Книга Отречённая Луна альфы. Волчата, которых он вычеркнул - читать онлайн бесплатно, автор Алекс Скай. Cтраница 2
Отречённая Луна альфы. Волчата, которых он вычеркнул
Отречённая Луна альфы. Волчата, которых он вычеркнул
Оценить:

Рейтинг: 4

Отречённая Луна альфы. Волчата, которых он вычеркнул

— Не трогай!

— Я только посмотрю.

— Нельзя!

Ная вцепилась в его рукав, но было поздно. Я уже увидела слова.

Не все. Сначала только отдельные: «родовые списки», «без права», «до особого решения». Потом пламя дрогнуло, тень сдвинулась, и вся строка открылась целиком.

«Вычеркнуты по приказу альфы Дамира Ровеля».

Я прочитала её один раз. Потом второй. Потом ещё, словно буквы могли измениться, если смотреть достаточно долго.

Дамир.

Не Совет. Не безликая ошибка. Не старый закон, который все забыли отменить. Его имя стояло под судьбой этих детей так же ровно, как утром стояло под моей.

Орин поднял доску выше, готовый защищать младших от меня, от замка, от всей стаи. Ная смотрела исподлобья. Мальчик у стены не шевелился. Сава — я почему-то решила, что это он, — прятал под рубахой что-то маленькое и тёмное. Эльса всё ещё смотрела на меня так, будто я могла сделать то, чего не сделал никто.

Я медленно отпустила край дощечки.

Мой дом забрали. Моё имя выскоблили. Моё место отдали другой женщине. Ещё утром я думала, что это и есть дно, ниже которого падать уже некуда.

Но под старым двором, в сыром полумраке, сидели пятеро волчат, которых взрослые вычеркнули из жизни одним росчерком, и вдруг мой разбитый брак стал самым малым из преступлений Дамира Ровеля.

Глава 2. Двор, который помнил детей

Я не сразу убрала взгляд от дощечки.

Буквы словно впились в дерево не огнём, а чужой волей: ровные, сухие, окончательные. «Вычеркнуты по приказу альфы Дамира Ровеля». Ни одно слово не дрожало. Ни одно не сомневалось. Так пишут не в спешке и не по ошибке. Так записывают то, что должно стать законом для всех, кроме тех, кого этот закон ломает.

Орин всё ещё держал перед собой доску. Его пальцы побелели от напряжения, но он не отступал. За его плечом Ная почти беззвучно дышала сквозь зубы, прижимая к себе младших так, будто сама была дверью, замком и стеной. Тум сидел у камня и смотрел в пол. Сава подтянул колени к груди и спрятал под рубахой тот тёмный осколок, который я успела заметить. Эльса одна не пряталась. Она смотрела на меня, и в её взгляде было невозможное — просьба без слов, доверие, которое ещё не знало, насколько опасно доверять.

Я медленно отняла руку от дощечки.

— Я не заберу её, — сказала я.

Орин сощурился.

— Уже увидела.

— Да.

— Значит, теперь побежишь к ним.

Я могла бы спросить: к кому? К Совету? К Дамиру? К тем, кто сегодня утром так же спокойно выскоблил моё имя? Но вопрос был бы глупым. Для Орина все взрослые принадлежали одной стороне, даже когда стояли в разных плащах.

— Нет, — ответила я. — Не побегу.

Он коротко, зло усмехнулся.

— Все сначала так говорят. Потом говорят, что надо «разобраться». Потом приходят люди с верёвками для ворот и печатями для дверей. Потом нас опять считают.

Слово «считают» прозвучало хуже любого крика. Не ищут. Не называют. Не спрашивают. Считают — как мешки в кладовой, как доски для ремонта, как чужую вину, которую надо куда-то переложить.

Я поднялась с колен так осторожно, будто любое резкое движение могло расколоть комнату.

— Я выйду в переднюю и разведу огонь. Дверь в подпол останется открытой. Кто захочет — поднимется. Кто не захочет — останется там. Я не полезу за вами.

— А нож? — спросила Ная.

Я посмотрела на неё.

— Что нож?

— У тебя есть.

Она сказала это уверенно. Не предположила — знала. Значит, почуяла металл или заметила тяжесть в моём дорожном мешке ещё раньше, чем я успела понять, что за мной наблюдают.

Я вернулась к двери, достала из мешка короткий дорожный нож и положила его на дальний стол, рукоятью от себя.

— Вот.

