Книга Отречённая Луна альфы. Волчата, которых он вычеркнул - читать онлайн бесплатно, автор Алекс Скай
Отречённая Луна альфы. Волчата, которых он вычеркнул
Отречённая Луна альфы. Волчата, которых он вычеркнул
Оценить:

Рейтинг: 4

Отречённая Луна альфы. Волчата, которых он вычеркнул

Алекс Скай

Отречённая Луна альфы. Волчата, которых он вычеркнул

Глава 1. Луна без имени

Моё имя выскоблили из родовой книги раньше, чем я успела снять лунный обруч.

Я стояла у Камня Присяги, на мокрой от осеннего дождя площади, и чувствовала, как холод поднимается от плит через тонкие подошвы туфель. Ветер рвал края серых флагов над башнями, трепал распущенные волосы женщин в первых рядах, загонял под воротник плаща ледяные капли, но никто не уходил. Вся стая Серых Утёсов собралась смотреть, как их Луна перестаёт быть Луной.

Ещё утром меня называли госпожой. Мне кланялись у лестницы, шептали благословения вслед, просили благосклонности перед альфой, приносили бумаги с просьбами и старались поймать мой взгляд на совете семей. Теперь те же люди стояли полукругом и прятали глаза, словно моё падение могло запачкать их, если они посмотрят слишком прямо.

Дамир Ровель стоял напротив меня — высокий, неподвижный, в чёрном плаще альфы, с серебряной застёжкой у горла. Его лицо казалось выточенным из того же серого камня, что и площадь. Я знала каждую резкую линию: твёрдую челюсть, тень у виска, тёмные брови, взгляд, от которого когда-то становилось теплее даже в самую длинную ночь.

Сегодня этот взгляд был закрытой дверью.

Рядом с ним держался Ольгерд Тисс, глава Совета. У него всегда были мягкие руки и голос человека, который мог приказать казнить не повышая тона. Его седые волосы лежали безупречно, тёмно-синий плащ не намокал, будто дождь не решался касаться того, кто привык распоряжаться чужими судьбами. В пальцах Ольгерд держал свиток с печатью стаи. Печать была свежей, красной, слишком яркой на сером утре.

— Решением Совета старших и волей альфы Серых Утёсов, — начал Ольгерд, и площадь затихла так резко, что я услышала, как где-то у ворот заржал конь, — брачный союз между Дамиром из рода Ровелей и Яриной из рода Северных признаётся утратившим силу.

Слова должны были ударить. Наверное, так и случилось. Просто в первый миг я ничего не почувствовала, кроме странной пустоты в груди, словно сердце сделало шаг назад и спряталось там, куда не доходил ни голос Ольгерда, ни шёпот толпы.

Я смотрела не на свиток, а на Дамира.

Вчера вечером он ещё стоял у окна в нашей спальне и говорил, что всё решится утром. Не объяснял. Не спорил. Не кричал. Он всегда считал крик слабостью, а молчание — правом сильного. Я тогда спросила, собирается ли он хотя бы наедине сказать мне правду, и он ответил: «Правда иногда слишком тяжела для одного человека, Ярина».

Теперь я понимала: он просто не хотел нести её сам.

— Ярина Северная лишается статуса Луны стаи Серых Утёсов, — продолжил Ольгерд. — Её имя исключается из брачной ветви рода Ровелей. Право на альфийский дом, место в совете семей и печать хозяйки стаи передаются обратно роду альфы до нового назначения.

В первых рядах кто-то тихо ахнул. Возможно, старая Мелания, которая приносила мне пряжу каждую зиму и говорила, что я умею слушать лучше всех прежних Лун. Возможно, кто-то другой. Жалость в толпе пахла почти так же горько, как злорадство.

Я не обернулась.

