Книга Эдельвейс - читать онлайн бесплатно, автор Вета Косарева
Эдельвейс
Эдельвейс
Оценить:

Рейтинг: 4

Эдельвейс

Вета Косарева

Эдельвейс

Пролог

Добро лишь вероятно,

Зло же

неизбежно.

Золото волос под моими пальцами отдавало шелком и теплом живого пламени. Я перебирала пряди неторопливо, наслаждаясь тем, как они скользят сквозь пальцы – тяжелые, живые, пахнущие пергаментом, какой-то пряностью и еле уловимо – лавандой.

Аин довольно выдохнул и откинул голову назад, почти укладывая её мне на колени. Наследник Императора, будущий властелин Верхних Земель, сейчас походил на избалованного мальчишку, дорвавшегося до удобного кресла.

– Ты как кот, – не преминула заметить я, не удержавшись от улыбки.

Он приоткрыл один глаз. Серый, с искрой, смотрел мягко, по-домашнему – так, как не увидит никто за пределами этой комнаты.

– Мурлыкать не буду, – предупредил он с ленцой в голосе. – Это ниже моего достоинства.

– Какое счастье, – протянула я. – А то я уже испугалась, что придётся звать лекаря.

Аин хмыкнул и снова закрыл глаза, нагло придвигаясь затылком ближе. От него пахло дорогим вином, которым он, видимо, угощал послов на вечернем приёме, и всё той же лавандой – мать настаивала, чтобы в одежду брата вшивали сухие цветы. Для «успокоения ума», как она выражалась. Мне же всегда казалось, что это просто предлог, чтобы напоминать Аину о её присутствии даже тогда, когда её нет рядом.

Такие вечера стали нашей традицией задолго до того, как он обзавёлся обязанностями заседать в Совете. Он врывался в мои покои – тогда ещё детские, потом девичьи, теперь – взрослой принцессы – и требовал, чтобы его «ублажали, как безродного бездельника». Его слова.

Огонь в камине треснул особенно громко. Атрия, до того момента растворившаяся в книге в соседнем кресле, на секунду подняла голову, стрельнула в нас взглядом – с тем особым выражением, в котором смешались умиление и легкая теплота. Она качнула головой, золотые локоны, ещё не убранные на ночь, рассыпались по плечам.

– Вы совсем не переживаете о завтрашнем дне. А между прочим, это твой день рождения, Аин, – в голосе Атрии послышались нотки старшей сестры, хотя она была младше меня на шесть лет.

– Я весь дрожу, – так же спокойно отзывается брат, даже не соизволив приоткрыть свои наглые глаза.

Я не удержалась от смешка. Атрия закатила глаза, но улыбка всё же тронула уголки её губ. На столике лежал какой-то пухлый трактат о придворном этикете, которые ей подсовывала мать, – и сложила руки на груди, стараясь придать себе строгий вид. Выходило не очень: её юное лицо больше подходило для улыбок, чем для выговоров.

– Дрожит он, – передразнила она. – Ты хоть бы маме показался, она тебя обыскалась. Или ты думаешь, что завтрашний бал сам себя организует?

– Для этого есть советники, – всё так же лениво отозвался Аин, перехватывая прядь моих волос и начиная накручивать её на палец. – И мама. И ты. Я здесь исключительно для того, чтобы украшать собой трон.

– Ты украшаешь собой мои колени, – поправила я, вытягивая прядь из его пальцев. – И портишь мне платье. Оно новое, между прочим.

Аин скользнул взглядом по моему домашнему халату из тёмно-синего бархата, расшитому серебряной нитью.

– Великолепно, – вынес он вердикт. – Как раз для приёма послов. Можешь завтра в нём и выйти, всех сразишь наповал своей красотой.

Я легонько стукнула его по лбу. Он даже не поморщился.

– Если бы я знала, что наследник Династии будет таким невыносимым, я бы ещё в детстве сбежала от тебя подальше.

– Конечно, – согласился Аин, – но вернулась сразу же, как только поняла бы, что лучший марципан делает наш повар.

– Ты ужасен.

Атрия вздохнула, поднимаясь с кресла. Платье её – лёгкое, домашнее, но всё ещё дорогое, из тканей, которые простые смертные не увидят и за всю жизнь, – шелестело по паркету, когда она подходила к нам. В лунном свете, пробивающемся сквозь высокие окна, её волосы казались расплавленным золотом – такими же, как у Аина, как у матери, как у меня.

