Двери технического этажа оказались приоткрыты, и Валя толкнула их.
Внутри было жарко. Гулко. И пахло… ржаным хлебом?
Посреди комнаты, заваленной коробками с оборудованием, на ящике сидел никто, но воздух над ящиком дрожал, как над асфальтом в жару.
– Экономь силы, – раздался голос. Тот самый, из вентиляции. Но теперь он звучал четко, прямо перед ней. – Я тут не совсем материализовался. Энергии много уходит.
Валя прислонилась к косяку, чтобы не упасть:
– Ты настоящий?
– Настоящее – это то, что можно потрогать, – ответил голос. – И потрогать меня будет можно. Я – Суседко. Домовой местный. Хозяин. Бывший, правда.
– А сейчас кто?
– Системный администратор поневоле, – в голосе послышалась усталая ирония. – Слушай, Валь. У меня предложение. Ты мне помогаешь, я тебе помогаю.
– Чем я могу помочь домовому? – нервный тон Вали стал деловым.
В конце концов, это просто ещё одна проблема с жильем.
– Ты человек. У тебя есть права. У тебя есть доступ к панели управления. Эта железяка, – Суседко кивнул на серверную стойку, – меня блокирует. Она считает, что порядок – это когда ничто не тревожит. А я считаю, что порядок – когда людям хорошо.
– И что нужно сделать?
– Дать мне доступ к админке. Хотя бы на пять минут. Я температуру выровняю. И свет. А то люди мерзнут, а она экономит.
Валя посмотрела на сервер. Потом на дрожащий воздух, плотный, проступающий неясными очертаниями маленького человечка.
– Если я это сделаю, меня могут выселить? Или счёт пришлют огромный?
– Счёт я подкручу, – пообещал Суседко. – Не бойся. Я цифры люблю. Они как зёрна: если правильно посеять, урожай будет.
Валя взвесила все «за» и «против». Ипотека. Холодные тапки. Умный дом, который не дает писать в чат. И дух, который предлагает помощь.
Полное безумие.
– Ладно, – согласилась она. – Но если что-то пойдет не так, я тебя экзорцистом изведу.
Из воздуха донеслось фырканье:
– А ты попробуй. Я их в девятнадцатом веке видел. Шумные, дымные, а толку ноль. Давай свой телефон. Я тебе инструкцию дам, как обойти защиту.
Валя достала телефон, и экран мгновенно загорелся.
Сам собой открылся текстовый файл: «Нажми здесь. Потом введи код 12-04-19. Это день постройки сруба, где я жил. Оно помнит».
Валя нажала.
Цифры на экране вспыхнули янтарным светом, словно кто-то поджёг их изнутри. Валя ожидала звукового сигнала ошибки или требования отпечатка пальца, но телефон просто вибрировал.
– Держи крепче, – голос Суседко звучал теперь прямо из динамика. – Не отпускай, пока экран не погаснет.
– А если не погаснет? – спросила Валя, чувствуя, как телефон нагревается в ладони.
– Тогда выгорит сим-карта. И немного нервов.
Панель управления домом, вмонтированная в стену щитовой, тяжело, натужно моргнула. Зеленые индикаторы сменились тревожным оранжевым. Голос системы, обычно гладкий и уверенный, затрещал, словно запись на испорченной кассете:
– Об… нару… жено… вне… шнее… вме… ша… тель… ство. Прото… кол… за… щи… ты…
– Давай же, ну, – пробормотал Суседко.
Воздух в комнате сгустился. Пыль вокруг серверной стойки закрутилась в крошечные вихри. Запах горелой изоляции перебил сладковатый аромат свежайшего ржаного хлеба. На экране телефона вместо логотипа управляющей компании появилось изображение избы. Схематичное, пиксельное, но узнаваемое: бревенчатые стены, резное окно, печь.
– Что это?
– Это пароль, – отозвался Суседко. – Система думает, что это код доступа. А это воспоминание. Я вложил туда память дерева. Попробуй переварить это, железяка.