Мой лунный обруч тяжелел на голове с каждым словом. Тонкое серебро, изогнутое в виде двух сомкнутых полумесяцев, когда-то возложила на меня мать Дамира. Тогда площадь была залита светом, люди смеялись, а Дамир держал мою ладонь так крепко, словно боялся, что меня уведут. Он наклонился к моему уху и сказал: «Теперь ты не будешь стоять одна».

Я стояла одна уже давно. Просто сегодня это наконец заметили все.

— В знак справедливого раздела, — Ольгерд чуть повернул голову, и его голос стал особенно мягким, почти заботливым, — Ярине Северной передаётся пограничный двор у старой переправы. Земля при дворе остаётся под охраной стаи, но не входит в управление альфийского дома. Это щедрое решение, учитывая обстоятельства.

В толпе прошёл шёпот.

Старый двор у переправы.

Я знала это место. Все его знали. Далёкий, промозглый, заброшенный дом за северным лесом, возле воды, где раньше останавливались караваны и пограничные дозоры. После обвала старой дороги туда почти не ездили. Если мне отдали его, значит, мне не оставили доли. Мне оставили ссылку и назвали это милостью.

Я услышала тихий женский смешок. Он оборвался сразу, но я успела повернуть голову.

Марита Велор стояла чуть позади Дамира, не рядом с ним — этого ей пока не позволили бы, — но достаточно близко, чтобы все поняли, где теперь её место. На ней был светлый плащ, слишком нарядный для дождя и площади. Тёмные волосы убраны гладко, губы сложены в выражение сдержанного сочувствия, глаза сияли осторожной победой. Она смотрела не на меня, а на мой обруч.

Я вдруг поняла, что она уже примеряла его в мыслях.

И это оказалось почти смешно.

Не потому, что мне не было больно. Было. Так, что хотелось сжать пальцы до хруста. Но в этот миг всё вокруг стало невыносимо ясным: Дамир молчал, Ольгерд говорил его голосом, Марита ждала моей короны, толпа ждала моих слёз. Каждый из них уже отвёл мне роль — униженная жена, отвергнутая Луна, женщина, которую можно проводить взглядом до ворот и забыть к вечеру.

Я не собиралась играть для них так послушно.

— Альфа Ровель, — произнёс Ольгерд, поворачиваясь к Дамиру, — подтвердите волю.

Дамир шагнул вперёд.

У него были руки в чёрных перчатках. Я помнила эти руки без перчаток: горячие после зимней охоты, тёплые на моей талии, уверенные, когда он поднимал меня на коня, осторожные, когда однажды в грозу закрывал мои уши от грома и смеялся, что его Луна боится не волков, а неба.

Сегодня он не коснулся меня даже взглядом сразу. Сначала посмотрел на Камень Присяги, потом на Совет, потом на толпу. Только после этого — на меня.

— Я подтверждаю решение, — сказал он.

Слова были ровными. Без дрожи. Без сожаления, которое могло бы спасти хоть что-то. Даже если оно пряталось внутри, он не дал ему выйти наружу.

Мне захотелось спросить, когда именно он научился убивать не клыками, а тишиной. Но площадь не была местом для крика. На площади проигрывал тот, кто начинал просить.

Я подняла подбородок.

— Ради стаи? — спросила я.

Ольгерд чуть заметно напрягся. Дамир посмотрел мне прямо в глаза, и на мгновение под каменной неподвижностью его лица мелькнуло что-то острое. Не боль. Нет. Скорее раздражение, что я нарушила порядок обряда.

— Ради её будущего, — ответил он.

— Как давно ты стал путать стаю с теми, кто стоит у тебя за плечом?

Толпа перестала дышать.

Ольгерд улыбнулся раньше, чем Дамир успел ответить.

— Ярина, — сказал он почти ласково, — в такой день достоинство особенно важно. Не стоит превращать законный обряд в ссору.

Я посмотрела на него и впервые за всё утро позволила себе улыбнуться.

— В такой день, Ольгерд Тисс, особенно важно помнить, кто пишет законы, а кто прячется за ними.