Орин глянул на нож, потом на меня. В его глазах мелькнуло растерянное раздражение: я нарушала порядок, к которому он привык. Взрослые не отдавали острое. Взрослые прятали руки. Взрослые обещали безопасность, но сначала забирали всё, чем можно было защититься.

— Это ничего не значит, — буркнул он.

— Знаю.

Я не стала ждать, пока он найдёт новый повод не верить. В передней комнате холод успел стать плотнее. В щели окна свистел ветер, в очаге лежала тёмная зола. Я собрала щепки, сухие края старого ящика, две тонкие половицы, которые и так почти отставали у стены, и принялась разводить огонь. Пальцы плохо слушались после дороги и площади. Металл огнива скользил, искра гасла, но я упрямо начинала снова, пока наконец маленькое пламя не лизнуло сухой край щепы.

В доме сразу стало иначе.

Не тепло — до тепла было далеко, — но живее. Тени отступили от очага, балки над головой проступили из темноты, на стене проявились старые зарубки. Я заметила их, когда пламя разгорелось ярче: короткие линии разной высоты, вырезанные у дверного косяка. Рядом с каждой кто-то когда-то царапал буквы. Большинство стёрлось, но кое-что ещё читалось: «Мир», «Лис», «Аня», «Сем». Детские имена. Старые, чужие, случайно уцелевшие.

Дом и правда помнил детей.

Я стояла перед этими зарубками и вдруг ощутила, как в груди поднимается странная, почти болезненная решимость. У меня забрали альфийский дом, где каждое имя зависело от родовой книги. Но здесь, в кривом дворе у переправы, имена держались на дереве, вырезанные неровными детскими руками, пережившие дождь, холод, чужое равнодушие. Их никто не выскоблил. Никто не пришёл с печатью, чтобы объявить, что Мир или Лис больше не имеют права быть собой.

За моей спиной тихо скрипнула половица.

Я не обернулась сразу. Дала тому, кто вышел, понять: я слышу, но не бросаюсь.

Первой оказалась Эльса. Она выбралась из подпола босиком, в платьице, которое когда-то было зелёным, а теперь стало цвета мокрой травы. Следом поднялась Ная, резкая, настороженная, готовая в любую секунду схватить девочку и утащить обратно. За ней — Сава, сутулый, худенький, с глазами испуганного зверька. Осколок под его рубахой стукнул о ребро, и он тут же прижал к груди ладонь.

Орин поднялся последним. Тум не вышел.

— Ему там лучше, — сказал Орин, перехватив мой взгляд.

— Ему там холоднее.

— Ему всё равно.

Это было сказано слишком быстро. Ложь, которой мальчик прикрывал не себя, а чужую слабость.

Я кивнула, будто приняла.

— Тогда пусть пока будет там.

Ная подошла к очагу, но не слишком близко. Она держалась боком, закрывая Эльсу плечом. На вид ей было лет десять, может, одиннадцать, но в её взгляде жила усталость взрослой женщины, которой слишком рано пришлось понять, что маленьких защищают не красивые слова, а зубы.

— Есть хотите? — спросила я.

Сава сглотнул так заметно, что ответ стал лишним. Эльса сразу кивнула, но Ная дёрнула её назад.

— Мы не берём чужое.

— Теперь это не чужое, — сказала я. — Мне отдали этот двор.

— Тебя тоже отдали, — вдруг произнёс Орин.

Комната будто остановилась.

Он смотрел прямо, почти с вызовом. Не жестоко — точно. Он слышал больше, чем я думала. Может быть, кто-то из слуг по дороге говорил. Может, слухи добежали быстрее повозки. А может, дети, которых вычеркнули из стаи, лучше других чуяли чужое изгнание.

Я медленно выдохнула.

— Да, — сказала я. — Меня тоже.

Ная нахмурилась. Сава поднял глаза. Эльса прижала ладонь к губам, словно моя правда испугала её больше, чем ложь.

Орин ждал, что я рассержусь. Я видела это по тому, как он чуть сильнее сжал свою доску. Но злость внутри меня давно горела в другом направлении.

— Поэтому я знаю, как звучит дверь, когда её закрывают с той стороны, — добавила я. — И не собираюсь закрывать такую дверь перед вами.

Никто не ответил.