Система завыла. Лампы под потолком щитовой лопнули одна за другой, осыпав пол стеклянным дождем. Валя рефлекторно закрыла голову руками.
– Готово! – крикнул Суседко.
Навалилась тишина.
Телефон в руке Вали остыл. На экране снова был обычный интерфейс, но теперь в верхнем углу, рядом со значком Wi-Fi, появился маленький, едва заметный символ – домовик с метлой.
– Что ты сделал?
– Дал себе права модератора, – Суседко звучал бодрее. – Не администратора, нет. Эта тварь слишком сильная. Но теперь я вижу то, что она видит. И могу шепнуть пару слов в нужные узлы.
Он проступил в пространстве явно: теперь Валя видела не просто марево, но контуры – сутулая фигура в простой рубахе, босые ноги, борода, словно сплетённая из оптоволоконных нитей.
– Спасибо, – сказал он серьёзно. – Теперь иди домой. Пока система перезагружает логи безопасности, у тебя есть полчаса тепла. Настоящего тепла.
– А ты?
– А мне тут жить. Надо настройки поправить, чтобы соседей не морозило. И ещё… – он замялся. – Научи меня потом этим… смартфоном пользоваться. Там, говорят, группы есть. Соседские.
– Там спам и жалобы на собак, – предупредила Валя.
– Собаки? – Суседко насторожился. – Собаки – это хорошо. Ладно, иди. И тапки не снимай.
* * *Обратный путь занял меньше времени. Лифт работал. Более того, когда Валя зашла в кабину, динамик вместо привычного «Внимание, двери закрываются» мягко проговорил:
– Приятного вам вечера, Валерия.
Валя замерла, глядя на динамик.
– Это ты? – спросила она в воздух.
Лифт молчал. Но ей показалось, что тросы звякнули довольным перезвоном.
В квартире оказалось по-настоящему тепло. Не то сухое, электрическое тепло, которое раньше выдавала система, а живое, обволакивающее; и даже дышать в новой пустой квартире стало как-то легче, словно она вновь очутилась дома.
Валя сняла куртку и подошла к панели у входа.
Экран светился мягким светом, без навязчивых уведомлений.
Она зашла в настройки климата. Там, где раньше были жёсткие графики и тарифы, теперь красовалась надпись: «Режим: уют. Управление: доверенное лицо».
– Невероятно, – выдохнула Валя.
Она прошла на кухню. На столе стояла чашка.
– Кофе? – спросила Валя у вентиляции.
– Чай, – ответил голос из вытяжки. – Кофе сердцу вредно. Я там травки добавил, мяту. От нервов.
Валя рассмеялась. Впервые за долгое время она смеялась искренне, без надрыва. Она взяла чашку, сделала глоток. Действительно, мята. И немного мёда. Откуда у домового мёд в бетонной коробке?
Лучше не спрашивать.
Дана Скифф
Бабасина шерсть

Лавочка у третьего подъезда скрипела, если сесть с правого края. Дарёнка знала это точно и поэтому всегда садилась слева, вжимаясь плечом в тёплый бок Баба́си. Та вязала не глядя – спицы мелькали, серебряные, быстрые, будто рыбы в ручье. Дарёнка смотрела на них и молчала. Ей не нужно было говорить. Бабася и так знала: двойка по математике, мама в ночную смену, в холодильнике пусто. Поэтому через пять минут Дарёнка уже держала в руках горячий пирожок с капустой, а спицы всё мелькали, и вечер тянулся, мягкий, как бабасина шерсть.
– Вредная кикимора, – раздражённо сказала тётка с пятого этажа и хлопнула дверью подъезда.
Дарёнка даже головы не повернула. Она сидела на лавочке рядом с Бабасей и перебирала клубки: синий – в корзинку, серый – в пакет, красный – на колени.
– Баба́сь, а почему вас все ругают?
Спицы ни на секунду не замедлились.
– Потому что я про них всё знаю, – ответила Бабася. – Люди не любят, когда про них всё знают.