На его лице не изменилось ничего. Только пальцы сильнее сжали свиток. Дамир сделал шаг ко мне, и я ощутила то старое давление альфы, от которого у многих подгибались колени: невидимая тяжесть власти, приказ, ещё не произнесённый вслух.

Когда-то я верила, что эта сила защитит меня.

Теперь она пыталась заставить меня замолчать.

— Ярина, — произнёс он низко. — Не надо.

Вот и всё. Не «прости». Не «я объясню». Не «я не хотел так». Просто: не надо. Как будто моя боль была неудобством, которое можно убрать с площади вместе с мокрыми флагами.

— Не надо было приводить меня сюда, если ты боялся услышать мой голос, — сказала я тихо.

Дамир сжал челюсть.

Марита опустила взгляд, но я заметила тень удовольствия на её губах. Она уже знала, что подобные слова не спасут меня, а лишь убедят толпу: бывшая Луна слишком гордая, слишком резкая, слишком неподходящая для покорного места у трона альфы.

Может быть.

Я никогда не умела быть украшением.

Ольгерд подал знак двум старшим женщинам рода Ровелей. Они шагнули вперёд. Одна несла тёмную ткань, другая — маленькую шкатулку для лунного обруча. Я узнала их обеих: тётка Дамира, Эльвина, и её младшая сестра. Они смотрели мимо меня, будто снимая обруч не с живой женщины, а со статуи, которую пора убрать из зала.

— Лунный знак должен быть возвращён, — произнесла Эльвина.

Я отступила на полшага.

В толпе снова прошёл шорох. Дамир резко поднял глаза.

— Ярина.

Теперь в его голосе был приказ.

Я медленно подняла руки к голове. Серебро было холодным, но под пальцами обруч вдруг показался живым. Я вспомнила день, когда приняла его. Вспомнила свою ладонь в ладони Дамира. Вспомнила, как он смотрел на меня не как на вещь рода, а как на женщину, которую выбрал. Вспомнила все ночи, когда ждала, что он снова посмотрит так же.

Потом сняла обруч сама.

Не торопясь. Не давая Эльвине коснуться моих волос.

Серебро скользнуло вниз, и вместе с ним словно оборвалось что-то невидимое. Не связь — она умерла раньше. Скорее последняя привычка надеяться.

Я положила обруч в шкатулку. Не уронила. Не швырнула к ногам. Не подарила Марите удовольствия увидеть, как у меня дрогнут пальцы.

— Теперь вы довольны? — спросила я.

Эльвина закрыла крышку.

Дамир молчал. Его взгляд на мгновение задержался на моей непокрытой голове, на влажных прядях у висков, на следе, который оставил обруч. Мне показалось, что он хочет что-то сказать. Всего одно слово. Может быть, приказ. Может быть, прощание.

Он не сказал.

И это стало последней чертой.

Я повернулась к толпе. Люди расступились не сразу. Некоторые не хотели уступать дорогу бывшей Луне, потому что ещё минуту назад ждали, как её уведут. Другие отступили слишком поспешно, боясь оказаться рядом со мной в миг моего падения. Я прошла между ними, чувствуя на себе взгляды, шёпот, сожаление, чужое облегчение: не их имя выскоблили, не их дом забрали, не их брак превратили в показательный урок.

У края площади меня догнал голос Дамира.

— Ярина.

Я остановилась, но не обернулась.

— Двор у переправы непригоден для зимы, — сказал он после паузы. — Я пришлю людей, чтобы они проверили крышу и ворота.

Вот оно. Милость победителя. Доски вместо ответа. Рабочие руки вместо признания, что он только что оставил меня без всего, кроме гордости и старого дома на краю земель.

— Не трудись, альфа, — сказала я, всё ещё глядя на ворота перед собой. — После сегодняшнего я предпочту сквозняк твоей заботе.

