Книга без титула и комментарии к ней. Ориентирование во внутреннем мире
132
Необходимость использовать в философии художественные средства становится очевидной, если присмотреться к тому, насколько художественны многие подлинно философские книги и далеки от истинной философии наукообразные философоведческие сочинения.
Впервые читая книгу кого-либо из настоящих философов, часто бываешь поражён живостью и доступностью его речи. Если философия кажется со стороны несколько заумной наукой, это происходит в основном по вине заполонивших её объёмистых «трудов» философоведов, которые тяжело читать без толкового словаря и где единственная отрада – случайно встреченный в каменистом тексте свежий родничок цитаты, приведённой с лёгким авторским снисхождением к её ненаучному облику.
Тяжёлым для восприятия бывает иногда и стиль хорошего философа, но это связано именно с влиянием философоведческой традиции, с чистосердечным желанием философа работать в рамках того традиционного стиля, в котором он воспитан.
133
Аналогия в философии заслуживает самого широкого использования – и одновременно самого настороженного отношения.
Сопоставление выгодно отличается от других способов абстрагирования тем, что не расчленяет явление, не засушивает его в пухлом гербарии анализа с учёными кличками на каждой странице, а соединяет две конкретности ради того, чтобы одна помогла осознать другую без хирургических действий.
Другое дело, что помогающая конкретность может оказаться слишком настойчивой. Быстро и незаметно аналогия может увести нас далеко в сторону от первоначальных интересов, заманивая всё новыми и новыми совпадениями, которые мы торопимся подобрать уже просто так, из жадности.
Это предостережение не умаляет роли сравнений. Напротив, оно ещё раз свидетельствует об их прихотливой силе. Просто надо уметь с ней управляться.
134
«Бесцельным блужданием по сторонам, бесцельными набегами фантазии можно поднять дичь, которой может воспользоваться и философия в своём благоустроенном хозяйстве».59
135
Опыт жизни, размышлений и восприятия чужих идей постепенно воспитывает в философе – как и в людях других профессий – умение узнавать старое и понимать новое с намёка: из иносказания, из отвлечённого теоретического рассуждения, из законсервированного в логической формулировке или в художественном образе переживания… Так натренированный математик видит форму кривой по её формуле, не нуждаясь в вычерчивании графика.
136
Главное, что даёт система мировоззрения или просто какой-либо общий подход к мировосприятию – это язык, на котором осознаётся новое или выражается пережитое и обдуманное. Постепенно приучаешься при встрече с чужими идеями переводить их про себя на этот свой язык – для быстроты и углублённости понимания, для сравнения с собственными взглядами и, если нужно, для усвоения.
Понимание мировосприятия как внутреннего языка описывает скорее психологическую сторону восприятия жизни. Именно философскую сторону лучше высвечивает представление об ориентировании, о том, что жизненный и мировоззренческий опыт пополняет наш инструментальный арсенал, способствующий лучшей ориентации, внутренней и внешней.137
Основное достоинство учения – в убедительности. Достоинство мировоззрения, не претендующего на проповедь своих взглядов, – прежде всего в искренности. Чёткость и систематичность не являются обязательными качествами ни для того, ни для другого. Поэтому рискованно приводить в систему взгляды человека, который не сделал этого сам: легче исказить их, чем прояснить. Опасен даже доброжелатель, что уж говорить о том, кто руководствуется жаждой опровержения!..
«Когда оспаривают принципы какого-нибудь человека, можно показать, какие следствия из них вытекают, но не утверждать, что он имел их в виду и предугадать его ответ».60
138
У философов, стремящихся к последовательности, помимо главных, выношенных идей, встречается немало суждений натянутых, полупридуманных, но зато замыкающих учение в нечто целое, восполняющих в нём пробелы, приводящих его в систему. Эти суждения можно узнать по неубедительной многословности, по старанию автора уговорить самого себя. Их выразительность случайна, словесна, не пережита.