– А я люблю, – сказала Дарёнка.
Бабася усмехнулась.
– Бабась, а почему у вас нитки дорогие, а носки всё равно носят годами? Вы в них магию, что ли, ввязываете?
Спицы не остановились. Даже не замедлились.
– Какая магия, – сказала Бабася. – Качественная шерсть, аккуратная вязка. И клиенты хорошие.
– А плохим не вяжете?
– Плохим вяжу, – Бабася подцепила петлю, – но у них пятки всё равно протираются. Человеческий фактор.
Дарёнка хмыкнула и сунула нос в вязание. Там рос шарф – синий, с серыми полосами. Она его узнала. Это ей.
– Бабась, а к вам часто приезжает кто-нибудь?
Спицы замерли. Всего на секунду.
– Нет, – сказала Бабася. – Редко.
И добавила ещё петлю.
– А вы ждёте?
Бабася не ответила. Спицы снова стучали ровно, но Дарёнка сидела с ней три года и умела читать тишину. Эта тишина была не пустая. В ней кто-то стоял.
– Нитка старая, – сказала Бабася. – Рвётся.
Дарёнка посмотрела на клубок. Нитка была новая. Она сама её вчера покупала в магазине на углу.
– Да, – сказала Дарёнка. – Старая.
Она подвинулась ближе и положила голову Бабасе на плечо. От той пахло шерстью и чуть-чуть – мятой, хотя чай с мятой они пили утром, а сейчас уже вечер.
– Бабась.
– М-м?
– А что такое «прижилась»?
Спицы на секунду остановились.
– Где слышала?
– Нигде. Просто слово красивое.
Бабася помолчала.
– Это когда у тебя есть место, – сказала она, наконец. – И ты в него врастаешь. Как дерево. И тебя уже не выдернуть.
– А больно врастать?
– Сначала больно. Потом привыкаешь.
– А вы… прижились?
Бабася посмотрела на новостройку, на лавочку, на Дарёнкину макушку.
– Видимо, да.
Дарёнка кивнула. Ей этого было достаточно.
Глава 2Весь следующий день Бабася тяжело вздыхала, поглядывала в окно и путала петли в вязании. Как будто ждала кого-то. У мамы Дарёнки снова была ночная смена, поэтому сразу после школы Дарёнка отправилась к старушке.
Домофон зазвонил, когда Дарёнка уже расплела косы и собиралась спать. Бабася вздрогнула. Спицы впервые за весь вечер дрогнули и выскользнули из пальцев.
– Я открою, – сказала Дарёнка и потянулась к трубке.
– Не надо, – голос Бабаси был тихий, но такой, что Дарёнка замерла. – Я сама.
Она подошла к домофону медленно, будто ноги не слушались. Нажала кнопку, не спрашивая, кто там.
– Заходите.
И открыла дверь в подъезд, не дожидаясь ответа.
Дарёнка прилипла к окну. Во дворе стояли двое. Маленького роста, оба. Мужик – с бородой, лохматой, в которой запутались то ли листья, то ли ещё что-то. Он был похож на гнома из книжки с картинками, которую Дарёнка любила разглядывать, когда ещё ходила в детский сад. Только гномы на тех картинках были весёлые, а этот смотрел на подъезд так, будто перед ним не дверь, а пропасть.
Рядом с ним – тётка в платке. Платок съехал набок, из-под него выбивались седые волосы, а глаза… глаза у неё были странные. Раскосые, с хитринкой, но хитринка эта была не злая, а растерянная. Как будто она привыкла улыбаться, а сейчас забыла, как это делается.
Они вошли в подъезд, и через минуту Дарёнка услышала шаги на лестнице. Тяжёлые, небыстрые. И запах. Странный запах – кваса, берёзы, дыма, что-то ещё, от чего защипало в носу, но не противно, а по-хорошему.
Бабася открыла дверь, не дожидаясь звонка.
– Заходите, – сказала она.
И они зашли.