Ветер унёс мои слова по площади, но я знала, что он услышал. И знала, что Ольгерд услышал тоже. Марита наверняка прикусила губу, чтобы не улыбнуться слишком широко.

Я пошла дальше.

За воротами альфийского двора меня ждал старый возчик с закрытой повозкой. Его звали Степан, кажется. Он служил при конюшнях ещё до моего брака с Дамиром и всегда снимал шапку, когда видел меня у лестницы. Сегодня он не знал, как обращаться.

— Госпожа… — начал он и сразу смутился. — То есть… Ярина Северная. Мне велено отвезти вас к переправе.

— Спасибо, Степан.

Он вздрогнул от собственного имени в моих устах, будто я сделала ему честь, хотя честь сегодня у меня отобрали вместе с обручем. Я села в повозку сама. Никто не подал руки. Может, это было к лучшему. Если бы кто-нибудь проявил доброту, я могла бы не выдержать.

Когда колёса тронулись по мокрой дороге, стены Серых Утёсов начали медленно отступать. Сначала исчезла площадь, потом башни, потом флаги. Замок, где я прожила семь лет, стал серым пятном между соснами. Там остались мои платья, книги, рабочий стол у окна, чашка с трещиной, которую Дамир однажды не позволил выбросить, потому что сам разбил её и сказал, что так у вещи появляется характер. Там осталась женщина, которой я была.

Я думала, что заплачу, когда ворота закроются за мной.

Не заплакала.

Вместо слёз внутри появилась странная пустая ясность. Я больше не должна была улыбаться гостям, которых не уважала. Не должна была молчать, когда Совет решал судьбы семей за закрытыми дверями. Не должна была ждать Дамира ужином, пока он до ночи слушал Ольгерда. Не должна была быть мягкой там, где от меня требовали покорности, и мудрой там, где меня просто не хотели слышать.

Мне оставили старый двор.

Пусть.

Двор хотя бы не притворялся домом.

Дорога к переправе тянулась через северный лес. Осень там была темнее, чем у стен стаи: еловые лапы висели низко, мокрые ветви цепляли крышу повозки, в колеях стояла вода. Степан правил молча. Я была благодарна ему за это. Любой разговор сейчас прозвучал бы как скрип ножа по стеклу.

Сначала я сидела прямо, как на площади, будто толпа всё ещё видела мою спину. Потом силы оставили плечи, и я прислонилась к стенке повозки. На коленях лежал маленький кожаный мешок — всё, что мне позволили взять без осмотра: тёплая накидка, гребень матери, несколько писем, нож для дороги и связка ключей от двора. Ключи были старыми, тяжёлыми, с тёмными пятнами на металле. Их передал мне не Дамир. Ольгерд.

«Чтобы не было лишних разговоров», — сказал он.

У Ольгерда всегда всё было ради порядка.

Я сжала ключи так, что металл впился в ладонь.

На полпути дождь стал мельче, но злее. Он не падал каплями, а висел в воздухе холодной пылью, забирался под кожу, оседал на ресницах. Степан наконец кашлянул.

— У переправы давно никто не живёт, — сказал он, не оборачиваясь. — Но стены крепкие. Мой брат лет десять назад возил туда доски. Дом упрямый.

— Это хорошо, — ответила я. — Упрямые дома мне подходят.

Он помолчал.

— Простите, госпожа.

Я закрыла глаза.

Вот от этого стало больно. Не от слов Дамира, не от печати Совета, не от шёпота Мариты. От старого возчика, который не обязан был жалеть меня и всё равно жалел.

— Не называй меня госпожой, Степан.

— А как же?

Я посмотрела в серую щель между занавесками повозки. Лес тянулся бесконечно, но впереди уже слышалась вода.

— Пока никак, — сказала я. — Сегодня у меня нет имени для таких обращений.

Он больше ничего не сказал.