– Ладно, – сказала она, – я сдаюсь. Но если мама завтра устроит разнос за то, что вы оба не спали всю ночь, я буду сидеть в стороне и делать вид, что не знакома с вами.

– Ты всегда так делаешь, – заметил Аин.

– И это правильно, – парировала Атрия. – У каждой принцессы должна быть своя стратегия выживания.

Она наклонилась и поцеловала Аина в лоб – по-сестрински, легко, будто они всё ещё дети и он только что победил на турнире, а она бежала поздравлять первой. Потом – меня в щёку, и от этого прикосновения что-то кольнуло под рёбрами, заставило сердце сбиться с ритма. Запах жасмина, её любимый, на секунду перебил аромат лаванды и догорающего камина.

– Не засиживайтесь слишком долго, – сказала она уже с порога, обернувшись. В полумраке коридора её фигурка казалась почти прозрачной – тонкой, хрупкой, не предназначенной для тяжести, которую ей, возможно, придётся нести. – Завтра нам всем нужно выглядеть так, будто мы никогда не знали усталости.

Дверь за ней закрылась бесшумно – Атрия всегда умела уходить красиво. Не хлопала, не задерживалась, не оглядывалась в поисках последнего слова. Просто исчезала, оставляя после себя аромат жасмина и чувство, что ты что-то упустил.

Камин треснул в последний раз и начал догорать. Угли ещё тлели, отбрасывая на стены багровые отсветы, но тепла от них почти не осталось.

Аин молчал. Я молчала тоже, перебирая его волосы. Пальцы скользили по прядям, запоминая это ощущение, потому что скоро его не станет. Скоро всё изменится.

– Ты дрожишь, – вдруг сказал он, не открывая глаз.

Я замерла. Дрожь была едва заметной – я привыкла контролировать каждое движение, каждое дыхание, каждый взгляд. Но Аин всегда чувствовал больше, чем должен. Слишком много лет мы росли вместе, слишком хорошо он научился читать меня, игнорируя маски, которые я натягивала для остального мира.

– Продуло вчера на прогулке, – ровно ответила я. – Забыла накидку.

Он открыл глаза – серые, без золотых искр, которые появлялись только когда он смеялся или злился. Сейчас они были чистыми, как зимнее небо, и смотрели прямо в душу.

– Кай.

– Аин.

Он вздохнул, убирая голову с колен, и я с сожалением отметила, как его волосы ускользают из моих пальцев. Брат опустился на корточки перед моим креслом, взял мои руки в свои широкие ладони, испещрённые тонкими шрамами от тренировочных мечей. Его пальцы сомкнулись вокруг моих запястий, и это было похоже на клетку – нежную, но неумолимую.

– Ты справишься.

– Куда я денусь, – отозвалась я.

Его пальцы чуть сжались, не больно, но ощутимо.

– Ты же знаешь, что я буду всегда на твоей стороне?

Я посмотрела на его руки, укрывшие мои. Сильные. Надёжные. Те, что держали меня, когда я падала с лошади в шесть лет. Те, что заслоняли меня от гнева отца, когда я случайно порвала карту Совета. Те, что однажды, давным-давно, вытащили меня из ледяной воды, когда я провалилась под лёд.

– Это единственное, в чём я могу быть уверена.

В серых глазах мелькнула тень, и его лицо исказилось – так быстро, что я едва успела заметить. А потом он снова стал тем Аином, которого знал весь мир: спокойным, уверенным, несгибаемым. Когда он посмотрел на меня, в его взгляде было что-то, отчего мне захотелось отвести глаза. Но я не отвела.

– Когда бы ты ни вернулась – я приму тебя. Какой бы ты ни стала – я узнаю тебя. Кем бы ты ни была – ты всегда будешь моей сестрой.

Я не плакала. По крайней мере, старалась.

– До сих пор не могу простить тебе эту дурацкую кличку, – проворчала я, стараясь увести момент в сторону чего-то лёгкого, привычного, безопасного. – «Кай». Звучит как имя для дворовой собаки

– А ты и есть дворовая собака, – парировал он, и в голосе его прорезалась та самая насмешливая теплота, которой он умело прикрывался перед всем миром. – Вечно рычишь на всех, кто подходит слишком близко. Только я знаю, что ты на самом деле безобидная.

