Мисьон, Пасьон, Гравитасьон

К полудню тело моей куколки было пересобрано внутри кокона, и солнце высушило питавшее меня желе. Ветер подхватил новое тело и понес над марсианскими пейзажами Романцевских гор, над подтопленными лугами Кукуя, Больших Плотов – до перегонов, ведущих к Рассвету.

Укрытую туманом станцию усыплял голос диспетчера. «Попугай» с перегрузом - грузом на гоп-топе-топе! Монотонное кружение мотыльков вокруг вокзального фонаря навевало сон. Уснули узлы вагонного устройства, затерялся в стрелочной горловине боковой путь. Ночная радуга прилегла на алмазно-серебристую глазурь составов. «Арктические грезы», «Ледниковый экспресс», «Стрела 001» сделали рабочий парк звездным небом.

Грусть, словно выдавленная из пустот тростника, сковала полет стрижей, и их стремительные силуэты растворились в очертаниях храма. Включенное солнце пронзило янтарной струной растревоженную, обвешанную крючковатыми бобами черемуху. Деготь, выступивший на шпалах, смешался с запахом травы. Крылатый Расселитель раскурил травяную палочку, наполнив неподвижный воздух ароматами хвоща и шалфея. Он перекусил конец натянутой паутины, и спусковой механизм шелковой ловушки паука-баллисты выпустил в полет над Раффлезией залитый первородным светом лист.

Заселившие «Дымную гору» львинки давно не давали потомство. Кочевавшая в поисках пищи самка-основательница породила поколение особей, неспособных откладывать яйца. На свалке покоились скелеты морских звезд – молчаливые хранили тайн мертвых морей. На стекловидной паутине покачивалась подсветка из пыльцы калипсо. В мозаике высушенного старостью глаза вши, в капельке яда пчелиного жала, в бархатных лентах крыла бабочки, в росяных пузырьках безропотных куколок таилась загадка Солнечной системы.

Свалка вокруг дышала тяжелыми запахами: гниющих фруктов, прогорклого масла сырой бумаги, смешанными с соленым дыханием океана. Среди куч хлама, которые облюбовали чайки, пробивались пучки жесткой травы. А над ржавыми хребтами, над пластиковыми волнами нависал океан. Прибой грохотал и каждый его удар отдавал по перепончатым стенам инсект-отеля мелкой дрожью. И всё же в этом месте была своя жизнь, упрямая изобретательная. Когда солнце садилось, свалка меняла краски: ржавые бока контейнеров становились темно-оранжевыми, пластик вспыхивал янтарем, а вода у берега казалась черной, как густая смола. И тогда отель начинал светиться изнутри: в щелях загорались огоньки - светлячки занимали свои посты, превращая стены в карту ночных огней.

Дионея собирала воду с какао-бобов, наблюдая, как безглазый муравей, срезавший мачете «коричневое золото» Тринитарио, провалился в осиное логово и стал обедом прожорливых личинок. Жизнь показалось мухе обучающей игрой, сезонным опен-эйр шоу, где одни львинки превращались в крылатых имаго, а другие отъевшиеся черные красавицы готовились заснуть на волокнистых облаках картофельного, подсолнечного и яблочного рая.

Дионея поднялась над мусорной горой. Ее крылья вибрировали на частоте первоэлементов небесного цветка. Желтой была Земля, дававшая приют паломникам и поэтам. Красный символизировал огонь жизни, любви и радости. Зеленым было дерево в ее дворе, дарившее страннику нектар и прохладу. По соседству с белым металлом и голубой водой рос хранивший тепло лепесток. Лепестки цветка укрывали пыльцевые зерна, ожидая, когда их коснется дыхание любви и пушистые парашютики разнесут по острову опыт божественного лета.

Я вернулся на станцию, снял шепот с окон, выпил сахарной браги на березовом соке под брачные песни ворон. Потрепанные ветром, заговоренные лесом крестьяне в полосатых робах собирали нектар у дорожных путей. Цикада, что перенесла меня на крышу тепловоза, трепетала кружевными крыльями у моей брони, улавливая в моих феромонах дыхание юности. Моими попутчиками стали жуки-навозники.