Я нашла в кладовой больше, чем ожидала. Старый двор был заброшен, но не обобран до конца: в каменном углублении под лестницей стоял мешок с крупой, сухой и целый; в ящике лежали морщинистые яблоки; в углу нашлась связка луковиц, почти проросших, но ещё крепких. Я принесла всё к очагу, налила воды из кувшина, который наполнила у колодца, и поставила чугунок на крюк. Дом отзывался на каждое движение скрипом, будто просыпался и ворчал, что его покой нарушили сразу шестеро живых.

Дети следили молча.

Орин не выпускал доску. Ная сидела на лавке так, чтобы видеть и меня, и дверь, и люк в подпол. Сава устроился у самой стены, поглаживая пальцами скрытый осколок. Эльса подошла к зарубкам на косяке и осторожно провела по ним ладошкой.

— Они тут жили? — спросила она.

— Думаю, останавливались. Может, с родителями. Может, с караванами.

— Их не вычеркнули?

Я помешала крупу, чтобы не смотреть на её лицо слишком долго. У детей были вопросы, которые взрослые не заслуживали слышать.

— Эти имена остались, — сказала я.

Эльса задумалась.

— А наши останутся?

Орин резко поднялся.

— Не надо.

— Я просто спросила.

— Не спрашивай такое.

— Почему?

— Потому что имена слышат!

Он сказал это почти шёпотом, но в нём было столько страха, что даже Ная перестала хмуриться и посмотрела на дверь. Я медленно опустила деревянную ложку на край стола.

— Кто тебе это сказал?

Орин замкнулся сразу.

— Никто.

— Орин.

— Никто!

Пламя в очаге хлопнуло, выбросив искру. Эльса вздрогнула. Из подпола донёсся едва слышный шорох — Тум тоже услышал.

Я больше не давила. Только подошла к косяку и коснулась пальцами старых зарубок.

— Тогда я скажу то, что знаю сама. Имя не ловушка. Ловушкой его делают те, кто считает, что имеет право решать, кому быть, а кому исчезнуть. Здесь я не буду писать ваши имена без вашего разрешения. Не буду звать вас громко, если вы боитесь. Но я буду помнить. Даже молча.

Ная смотрела на меня долго. Потом вдруг сказала:

— Память тоже можно отнять.

— Можно, — согласилась я. — Если человек отдаст её сам.

Она отвернулась первой.

Когда еда была готова, дети не двинулись. Запах наполнил комнату — простой, тёплый, почти домашний. У меня свело живот: я с утра не ела, но голод детей был острее моего. Я поставила миски на стол и отступила.

— Берите сами.

Сава посмотрел на Орина. Эльса — на Наю. Ная — на меня.

— Ты первая, — сказал Орин.

Я поняла не сразу.

— Что?

— Ешь первая.

Он ждал. Все ждали. Даже Тум внизу затих так, будто прислушивался к моему дыханию. Во мне поднялась горечь: кто-то уже научил их проверять еду через чужой рот. Кто-то сделал обычную миску частью страха.

Я взяла ложку, села на край лавки и съела несколько глотков. Горячее обожгло язык, но я не поморщилась. Потом отодвинула миску.

— Теперь вы.

Эльса сорвалась первой. Ная поймала её за рукав, но сама не выдержала и потянулась к ближайшей миске. Сава ел быстро, почти не жуя, и всё время оглядывался, будто еду могли отнять. Я хотела сказать ему не торопиться, но вовремя прикусила язык. Для детей, которые слишком долго не знали, будет ли следующая миска, такие слова звучали бы издевательством.

Орин ел последним. Стоя. Одной рукой держа ложку, другой — доску.

— Сядь, — тихо сказала Эльса. — Ты устал.

— Не устал.

— Устал.

— Ешь.

Она послушалась, но глаза у неё стали влажными. Орин заметил, сжал губы и отвернулся к окну.

Я взяла ещё одну миску и подошла к люку. Внизу было темно, только отсвет огня падал на край лестницы.

— Тум, — позвала я негромко. — Я поставлю здесь. Не спускаюсь.

Ответа не было.

Я наклонилась, чтобы оставить миску на верхней ступеньке, и в этот момент Ная бросилась ко мне так быстро, что я не успела отдёрнуть руку. Острые зубы сомкнулись на моём запястье.

Боль вспыхнула резко, но я удержалась от крика. Только вдохнула сквозь зубы и замерла.

Сава вскочил. Эльса ахнула. Орин побледнел и схватил Наю за плечо.

— Отпусти!

Ная не отпускала. Её глаза были полны ужаса, а не злости. Она кусала не потому, что хотела сделать больно. Она кусала потому, что рука взрослого потянулась туда, где прятался тот, кого нельзя было трогать.