– Безобидная? – Я изогнула бровь, придав лицу максимально опасное выражение. – Хочешь проверить?

Он усмехнулся, но не отпустил моих рук. Наоборот – поднёс их к лицу, прижался губами к костяшкам, и этот жест был таким старым, таким забытым, таким… детским, что у меня перехватило дыхание. Так он делал, когда нам было по десять и тринадцать, когда я плакала от обиды, а он не знал, как меня утешить, и просто целовал мои пальцы, шепча: «Всё пройдёт, Кай, всё пройдёт».

Я смотрела на макушку его головы – золото волос, которое я не увижу ещё очень долгое время, – и чувствовала, как глаза начинают жечь.

– Ты вернёшься, – сказал он в мои пальцы, не поднимая головы. Это был не вопрос. – Ты вернёшься, и я устрою тебе такую взбучку, что мало не покажется. За всё.

– Аин…

– За то, что оставишь меня, – продолжал он, не слушая. – За то, что завтра я буду стоять в стороне и смотреть, как ты… – голос его сорвался, но только на мгновение. Он взял себя в руки быстрее, чем я успела моргнуть. – Я сделаю вид, что ничего не знаю. Я буду улыбаться. Я буду говорить тосты и принимать поздравления. А потом, когда всё случится, я буду искать тебя. И не найду. И буду делать вид, что потерял сестру.

– А когда вернусь, мы съедим весь марципан, да?

– Абсолютно весь, – слова прозвучали как клятва.

Он медленно поднялся, всё ещё не отпуская моих рук. Я встала вместе с ним, и мы оказались лицом к лицу – брат и сестра, наследник и убийца, две половинки одного целого, которое завтра разорвут на части.

– Я люблю тебя, – сказал он, и в голосе его не было привычной насмешки, только правда, голая и неловкая, которую мы никогда не произносили вслух, потому что в этом не было нужды. – Ты знаешь?

– Знаю, – ответила я, и мои пальцы сжали его ладони так сильно, что побелели костяшки. – Я тоже.

Он улыбнулся. Криво, по-мальчишески и я улыбнулась в ответ, чувствуя, как по щеке скатывается одна-единственная слеза – предательница, которую я не успела поймать.

Он смахнул её большим пальцем, не говоря ни слова. Потом отпустил мои руки, отступил на шаг, и между нами возникло расстояние.

– До завтра, Кай, – сказал он, и в этих словах было столько всего, что я не смогла ответить.

Я просто кивнула, глядя, как он разворачивается и идёт к двери. Его шаги были твёрдыми, прямыми – он шёл, как идёт будущий Император, не оглядываясь, не колеблясь. Но у порога он замер. На секунду. Всего на секунду.

– Береги себя, – бросил он через плечо, и голос его дрогнул так, как не должен дрожать голос правителя.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

Камин почти погас. Угли ещё тлели, бросая последние багровые отсветы на стены, но комната уже погружалась в холодный полумрак ночи. Я стояла посреди покоев, чувствуя, как уходит тепло его рук, его присутствия, его любви, и сжимала пальцы, пытаясь удержать это ощущение.

На столе, среди разбросанных книг и забытого рукоделья, лежал конверт.

Я подошла, взяла его. Изысканный, незнакомый почерк на плотной бумаге. Ни адреса, ни печати – только имя: «Каэлин де Эстерхази». Бумага качественная, ровно такая, какую используют для официальных дворцовых сообщений. С глубочайшим уважением, Х.

Текст был безупречно формален. Х. интересовался ходом подготовки дренажных канав в Южных провинциях, упоминал о поставках мрамора для фонтанов и в третьем абзаце, между делом, вставлял стандартную фразу:.

«…и, принимая во внимание предстоящее завтра торжественное событие, позволю себе напомнить о необходимости завершения всех начатых дел, дабы ничто не омрачило столь знаменательный день».

Внутри дрогнуло, хотя это письмо было перечитано мной раз сто.

«К слову, на прошлой неделе по служебной необходимости посещал Келард. Не могу не отметить поразительный контраст с нашей столицей. Местные мастера добились невероятных успехов в обработке мрамора. Вашему Высочеству, уверен, было бы крайне познавательно увидеть их работу. Город оставляет незабываемое впечатление».