Дарёнка стояла в коридоре и смотрела во все глаза. Мужик был ещё меньше ростом, чем показалось из окна. Руки у него были огромные, в тёмных пятнах, и он всё время вертел в пальцах сухой берёзовый лист. Тётка в платке оглядывала коридор так, будто впервые видела прихожую с вешалкой и пуфиком.
– Проходите на кухню, – Бабася говорила ровно, но Дарёнка слышала, как дрожит её голос. – Чай будете?
– Будем, – сказала тётка тихо. И добавила, глядя на Дарёнку: – А это кто?
– Соседка, – ответила Бабася. – Дарёнка. Можно сказать, внучка.
Тётка кивнула. И вдруг улыбнулась – одними уголками губ, быстро, будто забыла, что улыбаться можно.
– Хорошая внучка, – сказала она.
На кухне запахло квасом сильнее. Мужик сел на табуретку, положил берёзовый лист на стол и уставился в одну точку. Тётка села рядом, поправила платок и тихо спросила:
– Леся… а ты… как ты тут?
– Прижилась, – сказала Бабася.
И поставила чайник.
Чайник закипел. Бабася разлила чай по чашкам – гостям, себе и даже Дарёнке плеснула, хотя та обычно пила только с молоком и сахаром, а тут чай был чёрный, крепкий, пахнущий травами.
Мужик взял чашку, подержал в ладонях и поставил обратно. Не пил. Тётка – Вера, Дарёнка уже запомнила – отхлебнула маленький глоток и замерла.
Тишина висела такая, что было слышно, как тикают часы на стене.
Дарёнка смотрела то на Бабасю, то на гостей. Бабася вязала. Спицы стучали ровно, но быстрее обычного. Гости молчали. Мужик вертел в пальцах свой берёзовый лист. Вера смотрела в чашку.
И Дарёнка вдруг поняла: она тут лишняя. Не потому, что её не любят. А потому, что взрослым надо поговорить.
Она допила чай, поставила чашку и сказала:
– Бабась, я пойду спать, ладно? Что-то устала.
Бабася подняла на неё глаза. На секунду Дарёнке показалось, что она хочет сказать: «Останься». Но Бабася только кивнула.
– Иди, Дарёнок. Зубки почисти.
– Ага.
Дарёнка слезла с табуретки, чмокнула Бабасю в щёку, кивнула гостям и ушла в комнату.
Дверь она закрыла не до конца. Оставила щёлку. Самую маленькую, чтобы слышать, но чтобы не видно было.
Сначала было тихо. Потом заговорила Вера. Тихо, но Дарёнка разбирала каждое слово.
– Леся… прости, что мы так. Без звонка. Но нам идти больше некуда.
– Знаю, – ответила Бабася.
– Снесли, – это уже сказал мужик. Голос был низкий, глухой, будто из бочки. – Последнюю баню. Теперь там жилой комплекс. «Берёзовая роща». Ни одной берёзы, Лесь. Я ходил смотреть.
– Мы пытались договориться с новым местом, – сказала Вера. – Там за речкой сауна новая. Но не приняло. Земля чужая, порог не тот. Нас не пустили.
– А вы?
– А мы пошли. Он сказал: надо идти. К тебе.
Снова пауза. Только спицы стучат.
Дарёнка лежала под одеялом и смотрела в потолок. Голоса с кухни долетали приглушённо, но каждое слово – отдельно, чётко, будто специально для неё.
– Банник, ну ты чего молчишь? – это Бабася. Не сердито, а устало.
– А что говорить, Лесь? – глухо отозвался голос. – Я только парить умею. И веники вязать. А здесь… из крана вода. И пар не тот.
Дарёнка нахмурилась. Банник? Странное имя. То ли деревенское прозвище, то ли кличка какая. Она представила мужика с берёзовым листом и подумала: нет, на собаку он не похож. Значит, имя.
– Веники, – хмыкнула Бабася. – Тут на балконе сушить нельзя, соседи жалуются.
– А он уже пробовал, – тихо сказала Вера. – Вышел с веником, а с третьего этажа кричат: «Запах мешает!» Банник чуть веник не выбросил. Я еле отняла.