«Первые же и древнейшие искатели истины, более добросовестные и более удачливые, обычно те знания, которые хотели почерпнуть из созерцания вещей и сделать пригодными для пользования, заключали в афоризмы, то есть в короткие изречения, разрозненные и не связанные методом; они не притворялись, что владеют всеобщей наукой и не обещали этого».61
139
«Я далёк от того, чтобы осуждать дух системы; наоборот, я восхищаюсь им в великих людях. Усилиям, потраченным на защиту или уничтожение систем, люди обязаны, несомненно, бесчисленным множеством открытий».62
140
Система хороша тем, что излагаемые в ней понятия намеренно поддерживают и поясняют друг друга своей взаимосвязью. Общими усилиями они оберегают суть от неверного понимания (вопрос неверного толкования сложнее – многое зависит от плодотворной или злосчастной виртуозности толкователя). Однако, облегчая всестороннее толкование результатов, система затрудняет и ограничивает возможность их частичного использования. В этом отношении – чем глубже образующие систему идеи, тем большего сожаления заслуживает сковывающая их систематичность.
141
«Когда из философского развития одного человека вырастает целая система, меня охватывает почти гнетущее чувство какой-то ограниченности или преднамеренности, и я всякий раз пытаюсь искать человека там, где его опыт, ещё синтетический и нерасчленённый, выступает во всей своей живой полноте, без ущерба, наносимого ему ограничениями и уступками, которых требует любая систематизация. Всегда есть некая преднамеренность там, где философия становится религией, то есть начинает предъявлять к другим догматические требования, в то время как на деле она является лишь грандиозным образом пути её создателя, боровшегося с жизнью и смертью».63
142
«В головах людей имеются зародыши, которые заключают в себе проблески системы. Они готовы воспламениться в лучах заблуждения, подобно тому, как маленькая искра может поджечь пороховой погреб».64
143
Замечания, сделанные ненароком, иногда ценнее основных построений философа. Эти мимолётности не подвергнуты многосторонней разработке, что часто оборачивается достоинством: ростки таких открытий свободны ещё от гнёта системы.
144
«Нет ни одной прочной системы, которая хотя бы в некоторых своих частях не оживлялась интуицией. Диалектика необходима, чтобы подвергнуть интуицию испытанию, необходима также для того, чтобы интуиция преломилась в понятия и передалась другим людям; но очень часто она только развивает результаты этой интуиции, которая переходит за её пределы. Поистине, оба движения имеют противоположные направления: одно и то же усилие, путём которого присоединяют идеи к идеям, способствует исчезновению интуиции, которою идеи предполагали овладеть. Философ вынужден покинуть интуицию, как только ему сообщился её порыв, и довериться самому себе, чтобы продолжать движение, строя понятия одни за другими. Но скоро он чувствует, что почва потеряна, новое соприкосновение становится необходимым; придётся переделать большую часть того, что уже сделано».65
145
Наряду с глубинной, неистовой философией, стремящейся добраться до сути не только поставленного перед ней вопроса, но и всех вопросов вообще, до сути самого вопрошания, – наряду с нею существует и другая философия, более сдержанная и конкретная. Она всегда видит свою задачу в решении отдельной конкретной проблемы. Она охотно принимает имеющийся набор предпосылок или обходится собственными, применимыми к случаю. Исходя из них, она старается добиться высших спортивных достижений. Правда, когда её усилия становятся слишком искусными, даже искусственными, её обидно называют схоластикой. Но за счёт ловкого наукообразия или пылкого красноречия она приноравливается подменять настоящую философию так, что подмену заметить всё труднее.
Такая дискретная философия, действующая каждый раз в пределах одной ступеньки, обладает (в силу сосредоточенности усилий) заметной убедительностью, как спринтер – высокой скоростью на короткой дистанции, но эти усилия приводят к недолговечным результатам. Философия – не бег наперегонки, это непрестанное паломничество.
146
Философоведение любит вычленять из философии самостоятельные разделы, чтобы изучать каждый из них отдельно от всего остального. Это напоминает заботу сидящего верхом умника, взвалившего на плечи мешок с поклажей, чтобы лошади было легче. Философию объединяет в единое целое то дело, которому она служит, – человеческая жизнь. В той мере, в какой гносеология, этика, эстетика, психология, социология или другие дисциплины могут от этого дела уклониться, они действительно могут считаться автономными. Но тогда ровно в той же мере их можно вообще оставить за пределами философии без урона для неё. Такие разделы вполне можно отдать философоведению.