Два сообщения в одном. Первое: «Исполни завтра». Второе: «Беги в Келард».

Конверт с листком вспыхивает в моих руках синим огнем и сгорает за считанные секунды, не оставляя после себя ни следа.

В углу шкафа, среди бальных платьев, висело сапфировое – то, что выбрала для меня мать. «К твоим глазам, – сказала она, когда портной принёс образцы. – В этом цвете ты будешь неотразима».

Я подошла, провела пальцами по тяжёлому шёлку. Завтра я надену его. Завтра я буду улыбаться, танцевать, принимать комплименты. А потом, когда оркестр заиграет менуэт, когда отец протянет мне руку, я достану клинок.

Я вернулась к креслу, опустилась в него, чувствуя, как усталость наваливается свинцовой тяжестью. Спать не хотелось – в голове всё ещё звучал голос Аина, его «береги себя»

Я закрыла глаза, позволяя темноте накрыть меня, и последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в тревожную дремоту, был отблеск углей на своём левом запястье – ещё чистом, ещё нетронутом.

Завтра всё изменится.


Глава 1

Зеркальный зал, подготовленный специально для приёма, снова и снова заставлял восхищённо застыть на мгновение. Тысячи хрустальных подвесок в трёхъярусных люстрах дробили пламя свечей и мягкое сияние магических сфер на миллионы алмазных брызг, и этот свет казался живым – он дышал, переливался, стекал по стенам, обтянутым парчой цвета спелого граната, отражался в полированном дереве, в драгоценных камнях, в глазах танцующих. Мраморный пол, инкрустированный золотыми спиралями династических узоров, уходил из-под ног, и каждый шаг по нему отзывался эхом – тихим, торжественным, будто сам зал отсчитывал мгновения, отпущенные этому вечеру.

Даже сейчас, когда я представляю собой один сплошной комок нервов, когда сердце бьётся где-то в горле, а пальцы рук почти не слушаются, я нахожу момент, чтобы в последний раз отпечатать в памяти эти мгновения. Вдохнуть воздух, пропитанный воском и дорогими духами. Услышать, как скрипки выводят мелодию, которую я знала с детства. Увидеть, как свет дробится на тысячи осколков и рассыпается по залу, чтобы больше никогда не вернуться.

Оркестр на галерее выводил менуэт – старый, торжественный, тот самый, что открывал все важные балы при дворе. Лучшие скрипачи Верхних Земель касались струн, и рождались чистые ноты, которые текли по залу, просачивались сквозь парчу и шёлк, заставляли кружиться пары в заданном веками ритме. Я знала эту музыку наизусть. Знала, когда вступит виолончель, когда флейта выведет свою затейливую партию, когда скрипки сорвутся в финальное крещендо. Сегодня я слышала её иначе – будто каждую ноту отделяло от следующей вечность.

Вокруг меня кружились в танце пары: все они были идеальны, словно фарфоровые куклы, которых достали из шкатулки только на сегодняшний вечер. Белоснежные улыбки, безупречные причёски, ни одного лишнего движения, ни одного случайного взгляда. Женщины в удивительных платьях, стоивших целые состояния, мужчины в вышитых камзолах, склоняющиеся перед дамами с такой грацией, будто репетировали этот поклон годами. Веера из перьев феникса вздымали волны духов, смешанных с ароматом дорогого вина и воска, и этот запах – сладкий, тяжёлый, удушающий – наполнял лёгкие, мешая дышать.

Я скользила по залу, оставляя за собой шлейф сапфирового шёлка, и чувствовала на себе взгляды. Завистливые – от молодых аристократок, которые шептались за веерами, оценивая мой наряд. Восхищённые – от мужчин, чьи взгляды скользили по вырезу платья, по открытым плечам. Изучающие – от тех, кто видел во мне не женщину, а принцессу, пешку в большой игре, которую можно использовать, если подойти с правильной стороны.

В толпе гостей я заметила мать. Императрица стояла у одной из мраморных колонн, окружённая герцогинями и дамами высшего света, и её фигура – прямая, величественная, высеченная изо льда – возвышалась над ними, как скала над приливной волной. Темно-синее платье, воротник, подпирающий подбородок, ни единого лишнего движения, ни единой эмоции, не прошедшей строгого контроля. Её взгляд скользил по залу, отмечая всё, но ни на чём не задерживаясь. Когда он упал на меня, я почувствовала, как внутри сжимается ледяной ком. В её серых глазах мелькнуло одобрение – холодное, быстрое, как удар кнута, – и она отвела взгляд, обратив всё своё внимание на подошедшего герцога.