Дарёнка прикусила губу. Ей вдруг стало жалко их – этих странных, неловких, пахнущих берёзой и квасом. Они сидят там, на кухне, и не знают, куда себя деть. Как будто их из родного дома выгнали.
– Город не ест тех, кто умеет работать, – сказала Бабася.
Спицы ни на секунду не замедлились.
Дарёнка приподняла голову от подушки.
– Я вот шерсть вяжу. Сестрицы-лихоманки доставку таскают. То ресторан какой, то торговая сеть их на подработку зовёт в час пик. Все их знают, курьеров. Иногда путают заказы, иногда чихают в суп, если клиент нагрубил. Но в целом – стараются. Им же аренду платить. Водяной наш вообще на Водоканал устроился, у него соцпакет, дети в кружок робототехники ходят.
– Водяной? – недоверчиво переспросила Вера.
– А что? Вода везде вода. Привык. Ты просто найди, что ты умеешь. И делай.
– А если я только парить умею? – спросил Банник.
– Сауны, – сказала Бабася. – Студии йоги. Хамамы. Денег – вагон. Клиенты в очереди встают. Только руки не опускай.
Последовало долгое молчание. Потом Вера спросила тихо-тихо, почти шёпотом:
– Лесь… я боюсь, что если мы не приживёмся?
Спицы остановились.
– Я тоже боялась, – сказала Бабася. – Тридцать лет назад. Думала, что не смогу. А потом поняла: главное – дело для рук. И чтоб было кого пожалеть.
Дарёнка перевернулась на другой бок и закрыла глаза. Но сон не шёл.
Она думала про Банника. Про его огромные руки, которые не знают, что делать без веника. Про Веру, которая сжимает чашку так, будто это последнее тепло в мире.
И про Бабасю. Бабася – прижилась. А они – нет.
Дарёнка вдруг поняла, что хочет им помочь. Не знала чем. Не знала как. Но очень захотела.
Глава 3Дарёнка полежала ещё минуту. Может, две. А потом села на кровати.
– Не могу я так лежать, – сказала она сама себе шёпотом.
И встала.
В коридоре было темно, но с кухни пробивался свет – жёлтый, тёплый, и Дарёнка пошла на него, как мотылёк. Босиком, по холодному полу, стараясь не скрипеть половицами. Одна половица всё-таки скрипнула – та, у порога. Дарёнка замерла. Но на кухне не затихли – значит, не услышали или сделали вид.
Она толкнула дверь и на мгновение замерла в проёме. Свет на кухне горел всё так же. Бабася сидела с вязанием – спина прямая, спицы мелькают, но Дарёнка уже умела читать её по спицам: вязала она сейчас не для дела, а чтобы руки занять. Банник всё так же вертел в пальцах берёзовый лист. Лист уже совсем истрёпанный по краям, но банник держал его так бережно, будто тот живой. Вера сжимала остывшую чашку обеими руками, грелась, хотя чай давно остыл, и смотрела в одну точку – на скатерть в синий цветочек.
Дарёнка смотрела на них и вдруг поняла: они не уйдут. Они сидят тут и не знают, что делать дальше. И Бабася не знает, хотя виду не подаёт. Она просто вяжет, потому что это единственное, что она умеет, когда страшно или непонятно.
Дарёнка шагнула вперёд.
Дверь скрипнула громче.
Все трое обернулись. И посмотрели на неё – босую, в длинной футболке с мишкой, с растрёпанными волосами и серьёзными глазами. Футболка была старая, мамина, Дарёнка спала в ней уже два года, и мишка на животе почти стёрся.
– А вы умеете пельмени лепить? – спросила она, глядя прямо на Банника.
Он смотрел на неё растерянно. Потом медленно покачал головой.
– Не умею, – сказал он.
– Совсем? – уточнила Дарёнка.
– Совсем.
– Ни разу в жизни?
– Ни разу.
Дарёнка кивнула – именно этого ответа и ждала. Она уже открывала холодильник.