К старой переправе мы добрались к вечеру, когда небо стало одного цвета с рекой. Вода шумела где-то за низкими кустами, тяжёлая и тёмная, перебирала камни у берега. Старый двор стоял на пригорке, окружённый кривым забором. Ворота перекосились, но держались. Над ними висела деревянная доска с выцветшим знаком стаи: серый волк на фоне двух утёсов. Ветер качал её, и доска тихо стучала, будто дом пытался предупредить меня ещё у входа.

Степан остановил повозку.

— Помочь занести вещи?

Я посмотрела на свой маленький мешок и почти рассмеялась. Вещи. Одно слово — и вся моя прежняя жизнь стала смешной.

— Не нужно. Возвращайся, пока дорогу совсем не размыло.

Он колебался.

— Вас здесь одну оставить?

Я открыла дверцу. Холод сразу ударил в лицо. Старый двор смотрел тёмными окнами, и в одном из них мне на мгновение почудилось движение. Я моргнула. За мутным стеклом было только отражение серого неба.

— Меня уже оставили, Степан. Ты тут ни при чём.

Он снял шапку. В этом жесте не было ни страха, ни расчёта. Просто человеческое уважение, тихое и неловкое. Я кивнула ему и пошла к воротам.

Ключ подошёл не сразу. Замок заедал, скрежетал, словно возмущался, что его разбудили. Я толкнула створку плечом, и ворота раскрылись с протяжным стоном. Во дворе пахло мокрым деревом, старой золой и рекой. Под навесом валялись обломки бочек, у стены стояла покосившаяся скамья, на которой кто-то когда-то вырезал ножом детское солнце с кривыми лучами.

Я остановилась перед этим солнцем.

Детское.

Палец сам провёл по шероховатым линиям. Резьба была не новой, но и не такой древней, как всё вокруг. Лучи ещё не успели сгладиться от дождей. Я нахмурилась и оглядела двор внимательнее.

Место было заброшенным, но не мёртвым.

У крыльца виднелись следы на грязи. Маленькие. Слишком маленькие для взрослого мужчины и слишком чёткие, чтобы быть старыми. На нижней ступени лежал обрывок серой ткани, зацепившийся за щепку. У дверного косяка кто-то оставил царапины — не звериные, нет, скорее следы от торопливых пальцев или ножика. Я прислушалась.

Река шумела. Ветер гнал по двору сухие листья. Где-то под навесом капала вода.

Больше ничего.

— Вот и всё, Ярина, — сказала я себе тихо. — Теперь ты пугаешься собственного дома.

Собственного. Слово прозвучало странно. У меня никогда не было ничего собственного. Даже комнаты в альфийском доме принадлежали роду Ровелей, даже украшения были частью статуса, даже мой обруч не был моим. А этот кривой двор, с облупленными дверями и холодным очагом, отдали мне как насмешку. Но насмешка, записанная на бумаге с печатью, всё же оставалась правом.

Я вошла в дом.

Внутри было темнее, чем снаружи. Запах старого дерева и сырости встретил меня сразу, но под ним пряталось что-то ещё — слабое, живое. Не дым. Не еда. Тепло, которое осталось от чьего-то дыхания в закрытом помещении. Я замерла на пороге, позволяя глазам привыкнуть.

Большая передняя комната сохранила следы прежнего назначения: длинные столы вдоль стен, лавки, крюки для дорожных плащей, широкий очаг с чёрной пастью. В углу стоял сундук без крышки. На полу валялись листья, занесённые ветром, щепки и обрывки старой верёвки. Окно слева было заколочено не полностью; через щель тянуло так, что паутина дрожала, как живая.

Я поставила мешок у двери и прошла к очагу. Зола внутри была не древней. Я присела и осторожно коснулась её пальцами. Холодная сверху, но в глубине — чуть мягче, будто огонь здесь горел не так давно.

Кто-то был в доме.

Я резко поднялась.

— Есть здесь кто-нибудь?