Я не искала отца. Я знала, где он, чувствовала его присутствие, как чувствовала всегда – тяжёлое, давящее, заполняющее собой пространство. Император Альмах стоял в окружении герцогов, и даже с расстояния в десятки шагов от него исходила мощь – волна почти физического давления, знакомая с детства. Крупный, массивный, с золотыми волосами, которые не тронула седина, он был воплощением Династии Солнца. Его холодный взгляд серых глаз, казалось, проникал в самую душу каждого, с кем он говорил.

Я сделала шаг к нему. Ноги стали ватными, но я выпрямила спину и сделала ещё шаг. Походка выровнялась, став такой же безупречной, как и у всех вокруг. Улыбка застыла на губах – та самая, которой меня учили: ни капли фальши, ни тени напряжения. Я шла к отцу, и каждый стук каблуков отдавался в висках глухим, пульсирующим стуком.

Он заметил моё приближение. Его лицо, обычно непроницаемое, озарилось тёплой, настоящей улыбкой – той, что появлялась только для нас, детей. Морщинки собрались вокруг глаз, и на секунду я увидела не Императора, а просто отца, который рад видеть свою дочь.

– Ваше Высочество, – склонили головы герцоги, расступаясь передо мной.

Я ответила на их приветствие коротким кивком – ровно настолько вежливым, насколько требовал этикет, и ни на йоту больше. Отец продолжал разговор с гостями ещё минут десять, и я стояла рядом, чувствуя, как его тепло – живое, настоящее – пробивается сквозь слои парчи и шёлка, сквозь моё платье, сквозь кожу, к самому сердцу. Я мысленно возносила молитву Всемогущей Морриан, прося у неё сил, прощения, хоть какого-то знака, что я всё делаю правильно. Богиня молчала.

– Станцуем? – спросил он.

Я вложила свою руку в его, и моя ладонь горела, будто к ней прикоснулись раскалённым металлом. Отец сжал пальцы – осторожно, бережно, как всегда, – и повёл меня к центру зала. Толпа расступалась с благоговением, головы склонялись, шепот стихал, и на нас смотрели сотни глаз, но я видела только его – его профиль, его золотые волосы, его улыбку, которая сейчас была только для меня.

– Ты сегодня особенно прекрасна, – сказал он тихо, наклоняясь к моему уху. – Твоя мать выбрала отличный наряд.

В его голосе слышались гордость и какая-то затаённая боль – та, что появляется, когда смотришь на выросших детей и понимаешь, что время уходит. Я улыбнулась – той же улыбкой, что дарила ему всю жизнь, – и ничего не ответила. Слова застряли в горле, превратились в ком, который я не могла проглотить.

Музыка сменилась. Оркестр заиграл вальс – медленный, тягучий, тот самый, что был любимым у отца. Его рука легла на мою талию, и даже через плотный шёлк платья это прикосновение жгло, как клеймо. Мы кружились, и золотые спирали на полу сливались в единый водоворот, и свечи в люстрах расплывались в светящиеся пятна, и я прижалась щекой к его плечу, вдыхая знакомый, уютный запах чего-то хвойного.

Его сердцебиение – ровное, спокойное – отсчитывало последние секунды нашей прежней жизни.

Движения выходили скованными. Отец вёл меня уверенно, кружил, и моё платье развевалось, камни, вшитые в подол, сверкали в свете свечей. Альмах наслаждался моментом – я знала это по лёгкому расслаблению его плеч, по тёплому блеску глаз.

Я дрожала.

Он заметил. Чуть склонил голову ко мне, не переставая танцевать, и в его взгляде появилась тревога – мягкая, отеческая.

– Каэлин? – его голос звучал прямо над ухом, заботливый и немного обеспокоенный.

Я подняла голову, и наши взгляды встретились. Серые глаза в серые – мои в его, его в мои. В них было столько любви, столько доверия, столько лет, прожитых вместе, что у меня закружилась голова.

– Я люблю тебя, – выпалила я прежде, чем успела остановить себя.