– Фарш есть, – деловито сказала она, выуживая миску. – Тесто вчерашнее. Бабась, скалка где?
Бабася медленно, очень медленно опустила спицы на колени.
– Дарёнка, – сказала она. – Полночь.
– А ему грустно.
Дарёнка сказала это так просто, будто речь шла о погоде. Банник замер. Вера поднесла чашку к губам – и поставила обратно, так и не отпив.
– Когда руки заняты, не грустится, – пропыхтела Дарёнка, вытаскивая из шкафа миску и засыпая муку на стол. – Вы же сами говорили.
Она обернулась на Бабасю.
– Говорила, – сказала Бабася тихо. И Дарёнка заметила, как у неё дрогнули губы. Совсем чуть-чуть. Как будто она хочет улыбнуться, но не позволяет себе.
Вера вдруг тихонько фыркнула. То ли смешок, то ли всхлип.
– Лесь, а она у тебя… – начала Вера и замолчала.
– Да, – сказала Бабася. – Такая.
И Дарёнка не поняла, что «такая», но почему-то стало тепло.
Она уже раскатывала тесто. Скалка ходила ровно, без спешки. Три года обучения – не шутка, она каждые выходные торчала на этой кухне и сначала просто мешала, потом смотрела, потом пробовала, а теперь могла сама, без подсказок.
– Давайте покажу, – сказала она Баннику. – Это просто.
Он не двигался. Смотрел на тесто как на инопланетный корабль.
– Идите сюда, – Дарёнка говорила терпеливо, как с маленьким. – Руки помойте сначала. Вера, вам тоже надо.
Вера послушно встала, поставила чашку в раковину и сунула руки под кран.
Банник остался сидеть. Потом медленно поднялся, дошёл до раковины, долго тёр пальцы под струёй воды. Берёзовый лист он положил на подоконник – осторожно, будто стеклянный. Отошёл на шаг, вернулся, поправил, чтобы лежал ровно. Вера молча наблюдала за ним и ничего не говорила. Только когда он в третий раз поправил лист, она тихо сказала:
– Будет ему там хорошо, не переживай.
Банник кивнул и наконец подошёл к столу.
– Смотрите, – Дарёнка взяла кружок теста, положила на ладонь. – Фарш – вот столько. Не жалейте, но и не переборщите, а то вылезет. И теперь защипываете – вот так.
У неё получился аккуратный, пузатый пельмень, похожий на маленького упитанного голубя.
– Теперь вы.
Банник взял тесто. Долго держал в руке, не зная, что с ним делать.
– Сильно не давите, – сказала Дарёнка. – Тесто любит ласку, а не силу.
Он надавил. Тесто расползлось, фарш полез наружу.
– Ничего, – Дарёнка подвинула ему новый кружок. – Ещё раз.
На второй попытке получилось чуть лучше – фарш вылез только с одного бока.
– Уже ближе, – серьёзно сказала Дарёнка.
На третьей попытке у него получилось что-то кривое, толстое, с фаршем, вылезающим из всех щелей сразу.
Он поднял это на ладони и посмотрел на Дарёнку. В глазах – надежда и страх, что сейчас скажут: «Плохо, не годится, не мучай тесто».
– Нормально, – сказала она. – Для первого раза – пятёрка.
И Банник улыбнулся.
Вера смотрела на них и тихо выдыхала. Бабася подняла спицы.
– Давайте ещё, – сказал Банник.
И потянулся за новым кружком.
Дальше они лепили молча. Дарёнка показывала, Банник повторял. Вера сначала просто смотрела, а потом тоже взяла кружок и принялась лепить – у неё получалось ровно, аккуратно, будто всю жизнь этим занималась.
– А вы умеете! – удивилась Дарёнка.
– Я всё умею, – тихо сказала Вера. – Я банная. Мы, баенницы, много чего умеем. Только руки приложить некуда было.
Банник покосился на неё, но ничего не сказал.