Этот фрагмент вполне можно было бы и убрать. Он как-то шаток по мысли. Но интересно, что причина этой шаткости – в недостаточной определённости задачи философии. Без представления об ориентировании как о смысле философии трудно говорить о её цельности. «Человеческая жизнь» – слишком широко. «Счастье» – слишком узко. Но главное, что такие понятия недостаточно конструктивны. А о философии необходимо говорить конструктивно: ведь это прежде всего разговор о внутренней работе.147
В наше время не может быть и речи о ненадобности того или иного направления в философии, того или иного подхода к философии, того или иного способа философских идей. Кто мог бы явиться всеобщим управителем, имеющим право отвергать какие-либо попытки? Даже если в принципе существуют полезные барьеры, сейчас мы ещё не так преуспели в познании человеческой природы, чтобы позволить себе налагать в этой области запреты. Но выявлять соотносительную роль тех или иных методов и целей философского постижения – необходимо. Необходимо для того, чтобы разобраться: что нужнее.
Некоторые философские подходы ценны тем, что обозначают гибельные места: пропасть, трясину или ловушку, из которой нет спасения. Они составляют важную часть философии. Но как было бы опасно играть в равноправие этих подходов со всеми остальными!..148
Бедность словаря в философии ощущается более, чем в любой другой науке, – как ощущалась бы она в литературе, если бы та избегала метафор. Науки привыкли восполнять нехватку выразительности обозначениями и терминологией. В подражание им пользуется терминологией и философия, но содержание её терминов иногда меняется со временем настолько, что они начинают скорее затруднять, чем облегчать понимание. Философия нуждается скорее в образах, чем в терминах. Часто эта потребность удовлетворяется косвенными путями – определением новых и переопределением старых понятий, разносторонним пояснением их, самим их употреблением… Всё это фактически превращает термины в образы, сохраняя на них маску благопристойной научности.
149
«В философии самые остроумные искатели истины ввиду своей даровитости кажутся убедительными, даже если они и защищают ложь; бездарные же кажутся неубедительными, даже если содействуют истине».66
150
Анализируя или определяя какое-либо из используемых им понятий, философ должен быть внимателен к расхождению между обыденным словоупотреблением и теми особыми функциями, которые неминуемо присущи словам и выражениям в его собственном сознании. Это очень важно – потому что обычно философом руководят, явно или неявно, столь значительные «общие идеи», что отдельные слова ориентированы в соответствии с ними, как железные опилки вокруг полюсов магнита.
151
«Люди сами создают несуществующие противоречия и облекают их в новые слова; причём таким образом, что смысл, вместо того чтобы подчинить себе слово, сам ему подчиняется».67
«Для человека с ясными идеями почти всегда достаточно обычного языка. Тот, кто хочет учить людей, а не обманывать их, должен говорить на их языке».68
152
«Я не требую, чтобы вы вкладывали определённый смысл в ваши слова, – вы можете истолковать их как хотите; единственное, о чём я умоляю, – заставьте меня понять что-нибудь с помощью этих слов».69
153. Принцип множественности выражения
Свойства языка и в отношении высказывания мысли и в отношении её понимания – вовсе не требуют однозначных формулировок и безукоризненно точных терминов, что время от времени кажется панацеей от недостаточного единства взглядов. Такая точность всегда минутна и обманчива, потому что и язык (даже мёртвый и символический) живёт своей жизнью, и восприятие его неизбежно меняется. В результате однозначной становится не мысль, а суждение, словесное заклинание, воспевающее одну из ипостасей явления в ущерб остальным.
Чтобы избавиться от магии слов, от их давления на понятия, нужно прибегнуть к их собственной помощи, к той самой неполноте и противоречивости, которая нас тяготит. Нужно использовать множественность выражения одной и той же мысли, сталкивать между собой различные формулировки – для того, чтобы осветить понятие с разных сторон и составить представление о нём самом, а не о том или ином способе его описания.
154
Выразительные средства, которые сознательно использует философия, очень разнообразны, но скудны ещё по сравнению с теми средствами, которые она может использовать. Ей по праву принадлежит всё лучшее, на что способны искусство и наука.
155
Определить, чем и как должна заниматься философия, – не главное. Дело не в том, чтобы разоблачить мнимых служителей Минервы и причислить к её штату тех, кто посвятил себя философии, не будучи признанным философом. Важно помнить, что философия может и должна служить каждому человеку, и каждый человек в состоянии способствовать её развитию, имея единственно необходимый для этого источник в себе самом.
Единство и рознь учений
156
Вряд ли когда-нибудь человечество придёт к единому философскому мировоззрению. Различные учения так же необходимы людям, как различные кушанья или лекарства, различные книги и картины. Но какое-то единство философских представлений об основах человеческого мышления, о главных свойствах человеческого сознания существовало издавна, на некотором уровне существует и сейчас, а в будущем должно быть всеми силами развиваемо.