Мой голос прозвучал слишком громко, отскочил от балок и ушёл в коридор. Дом ответил скрипом. В дальнем углу что-то едва слышно шевельнулось.

Я повернулась туда.

— Я не причиню вреда, — сказала я уже тише.

Тишина стала плотнее.

Мне следовало выйти, дождаться утра, позвать людей. Но каких людей? Тех, кто сегодня смотрел, как меня лишают имени? Ольгерда? Дамира? Нет. Если в доме прятался беглый слуга или воришка, я справлюсь. Если зверёк — тем более.

Я взяла с ближайшего стола тяжёлый обломок подсвечника и пошла к коридору. Половицы стонали под ногами. На стенах висели тёмные пятна от старых светильников, и в каждом пятне мне чудилось лицо. После площади моё воображение стало слишком щедрым.

Вторая комната оказалась меньше. Там стояла широкая лавка, накрытая рваной тканью, и старый шкаф с раскрытой дверцей. На полу у шкафа лежал кусочек хлебной корки. Я присела и подняла его. Он был суховатым, но не каменным. Значит, кто-то ел здесь недавно.

В груди неприятно стянуло.

— Эй, — позвала я. — Я знаю, что ты здесь. Выходи. Я не стану звать стражу.

Шорох повторился. На этот раз снизу.

Я медленно опустила взгляд. Под лавкой в полу виднелась щель, которую почти закрывал сдвинутый коврик. Коврик был старый, истёртый, но лежал слишком аккуратно для заброшенного дома. Я отложила подсвечник, подцепила ткань и потянула.

Петли в полу.

Подпол.

Сердце ударило так сильно, что на миг заглушило шум реки. Я встала на колени и потянула за кольцо. Крышка не поддалась. Кто-то держал её изнутри.

Я замерла.

Зверёк не стал бы держать крышку.

— Послушай, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я сегодня потеряла почти всё и слишком устала, чтобы играть в страшные игры со старым полом. Если ты человек, ответь.

Долгое молчание.

Потом снизу раздалось тихое, хриплое:

— Уходи.

Ребёнок.

Я убрала руку с кольца так резко, будто обожглась. Не от страха — от неожиданного укола в самое сердце. Там, под полом, сидел ребёнок. Один? Несколько? Почему? Кто оставил его здесь?

— Я не уйду, — сказала я мягче. — Здесь холодно.

— Нам не холодно.

«Нам».

Я медленно выдохнула.

— Сколько вас?

Ответа не было. Зато где-то за крышкой послышался торопливый шёпот, потом приглушённый всхлип, сразу оборванный чьей-то ладонью. Я закрыла глаза на секунду. Площадь, Дамир, обруч, Марита — всё отступило. В доме были дети. Живые. Напуганные. Прячущиеся от того, кто мог прийти за ними.

— Меня зовут Ярина, — сказала я. — Сегодня мне отдали этот двор. Я не знала, что здесь кто-то есть.

— Врёшь, — ответил тот же голос.

Мальчик. Лет двенадцать, может, меньше. Голос старался быть грубым, но ломался от усталости и страха.

— Возможно, — сказала я. — Но не сейчас.

Опять тишина.

— Ты из замка, — сказал он.

— Была.

— Значит, за нами.

— Нет.

— Все так говорят.

Я услышала, как кто-то маленький закашлялся от холода или долгого молчания, и мальчик под полом тихо шикнул. Никакой зверёк. Никакой вор. Дети. Их было несколько, и они боялись взрослых настолько, что предпочитали сидеть в темноте под заброшенным домом.

Я поднялась, окинула комнату взглядом и увидела у стены старую лучину. Света почти не было, но в передней комнате у моего мешка лежало огниво. Я вернулась, достала его, зажгла щепу и поставила в железный держатель. Пламя дрогнуло, осветило комнату неровным тёплым кругом. Стены сразу стали менее враждебными, но тени под лавкой сгустились.