Я очень медленно разжала пальцы и поставила миску на пол.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Я поняла.

Ная отпустила.

На запястье остались красные следы зубов. Несколько капель выступили на коже. Я закрыла их рукавом, не делая из этого события ни наказания, ни жертвы.

— За Тума? — спросила я.

Ная тяжело дышала.

— Он не любит, когда к нему сверху.

— Больше не буду.

— Ты должна злиться.

— Я злюсь, — сказала я. — Но не на тебя.

Это, кажется, испугало её сильнее, чем крик. Она отступила к лавке, прижала руки к животу и впервые за всё время выглядела не волчонком, а ребёнком, которому страшно после собственного поступка.

Орин опустил доску.

— Она не хотела.

— Я знаю.

— Если скажешь кому-нибудь…

— Некому говорить.

Он посмотрел на меня так, будто хотел возразить, но не нашёл слов. Может быть, впервые за день он понял: у меня и правда никого не осталось по ту сторону этой двери.

Тум не взял миску сразу. Только спустя несколько минут снизу высунулась тонкая рука и бесшумно утащила её в темноту. Ная заметила и едва заметно расслабилась.

После еды дети стали сонными, но сон не приходил к ним легко. Тело могло устать, а страх оставался на страже. Я вытащила из сундука старые шерстяные покрывала, вытряхнула пыль у двери, расстелила у очага. Орин всё проверил сам: углы, дверь, окно, расстояние до люка. Ная устроила Эльсу у стены, Саву посадила рядом, а сама легла так, чтобы при первом шуме вскочить.

Сава всё ещё держал руку под рубахой.

— Тебе неудобно так спать, — сказала я.

Он вздрогнул.

— Нормально.

— Я не заберу.

— Все говорят.

— Тогда пусть будет не разговор, а правило, — сказала я. — В этом доме никто не трогает чужое без разрешения.

Сава медленно поднял на меня глаза. Они были светло-карие, огромные на худом лице.

— Даже если это родовой знак?

Орин резко повернулся.

— Сава!

Мальчик сжался, но было поздно. Слова уже вышли. Я села на корточки перед ним, оставив между нами достаточно места.

— Особенно если это родовой знак.

Он смотрел на меня долго, потом двумя пальцами вытащил из-под рубахи осколок. Не весь знак — только кусок тёмного металла с серебряной жилкой по краю. На нём сохранилась часть вырезанного символа: не то крыло, не то волчий хвост, разломанный так грубо, будто пластину не потеряли, а сломали намеренно.

— Это не украденное, — прошептал Сава.

— Я верю.

— Не верь просто так, — сердито сказал Орин. — Он мог украсть.

Сава вспыхнул и сжал осколок в кулаке.

— Не украл!

— Я знаю, — сказала Ная неожиданно тихо.

Все посмотрели на неё. Она отвела глаза.

— Он с ним пришёл.

Пришёл. Не родился? Не был найден? Не получил? Слова цеплялись одно за другое, но я не стала вытягивать из них ответы. Сегодня дети дали мне больше, чем могли вынести.

— Тогда пусть останется у него, — сказала я.

Сава спрятал осколок обратно, но уже не так судорожно.

За окном вдруг хрустнула ветка.

Орин вскочил первым. Ная закрыла собой Эльсу. Сава отполз к стене. Из подпола донёсся глухой стук — Тум, наверное, ударился о край лестницы, торопясь уйти глубже.

Я подняла руку, призывая к тишине, и подошла к окну. Сквозь щель в досках был виден двор: мокрые камни, перекошенная скамья, полоска ворот. Сначала я решила, что это ветер. Потом услышала конское фырканье.

Кто-то приехал.

Внутри у меня похолодело так же, как тогда, когда я увидела имя Дамира на дощечке. Слишком быстро. Я едва успела войти в этот дом, едва успела разжечь огонь, и уже чужая воля стояла у ворот.

— В подпол, — шепнул Орин.

— Нет, — сказала я.

Он резко повернулся ко мне.

— Ты не понимаешь!

— Понимаю достаточно. Если все исчезнут, они поймут, что в доме кто-то есть. Ложитесь у очага. Как будто спали. Ная, укрой Эльсу. Сава, осколок не доставай. Орин, доску убери.

— Ты командуешь?

— Сейчас — да.