157
«Философы теряют жизнь оттого, что наука многогранна. Это не означает, что учение в корне различно, что корень у него не один; но это показывает, как далеко расходятся его ветви. Чтобы не погибнуть и обрести утраченное, необходимо возвращение к общему корню, возвращение к единству».70
158
«Всё то, что заслуживает названия философии, всегда помещало в основание своих учений сознание абсолютного единства того, что рассудком признаётся лишь в его раздельности. Философское понимание состоит в том, что всё то, что кажется ограниченным, взятое самостоятельно, получает свою ценность в силу того, что принадлежит целому».71
«Слова мудрых – как иглы и как вбитые гвозди, и составители их – от единого пастыря».72
Сначала кажется, что иглы и гвозди – это об остроте мысли. Но всё-таки главный смысл образа: сшивающие воедино иглы, сбивающие в единое гвозди…159
За чтением подлинно философских книг постепенно привыкаешь повсюду наблюдать проявления единства отдельных идей и общих принципов миросозерцания. Костюмы словесных формулировок и маски предрассудков своего времени уже не обманывают, не побуждают к полемике. Всюду проглядывает тот же человек, с теми же проблемами, ловящий лучи того же света.
Если свести воедино все совпадения мыслей, которыми полны эти книги, картина оказалась бы впечатляющей и неожиданной для тех, кто привык в различных учениях замечать прежде всего разноречие.
Сначала следовало бы представить текстуальные совпадения, вызывающие множество переживаний: от подозрения всех и вся в плагиате – до мистического трепета. Потом сопоставить одинаковые идеи и мысли, лишь по форме выражения отличающиеся для разных эпох и народов. Наконец – дать комментированный указатель общих философских принципов, поясняющий их глубинное единство, не всегда заметное из-за своеобразия индивидуальных подходов, из-за этнических и социальных особенностей мышления, из-за метафоричности образов.
И попытки человеческого разума, не нашедшие места в этом великом и несбыточном труде, оказались бы, наверное, просто черепками неудавшихся сосудов.
И в этом качестве они тоже нашли бы всё-таки здесь своё место.160
Истина, в принципе, – едина, единична, как бы ни была она многолика. Её нельзя нарезать на ломтики и разложить по розеточкам авторских свидетельств. Но не надо обольщаться – это единство ярче проявляется не в общении между людьми, а внутри каждого из нас, в наших высших постижениях.
161
Представление о том, будто «нужно сравнить все религии и выбрать из них то, что в них есть во всех общего, это и будет истина»73, – соблазнительно лишь на первый взгляд. Невозможно осуществить такую процедуру ни с религиями, ни со стихийными мировоззрениями отдельных людей. Большинство явлений такого рода представляют собой органические образования, неподвластные конструированию с помощью анализа и синтеза.
Другое дело – работа интуиции в индивидуальном сознании. Может быть, подобным образом и прорастают иногда в душе побеги её собственных идей. Но удостовериться в этом процессе, а тем более подражать ему рационально – нам не по силам.
162
Говорить о глубинном единстве философских и религиозных учений получается гораздо бездоказательнее, чем говорить об их различиях – больших и малых. В том и состоит, быть может, существо дела, что различия можно показывать и доказывать, а единство необходимо ощущать.
Пожалуй, правильнее воспитывать чувство единства правдивых учений, чем настаивать на логическом осознании этого явления. Однако почти все усилия человечества до сих пор тратятся на воспитание разнообразнейших чувств различия.
163
Можно предположить, что сильно разнящиеся между собой учения начинают своё мироописание на различных логических уровнях. Соотношение между этими начальными уровнями можно было бы представить себе по количеству явных или неявных аксиом и связи их друг с другом (внутри каждого учения и между ними). Можно попытаться, наконец, выделив всюду эти аксиомы и придав им более или менее единообразный вид, допускающий сопоставление, отыскать некий абсолютный нулевой уровень, начинать с которого стало бы очевидной необходимостью.
Поисков такого общего, обязательного для всех начала было, наверное, не меньше, чем проектов вечного двигателя или расчётов квадратуры круга – с тем же неблагополучным исходом. Видимо, универсальной точки отсчёта не существует. Слишком плохо поддаются окончательной формализации те образы и понятия, которыми пользуется сознание, – и тем хуже, чем меньше их остаётся неформализованными, не переведёнными на логический язык. Само сопоставление начальных уровней достаточно развитых учений возможно лишь при определённой общности их подхода к задаче постижения мира, их метода, языка их рассуждений.
