В нём будет сказано, что свидетель Дрёмина отказалась давать показания по делу о двенадцати сосудах и была исполнена по своей записи в установленный срок. Это будет правда. Я не люблю, когда в бумагах неправда.

Я стояла с рукой на ручке.

— Я торгуюсь с вами моими сутками, — сказала я. — У меня оклад семнадцать грошей в неделю, шесть за комнату, три за еду, и единственное, чего у меня в жизни не было, — это выбор. Вы предлагаете мне выбор между определённой смертью и работой на человека, которого я боюсь.

— Да.

— Вы невероятно вежливы.

— Я не умею иначе, — повторил он.

Я вернулась и села.

— Согласна.

Он не обрадовался. Он вообще никак не отреагировал, как будто я подтвердила то, что стояло в накладной.

— Одно, — сказала я. — Если я умру, вы не будете писать, что я была чтецом.

— Не буду.

— Напишете «писарь третьего стола». И в причине — «остановка сердца». Пусть будет неправда.

Он помолчал.

— Хорошо, — сказал он. — Это единственная ложь, которую я когда-нибудь напишу.

— И что будет в полночь? — спросила я. — Пятнадцатого.

— Придёт жнец с сосудом. Вы отдадите вздох, запись закроют. — Он смотрел на меня без всякого выражения. — Если к тому времени не найдётся основание для исправления.

— Основание — это что?

— Подпись того, кто переписал. Или признание. Или лист сверки, снятый до сверки. — Он загнул в перчатке три пальца, один за другим. — Второй отсрочки не будет. Ни у меня, ни у Секретаря. Правило одно на всех.

— Утешили.

— Я не утешаю. Я ставлю в известность.

***

— Сестра, — сказал он вдруг, без перехода. — Десять лет назад.

Я не спрашивала. Он всё равно говорил, глядя в стекло, и в стекле отражался только графин.

— Ей было девятнадцать. Она слышала чернила. Я тогда служил второй год и вёл записи на шестом, а она — на четвёртом, вместе с Гансом. — Пауза. — В феврале она заболела. Горячка. Я в тот день вносил чужие смерти, двадцать три штуки, и не пришёл к ней ни разу. На четвёртый день запись о ней уже стояла. Срок был проставлен задним числом.

— И?

— И ничего. Официально — горячка.

— А неофициально?

— А неофициально её срок стёрли и вписали новый. — Он повернулся. — Серебряными чернилами. У неё была своя ручка, личная, и серебро для личных подписей. Серебра в Канцелярии выдают три порции в год: Секретарю, старшему писарю и дознавателю. Или тому, кого дознаватель попросит.

— Вы хотите сказать...

— Я хочу сказать, что её запись переписали, а я не услышал. — Он произнёс это так же ровно, как всё остальное, и от этой ровности у меня заныли зубы. — Поэтому я ищу не убийцу, Дрёмина. Я ищу руку. Убийц у нас в Канцелярии нет. У нас есть исполнители и оформители.

Я сидела очень тихо. Где-то внизу, на первом этаже, закрыли створку — звук поднялся по лестнице, как по трубе.

— Соболезную, — сказала я.

— Не надо. — Он уже выдвигал ящик. — Соболезнования принимают, когда дело закрыто.

***

Ящик был с секретом: он повернул медную шпильку, и дно поднялось.

В гнезде, обтянутом зелёным сукном, лежала печать — серебро, тяжёлое, с ручкой в виде зонта. Купол, спица, крючок.

— Серебряная, — сказал Вейн. — На карточку, в лист сверки, в журнал Отдела. Три оттиска. Ставьте сами.

— Это ваша печать.

— Это ваша запись. — Он подвинул футляр ко мне. — Я поставлю только время. Время — моя подпись. Оттиск — ваша.

Он выложил на стол карточку. Тонкую, обугленную по краям, с белой строкой посередине: «Дрёмина Вера Андреевна. Срок: 14 марта».

— Она была в печке, — сказал он. — У вас.

— Она не горела.

— Горела. Строка не горела.

Я взяла печать. Она была холодная и тяжелее, чем выглядела, — как будто внутри сидело что-то ещё, кроме серебра.

— Держите крепче, — сказал Вейн. — И не отпускайте.

Я приложила печать к карточке и надавила.

Ничего.

Серебро легло на бумагу и не оставило следа — как если бы я приложила к листу ложку. Я надавила сильнее. Под ладонью что-то дрогнуло, и я услышала собственные чернила: те, которыми подписалась в двенадцать лет. Они пахли молоком и страхом и говорили тонким голосом, который я не слышала одиннадцать лет.

— Не берётся, — сказала я.

— Серебро не ложится на серебро. — Вейн обошёл стол и встал у меня за спиной. — Вы сами себя подписали. Печать упирается в вашу собственную руку.

— И что делать?

— Не отпускать.

Он накрыл мою руку своей — в перчатке, сухой, тяжёлой — и надавил. Часы на стене показывали двадцать три сорок.

Чернила под печатью дёрнулись, как живая рыба. Я слышала, как они упираются: тонкий скрип, будто кто-то тащит стул по полу.

— Ещё, — сказал он.

Я надавила изо всех сил, обеими руками, и выругалась сквозь зубы — коротко и по-казённому.

Печать взялась.

Оттиск вышел неровный, с одного края бледнее, чем с другого, но это был оттиск: зонт, обведённый по кругу, и под ним дата.

— Второй, — сказал Вейн. — В лист.

Второй вышел ровнее. Третий, в журнал, — почти чисто. Он записал время: двадцать три сорок семь. Потом в графе «срок» зачеркнул одну дату и поставил другую.

— До полуночи пятнадцатого марта, — сказал он. — Сутки.

— У меня было двадцать минут.

— У вас было двадцать минут, — согласился он. — Теперь у вас сутки и работа.

Он убрал печать в футляр, футляр — в ящик, повернул шпильку. Потом надел пальто, которое всё это время висело на гвозде, и взял зонт.

У двери он остановился.

— Дождь будет к полуночи, — сказал он. — Не потеряй.

И вышел, оставив зонт на столе.

***

Я осталась сидеть. За окном по стеклу уже ползли капли, редкие, крупные, и в них отражался газовый фонарь со двора.

Зонт лежал поперёк стола, там, где он его положил. Чёрный, тяжёлый, с костяной ручкой, потёртой в том месте, где её держат.

Внизу пробило полночь. Я сосчитала удары — их было двенадцать, и после двенадцатого ничего не произошло: я всё ещё сидела, всё ещё держала стакан с щербиной, всё ещё дышала.

Я взяла зонт обеими руками. Он был тяжелее, чем полагается зонту, — так тяжелеет вещь, которую носишь не для дождя.

Полчаса назад у меня не было ничего, кроме семнадцати грошей в неделю и записи с моей подписью. Теперь у меня были сутки, чужая работа, чужой зонт и слово, которое я дала человеку, не умеющему врать.

Глава 3. Двенадцать подписей

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:

Всего 10 форматов