Они пропитывались на перроне спиртом и распадались на белки и углеводы, превращаясь в мертвую и живую воду. Освещенный прожектором полустанок был минутным забвением, проверкой рабочих систем перед началом большого приключения, приближавшего меня к океану. Я в миг сделался пиратским стягом, черным от угольной пыли, и взмыл над стеной прибрежных термитников. Чем глубже я продвигался на юг, тем ярче становился окрас населявших его обитателей. Лакомый клочок земли, аппетитная часть загорелого тела – в южный широтах все это превращалась в игровую ставку тотализатора «Монополия».

Греясь в воздухосборнике, я разглядывал мираж острова, который то появлялся, то исчезал, словно играя со мной. Крупным планом передо мной предстали вращающиеся башни вертикальных садов, соломенные навесы белоснежных пляжей и россыпи вилл, возвышавшихся над рисовыми полями. Я понял, как насекомые предугадывают действия своих врагов. Складки миража разгладились, и сцена, запечатленная в нем, проигрывалась как в замедленной съемке.

Стройные красавицы осы похищали личинок из осиных гнезд и замуровывали их в паучьи коконы. Неподалеку от них копошились львинки. Они искали свежие трупы, чтобы отложить в них личинки и выиграть в эволюционной гонке. Я взмыл вверх и, перевернувшись, готовился нырнуть в дымоход паровоза, но в багровой полоске горизонта засверкали фасеточные глаза Дионеи. В них читалась тоска по истинному дому – космосу, тяга к чему-то вечному и непостижимому. Я встречал кибермух самых разных моделей. Мне приходилось наблюдать за тем, как они преодолевали гравитацию в симуляторе. Они вызывали у меня восторг, совершая свои первые осмысленные движения. Но я никогда не видел крылатых созданий с живым, задумчивым взглядом.

Пожарища не утихали над «Дымной горой». В огне гибли деревья, поэтому семьи строили себе пластиковые отели. Плодовые мухи утоляли голод сточными водами и кухонными отходами. Редкая львинка доживала до своего «золотого лета». Пчела залетела на крышу улья и исполнила свой виляющий танец над бассейном. Двигаясь, она направляла своих родных туда, где было много вкусного.

Глава 2

Оставшись одна, Дионея поспешила на окраину улицы. Выброшенные на берег бутылки образовали туловище морского кита, развалившегося у изгороди. В его подбрюшье распустились цветы. Оранжевая лилия Импала, пурпурной лилии Юниверса и белая лилия Мира излучали энергии перемен. Львинка ощутила жжение и тяжесть в груди. Мир под ней начал расширяться, и она расправила крылья, ловя восходящие потоки воздуха. Солнце, взошедшее из-за гор, оживило многомерную мозаику из тысяч луж и ослепило муху светом, отраженным от океана. На его фоне летящие на север мотыльки богоны казались белыми ангелами. Они торопились размножиться в горных пещерах, пока природа не лишила их жизни. На поле у самого берега виднелись круги выстриженные в траве. Геометрические фигуры сложились в округлые контуры древней карты, отдаленно напоминавшие структуру космического мегаполиса. Миллионы гнезд и коконов заговорили с львинкой, умоляя ее не возвращаться на свалку.

Дионея не могла не вернуться домой, и ей не хотелось возвращаться в город с пустыми руками. Муха принялась искать натренированным глазом что-то особенно ценное, на что можно было поменять свою свободу. У главных ворот проходила церемония погребения отважных жуков-пожарников. Жуки-могильщики выгребали землю из-под обожженных трупов, погружая их в почву под тяжестью собственного веса. Ритуальные агенты были настолько увлечены похоронами, что не заметили раненного жука-генерала. Последние лучики солнца падали на его пальто, закручиваясь в спираль и создавая иллюзию металлического блеска. Он выглядел так, словно был сделан из самой блестящей в мире оберточной бумаги. Дионея стала щекотать поджавшего лапы жука, пока тот не сместил центр тяжести своего тела. Приняв неудобную для себя позу, генерал покатился по пластиковому желобу в сторону океана. Он был сброшен с высокого берега на баржу с надписью: «Улыбнись чистому городу!»