Позже мне и самому не удалось избежать поисков общего начала. Они привели меня к представлению об ориентировании как основном инстинкте человека, который определяет и его философские потребности. Мы можем уйти от задачи философоведческого сравнения учений. Но у живого человека всегда остаётся потребность в выборе средств и способов мировоззренческой ориентации. Эта потребность и может послужить основой для общего языка.164
«Общение в философском познании предполагает большую духовную близость, чем общение в познании научном. В философском познании чужие и далёкие уже друг друга убедить не могут, не могут обязать друг друга к признанию единой истины. Тут нужна общность интуиций, единство созерцаний духа».74
Однако не обязательно дожидаться взаимности, равноправия, круглого ооновского стола, выходить навстречу с непременным условием сойтись посредине. Главное – самому стремиться к пониманию, пусть даже встреча произойдёт только там, в чужих владениях. Туда меньше донесёшь своего, зато с большей добычей вернёшься обратно.
166
Исходя из того, что дело философии заключается в поисках путей к счастью, нельзя вместе с тем не заметить, что эти поиски осуществляются по-разному, под предводительством различных чувств. Существует рациональная философия, основанная на чувстве логики, религиозная философия, порождённая чувством веры, и другие крупные потоки мышления, дробящиеся в свою очередь на множество конкретных способов жизневосприятия. Возможно ли между ними взаимопонимание? Наверняка – только бы хватило духа признать, что свой взгляд – всего лишь свой, порадоваться разносторонности исканий, увидеть общность намерений, направленных в одну сторону, хотя и не сходящихся в единственной точке. Только бы хватило смирения не величаться перед другими искателями.
167
Языки философии разнообразны – и каждый достаточно самостоятельный мыслитель постепенно создаёт собственное наречие, хочет он того или нет. Ведь философское постижение – прежде всего дело личности. Общность мировоззренческих понятий, которую обретает в конце концов та или иная часть человечества, – может оказаться всего лишь общностью словаря, если не алфавита.
168
Невозможно глубоко понимать мир, следуя какой-то одной, надменной и замкнутой, претендующей на исключительность научно-философской системе. Это всё равно что изучать поверхность, следуя единственной аналитически заданной линии. Линии могут быть проще и сложнее, короче и длиннее, прямее и извилистее. Но любая из них опасна, если отрицает существование других.
Нужна не траектория, а способ восприятия, позволяющий человеку вобрать весь мир в своё сознание. И даже бесконечность – причём её в самый центр, в средоточие веры.
169
«Когда кто-нибудь привязывается к одной какой-нибудь, хотя бы и верной, идее, то он, в сущности, попадает в то же положение, в каком находился бы человек, привязавший себя к столбу, чтобы не заблудиться. То, что может быть желанной истиной на известной степени духовного роста, может быть помехой этому росту и заблуждением на другой, более высокой ступени».75
170
Метод личного усвоения нужно культивировать в себе и (не менее важно!) уважать в других. Последнее труднее: развивать приходится своё усилие, а признавать – чужое.
171
Возможность восприятия чужих воззрений предпочтительнее и безразличной терпимости к ним (каковы бы они ни были), и непременного приятия каждого из них близко к сердцу. Эту восприимчивость не воспитать в себе раз и навсегда – нужно постоянно её поддерживать и развивать.
172
Рассуждая о живом, воплощённом в людях учении, можно указать на какое-то его положение, как указывают на орган тела: «вот нога», «вот сердце», – но странно было бы при этом забывать про остальной организм. Все принципы оказываются так или иначе зависящими друг от друга.
Однако и усвоение должно быть работой самостоятельного душевного организма – не автоматическим подражанием всему (он хромает, и я буду), а терпеливой прививкой родственных идей на существующие в сознании представления. Цельность приятия носит совсем иной характер, нежели цельность восприятия.
173
Как психофизиология учит снимать напряжение мускулов и нервов, так философия должна учить замечать измышленность противоречий между отдельными учениями. Не просто отдельными – более того, насильно отделяемыми друг от друга. На это направлены старания ретивых ортодоксий, забота которых не столько о человеке, сколько о процветании той или иной организации, одного из человеческих кланов.