Может быть, в моём голосе впервые за вечер прозвучало что-то от прежней Луны. Не власти над ними — власти над собственным страхом. Орин замер, потом с ненавистным сомнением затолкал доску под лавку.

Я вышла на крыльцо и прикрыла дверь за собой. Дождь почти прекратился, но воздух оставался мокрым. У ворот стояли двое всадников. Один держал фонарь, второй — свёрнутую ткань и небольшой мешок, притороченный к седлу.

— Ярина Северная? — спросил тот, что с фонарём.

— Здесь.

Он не спешился сразу. Осмотрел двор, окна, дым над трубой.

— Альфа Ровель велел передать, что утром пришлёт плотников. А это — на ночь. Тёплые вещи и еда.

Имя ударило по дому сильнее ветра. Мне показалось, что даже за закрытой дверью дети услышали его и перестали дышать.

Я спустилась на одну ступеньку.

— Передайте альфе Ровелю, что его забота запоздала.

Всадник поморщился. Не от сочувствия — от неудобства. Ему явно приказали передать и уехать, а не слушать бывшую Луну под дождём.

— Мне велено оставить.

— Оставьте у ворот.

— Нужно занести внутрь. Проверить, нет ли протечек, нет ли…

— Нет.

Он нахмурился.

— Дом стоит на земле стаи. Охрана имеет право осмотреть строение.

Вот оно. Даже милость приходила с ключом от чужой двери.

Я спустилась во двор и подошла ближе, но ворота не открыла.

— Этот двор передан мне решением Совета. Вы можете стоять снаружи и говорить о праве сколько угодно. Внутрь без моего разрешения не войдёте.

Второй всадник тихо сказал:

— Нам не нужен спор. Утром всё равно приедут старшие. Старый двор внесут в перечень пограничных домов. После отречения положена проверка.

После отречения. Словно моё унижение было не раной, а строкой в их порядке.

— Кто из старших? — спросила я.

— Ольгерд Тисс назначит.

Я сжала пальцы в складках мокрой юбки.

Ольгерд. Значит, утром сюда придут не просто люди Дамира. Придёт взгляд Совета. Печати. Вопросы. Возможно, списки.

За моей спиной, в доме, находились пятеро детей, которых эти списки уже однажды убили на бумаге.

— Оставьте вещи, — сказала я. — И уезжайте.

— Альфа велел…

— Альфа сегодня уже подтвердил достаточно решений, чтобы я перестала принимать их как заботу.

Всадник замолчал. В свете фонаря его лицо стало жёстче, но он всё же бросил мешок у ворот и положил рядом свёрток ткани. Может быть, не хотел скандала. Может быть, понял, что силой войти в дом бывшей Луны в первую ночь её изгнания будет слишком заметно даже для тех, кто привык не замечать.

Когда они развернули коней, я услышала обрывок фразы:

— …огонь горит, значит, не одна…

Второй шикнул на него, и дальше слова утонули в плеске грязи.

Я стояла у ворот, пока стук копыт не растворился в лесу. Только потом подняла мешок и ткань. Приняла ли я помощь Дамира? Отчасти — да. От этой мысли было неприятно. Но ещё неприятнее было бы оставить детей мерзнуть из гордости, которую никто, кроме меня, не оценит.

В доме меня встретила тишина.

Дети не лежали у очага. Они стояли. Все, кроме Тума, который всё ещё не поднялся из подпола.

Орин смотрел на свёрток в моих руках.

— Это от него.

— Да.

— Выбрось.

— Нет.

Его лицо исказилось.

— Ты говорила, что не побежишь к ним!

— Я и не побежала.

— Но взяла!

— Потому что у Эльсы синие пальцы от холода, Сава дрожит, Ная засыпает сидя, а ты еле стоишь. Я могу ненавидеть того, кто это прислал, и всё равно использовать ткань, чтобы укрыть детей. Моя злость не должна греть только саму себя.

Орин открыл рот, но ничего не сказал. В нём боролись гордость и усталость. Усталость победила первой: его плечи опустились.

Я развернула ткань. Там оказались простые тёплые плащи, без гербов, без серебра, без знаков. В мешке — хлеб, сыр, сушёные ягоды, свечи и моток крепкой верёвки для ворот. Ничего роскошного. Ничего личного. Дамир послал не извинение. Он послал вещь, которую мог послать любой управитель после плохой проверки двора.

И всё же его имя принесло в дом страх.

Эльса тихо подошла ко мне.

— Луна.

Орин резко вдохнул.

— Не называй её так.

— Она не отдаст нас.