Когда пельменей налепили на целый противень, Дарёнка деловито скомандовала:
– Теперь варить. Бабась, воду ставите?
Бабася молча поднялась, поставила кастрюлю на плиту, зажгла газ.
– Солить когда? – спросила Дарёнка у Веры.
– После закипания, – ответила та. И добавила неуверенно: – Я думаю.
– Бабась, когда солить?
– Когда закипит, – подтвердила Бабася.
Вера выдохнула.
Пельмени варились быстро. Дарёнка следила, как они всплывают, и считала вслух:
– Раз, два, три… наши всплыли!
Банник смотрел на кастрюлю так, будто там происходило чудо.
– Доставать? – спросил он.
– Рано, – сказала Дарёнка. – Ещё минуту. Они должны дойти.
Через минуту она выключила газ, и Вера уже сама взяла шумовку, ловко выловила пельмени в большую миску.
– Маслом полить, – сказала Дарёнка. – Бабась, масло где?
Бабася молча подвинула маслёнку.
Пельмени дымились, пахли тестом и мясом, и домом. Банник смотрел на них и молчал.
– Пробуйте, – сказала Дарёнка. – Это ваши.
– Мои? – переспросил он.
– Ну да. Вы лепили. Значит, ваши.
Он взял один – самый кривой, свой первый – и положил в рот. Жевал долго, задумчиво.
– Вкусно, – сказал он наконец и добавил тихо: – Никогда не думал, что пельмени могу сделать сам.
Вера тоже попробовала и кивнула.
– Хорошие пельмени, – сказала она. – Настоящие.
Дарёнка сидела довольная, как сытый кот. Она смотрела, как они едят, и думала: вот оно. Дело для рук. И есть кого пожалеть.
Бабася вязала. Спицы стучали ровно, спокойно.
Кухня жила.
А за окном уже серело – ночь кончалась.
Глава 4Дарёнка проснулась оттого, что пахло блинами.
Она полежала ещё минуту, вдыхая этот запах, и вдруг вспомнила всё сразу: вчерашний вечер, ночь, пельмени, Банника с берёзовым листом, Веру с её тихим голосом.
Она села на кровати и прислушалась.
На кухне говорили. Негромко, но не шёпотом – значит, уже утро, уже можно.
Бабася сидела на своём обычном месте, с вязанием, будто и не ложилась. Вера хлопотала у плиты – ловко переворачивала блины, и получалось у неё так привычно, будто она всю жизнь тут стояла. А Банник сидел за столом… и Дарёнка сначала даже не узнала его.
Он был без бороды. Гладко выбритый, с мокрыми после душа волосами, в чистой рубашке – наверное, Вера вчера достала из сумки, пока Дарёнка спала. Он показался Дарёнке сразу и чужим, и смешным. Как гном, который сбрил бороду, и теперь непонятно, гном ли он ещё.
– Доброе утро, – сказала Дарёнка, замирая в дверях.
– Доброе, Дарёнок, – отозвалась Бабася. – Садись завтракать.
Вера обернулась от плиты, улыбнулась – уже не той растерянной улыбкой, а обычной, тёплой.
– Блины будешь? С творогом.
– Буду, – сказала Дарёнка и плюхнулась на табуретку напротив Банника.
Он смотрел на неё и молчал. А потом вдруг пробормотал, заливаясь краской:
– Как я без бороды буду? – он провёл рукой по подбородку. – Я без неё… как голый.
Вера фыркнула от плиты.
– Тридцать лет просила сбрить, не давался. А тут сам пошёл и сбрил. Говорит: в городе так надо.
– Надо, – буркнул Банник и посмотрел на Дарёнку. – Страшно без неё.
– Привыкнете, – сказала Дарёнка серьёзно.
Бабася подняла глаза от вязания, посмотрела на Дарёнку, на Банника и ничего не сказала. Но Дарёнка заметила, как у неё дрогнули уголки губ.
Вера поставила перед Дарёнкой тарелку с блинами. Три штуки, румяные, маслом смазанные. Отдельно – творог в розетке.