Морщины вновь собрались на его лице, кустистые брови едва сдвинулись к переносице.

– Что случилось, милая? – спросил он, и в голосе его послышалась та самая нотка, с которой он спрашивал меня в детстве, когда я падала с лошади или проигрывала в спорах с Аином.

Я улыбнулась. Улыбка вышла фальшивой – я чувствовала это каждой клеткой, – но он, кажется, не заметил. Или не захотел замечать.

– Помнишь, ты рассказывал про пламенный цветок на самой высокой горе мира? – спросила я, малодушно позволяя себе тянуть время. Секунду. Другую. Может, если я буду говорить достаточно долго, эта минута никогда не закончится.

Отец кивнул, настороженно. Его взгляд скользил по моему лицу, и то, что я могла читать эмоции по его глазам – это было величайшее доверие с его стороны. Посторонние, рассматривая Альмаха даже в упор, в жизни бы не догадались, что творится в душе Императора.

– Как думаешь, он существует? – спросила я, чувствуя, как пальцы левой руки, спрятанные в перчатке, начинают онемевать.

– Думаю, это всё же символ перерождения и очищения души, – ответил он мягко. – У каждого этот цветок свой.

Его рука на моей талии чуть сжалась, приободряя. Я подняла голову, посмотрела ему в глаза – в эти серые, любимые, такие живые – и улыбнулась в последний раз.

Клинок скользнул из потайных ножен в рукаве в ладонь быстрее, чем сердце успело сделать удар. Я чувствовала его рукоять – гладкую, тёплую, лежащую в руке так, будто была её продолжением. Они хорошо подготовили меня. Годы тренировок, месяцы подготовки, бесконечные часы, когда я училась делать это движение с закрытыми глазами, в темноте, в воде, сбивая дыхание, чтобы в решающий момент не дрогнуть.

Я не дрогнула.

Отец не успел даже изменить выражение лица. Одно точное движение – и клинок вошёл ему в грудь, прямо в сердце, между рёбер, туда, где не спасает ни доспех, ни магия, ни божественное покровительство.

Он охнул – тихо, сдавленно, будто у него перехватило дыхание. Его рука на моей талии дрогнула, ослабла. Он отступил на шаг, и из его груди, из-под расшитого золотом камзола, начала расползаться тёмная, алая влага.

Запахло морозом.

Музыка оборвалась.

Кто-то закричал. Кто-то уронил бокал, и звон хрусталя прокатился по залу, как погребальный звон. Гул голосов нарастал, превращаясь в шум, в который я не могла вслушаться. Я смотрела только на него. На отца.

Он смотрел на меня. В его глазах не было гнева. Его губы шевельнулись, пытаясь сложить моё имя, но вместо слов из горла хлынула кровь.

– Каэл… – выдохнул он, и это было последнее, что я услышала.

Он падал медленно. Так медленно, что я успела увидеть каждую морщинку на его лице.

Я потянулась к нему. Рука, ещё сжимавшая окровавленный клинок, дёрнулась вперёд, но я не знала – хотела ли удержать его, или добить, или просто коснуться в последний раз.

В зале кричали. Кто-то звал стражу. Кто-то выл, и только спустя мгновение я поняла, что этот вой – мой.

Всё смешалось. Кровь на платье, крики, топот бегущих ног, сверкание арбалетных болтов, нацеленных мне в грудь. Я рванула кристалл на шее – тот самый, что дал Х., – и мир вокруг меня начал распадаться на куски, скручиваться в воронку, вырывая из реальности.

Последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в бездну портала, было лицо Аина. Он стоял в толпе, бледный, с каменным лицом, и смотрел на меня. В его глазах не было ненависти.

А потом наступила тьма.

***

Сознание возвращалось рывками – короткими, болезненными вспышками, в которых не было ни мыслей, ни образов, только пульсирующая тьма. Первые двадцать секунд я не могла открыть глаза, и это было спасением. Потому что под веками уже мелькали алые всполохи, и я знала: стоит их разомкнуть – и я увижу кровь. Ту, что заливала мрамор Зеркального зала, растекалась по золотым спиралям династических узоров, впитывалась в швы моего сапфирового платья. Я тонула в ней – в океане собственного предательства, – хваталась за воздух, который не хотел наполнять лёгкие, искала что-нибудь, за что можно зацепиться, чтобы не провалиться в бездну окончательно.