— Ты не знаешь.

Эльса посмотрела на меня снизу вверх.

— Не отдашь?

Так просто спросила. Так страшно.

Я опустилась перед ней на колени. Запястье ныло под рукавом, спина ломила от дороги, в голове гудели слова Совета, но в этот миг всё стало очень ясным.

— Не отдам, — сказала я. — Но утром сюда могут прийти люди. Значит, нам нужно решить, как встретить их так, чтобы вы остались здесь и никто больше не поставил на вас печать.

— Нельзя встречать, — прошептал Сава. — Надо прятаться.

— Иногда прятаться правильно, — сказала я. — Но если всё время жить под полом, они уже почти победили.

Орин поднял глаза.

— А ты знаешь, как победить Совет?

— Нет.

Мой честный ответ будто удивил его.

— Тогда зачем говоришь?

— Потому что знаю, с чего начать. С двери. С огня. С имён, которые не отдают тем, кто хочет их стереть.

Я подошла к косяку со старыми зарубками, взяла маленький уголь из очага и провела под старыми именами короткую линию. Не имя. Просто знак начала.

— Я не напишу ваши имена. Но этот двор больше не будет пустым. Пока вы здесь, он будет помнить, что вы есть. Не как список Совета. Не как ошибка. Как дети, которым нужен дом.

Ная молча взяла один из плащей и укрыла Эльсу. Сава придвинулся ближе к огню. Орин долго смотрел на чёрную линию под старыми зарубками. Потом отвернулся к люку.

— Тум, выходи, — сказал он глухо. — Она не лезла.

Снизу не ответили.

— Тум, — повторила Ная уже мягче. — Там плащ есть.

Тишина.

Я подошла к люку, но остановилась на расстоянии.

— Я не смотрю сверху, — сказала я. — Просто оставлю плащ на ступеньке.

Я наклонилась боком, не заглядывая в темноту, и положила ткань. В этот раз Ная не бросилась кусать. Это уже было победой, пусть крошечной.

Долго ничего не происходило.

Потом снизу поднялся мальчик.

Тум оказался старше Савы, но младше Орина. Тонкий, бледный, с тёмными волосами, которые закрывали почти половину лица. Он держал плащ перед собой, как щит. Его губы были плотно сжаты. Глаза — огромные, серые, слишком неподвижные для ребёнка.

Он не посмотрел на меня. Сразу сел рядом с Наей и подтянул колени к груди.

— Спасибо, — прошептала Эльса за него.

Тум едва заметно качнул головой, будто просил её молчать.

Я не стала подходить. Только поставила рядом с ним миску, уже остывшую, но всё ещё тёплую. Он взял её двумя руками. Пальцы у него дрожали.

Орин сел у двери. Ная — у детей. Сава устроился рядом с косяком и так долго смотрел на старые имена, что я подумала: может быть, когда-нибудь он попросит оставить там и своё. Не сегодня. Сегодня от него хватило того, что он не спрятался обратно под пол.

Я закрыла щели у окна тканью, подбросила в очаг ещё дерева и проверила засов на двери. Дом стал тише. Не безопасным — до безопасности было далеко, особенно если утром приедут люди Ольгерда, — но уже не мёртвым. В нём дышали дети. Скрипела лавка под Ориным. Шуршала ткань, когда Ная поправляла плащ на Эльсе. Сава тихо постукивал ногтем по осколку под рубахой. Тум ел медленно, почти беззвучно.

Я села у очага и впервые за весь день позволила себе закрыть глаза.

Не надолго.

Снаружи ухнула ночная птица. Тум вздрогнул так резко, что миска выпала из его рук и покатилась по полу. Эльса потянулась к нему, но он отшатнулся. Плащ сполз с его плеча.

И тогда я увидела.

На коже, чуть ниже плеча, вспыхнули тонкие серебристые линии. Они проявились не как рисунок краской и не как шрам, а как живой свет под кожей: рассечённый утёс, волчья лапа и изогнутая черта, похожая на лунный коготь.

Я знала этот знак.

Видела его на печати Дамира. На застёжке его плаща. На камне над входом в родовую башню Ровелей.

Тум зажал плечо ладонью, но было поздно. Орин вскочил, Ная побелела, Сава судорожно схватился за свой осколок.

А я смотрела на мальчика, которого вычеркнули из стаи, и понимала, что передо мной горит родовой знак Ровелей.

Такой же, как у Дамира.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:

Всего 10 форматов