— Я открою крышку, — сказала я, вернувшись к люку. — Медленно. Если вы не хотите выходить, не выходите. Я просто должна увидеть, что с вами всё… что вы можете подняться сами.

Я едва не сказала другое слово, привычное и заботливое, но вовремя остановилась. Не надо было давить. Не надо было звучать как взрослые, которые сначала обещают, а потом решают за тебя.

Снизу зашептались.

— Орин, не надо, — тонко прошептала девочка.

— Молчи, Ная.

Так я узнала первые имена.

Крышка дрогнула сама. Изнутри её отпустили, но не до конца. Я подцепила кольцо и подняла. Из подпола пахнуло холодной землёй, влажным деревом и детским страхом.

Сначала я увидела глаза.

Пять пар.

Они смотрели на меня из темноты так, будто я была не женщиной с мокрыми волосами и пустыми руками, а вся стая Серых Утёсов сразу: ворота, приказы, печати, сильные взрослые голоса, от которых маленьким лучше прятаться.

Ближе всех стоял мальчик с тёмными взъерошенными волосами. Худой, напряжённый, с грязной щекой и слишком взрослым взглядом. Он держал перед собой короткую доску, как оружие. За его плечом выглядывала девочка с острыми глазами и спутанной косой. Она скалилась почти по-волчьи, прижимая к себе маленького мальчика в большой чужой рубахе. Ещё один ребёнок сидел у стены, обхватив колени руками. Самая младшая девочка, светлая, с огромными серыми глазами, смотрела на меня без страха. Нет, не без страха. Со странной надеждой, которая была страшнее.

Я опустилась на колени у края люка.

— Орин? — тихо спросила я.

Мальчик вскинул доску.

— Не подходи.

— Не подойду.

— И не зови никого.

— Не позову.

— Ты врёшь.

— Возможно, когда-нибудь ты сам решишь, что я говорю правду.

Он нахмурился, словно такой ответ сбил его с привычной колеи. Ная за его спиной сжала губы и ещё крепче прижала младшего к себе.

— Ты пахнешь замком, — сказала она.

Я могла бы ответить, что уже нет. Что замок избавился от меня так же легко, как от старой золы в очаге. Но детям не нужна была моя боль. У них хватало своей.

— Сегодня это скоро выветрится, — сказала я.

Маленькая светлая девочка вдруг шагнула вперёд. Орин попытался остановить её, но она ускользнула, встала под луч света и подняла лицо ко мне.

— Ты Луна, — сказала она.

Горло сжалось так резко, что я не сразу смогла вдохнуть.

— Нет, — произнесла я после паузы. — Уже нет.

Она покачала головой с уверенностью, невозможной для такого маленького существа.

— Луна не там, где обруч. Луна там, где не страшно.

Орин резко дёрнул её назад.

— Эльса, замолчи!

Эльса. Пятое имя упало в мою память тихим светом.

Я смотрела на них и понимала, что не знаю, что делать. Накормить? Согреть дом? Спросить, кто их оставил? Нельзя было сразу требовать ответы. Нельзя было протянуть руки. Нельзя было плакать. Я была взрослой, а значит, в их глазах уже виноватой, пока не доказано обратное.

— Я принесу вам воды из колодца и найду, что можно съесть, — сказала я. — Вы можете оставаться там, если хотите. Только не закрывайте крышку плотно. Воздуха мало.

— Мы сами знаем, — буркнул Орин.

— Хорошо.

Я уже собиралась подняться, когда заметила у стены подпола деревянную дощечку. Она была прислонена к камню, наполовину закрытая старой тканью. На ней темнели буквы, выжженные грубо, но отчётливо. Рядом висела печать — не целая, отломанная по краю, однако знак Совета я узнала сразу.

Внутри меня что-то похолодело.

Я потянулась к дощечке.

Орин бросился вперёд.