Книга без титула и комментарии к ней. Ориентирование во внутреннем мире
Преданность клану может составить чьё-то счастье, но только тогда это счастье надёжно и честно, не уворовано целиком или по крохам у тех, кто остался по другую сторону ограды, когда оно проникнуто терпимостью к ним, признанием их прав на собственные поиски.
174
Опаснейшая и, к сожалению, наиболее распространённая болезнь в философии – ксенофобия, неприязнь к чужому.
175
Невнимание к поискам общности, к культуре единства, которая помогает прощать несогласие во имя согласия, пренебрежение этой культурой, приводит к самым уродливым явлениям в восприятии чужих взглядов и в отстаивании собственных. Мало того, что оказывается вполне допустимым обрубать или растягивать чужое учение на прокрустовом ложе своего собственного, – часто даже сходство чужих воззрений со своими является лишь поводом для обличения «противника».
Мы скорее готовы похлопать по плечу того, кто далёк от нашего мировоззрения, но в ком мы заметили намёк на подобие, – снисходительность взрослого к подражающему ему ребёнку. Тот же, кто отличен от нас лишь немногим, кто позволяет себе быть другим по соседству с нами, вызывает обычно в нас бурный или устойчивый протест. Мы не хотим делить с ним истину, а умножать её стремлением к единству – не всегда умеем.
176
Ах, если бы научиться те усилия, которые мы тратим на поиск и подчёркивание различий, сосредоточивать на выявлении родства и единства! Если бы такой подход вошёл в обычай вместо принятого сейчас обличения иноверцев!.. Наши споры оказались бы намного мудрее и плодотворнее. Наши размышления были бы спокойнее и глубже. Давайте, а?
177
Рвение, с которым защитники определённого учения выискивают малейшие соответствия своему учению у неприемлющих его, сравнимо разве что с рвением, направленным на обличение отклонений от догмы у недостаточно преданных последователей учения. Сплотившись вокруг Своего, они стараются усилить всякую центростремительную тенденцию и ликвидировать всякую центробежную при самом её зарождении. Но даже если искренне и без сомнений считать Своё действительным центром жизни мира, нужно всё-таки сочувствовать и помогать «непросветлённым», стремиться понять их, а не соперничать с ними.
178. Притча о слепых, повстречавших слона
Четверо слепых впервые в жизни повстречали слона. Один из них дотронулся до хобота и сказал: «Слон похож на толстый канат». – «Слон похож на столб,» – откликнулся другой, ощупав ногу слона. Третий коснулся слоновьего живота и заявил: «Слон похож на огромную бочку». – «Он похож на циновку», – потрогав слона за ухо, возразил четвёртый.
С тех пор, как я включил эту притчу в книгу, я встречал её множество раз и понял, что она давно стала уже общим местом. Но при первой встрече я был потрясён её выразительной силой. Вряд ли я решился бы использовать эту древнюю метафору сейчас, но не решаюсь и выбросить её из книги, написанной давно. Пусть остаётся – ради читателя, который встретит её впервые.179
«Разногласие – это величайшее невежество, хотя и кажется мудростью».76
Дело не только в последствиях разногласия, но и в его истоках.
«Мы мыслим о жизненных явлениях не столь различно, как рассуждаем».77
И в зависимости от того, на мысли или на рассуждении мы сосредотачиваем своё внимание, оно склоняется к восприятию общности или розни.
180
«В сфере чистого разума не бывает настоящей полемики. Обе стороны толкут воду в ступе и дерутся со своими тенями, так как они выходят за пределы природы, туда, где для их догматических уловок нет ничего, что можно было бы схватить и удержать. Они могут бороться сколько угодно; тени, разрубаемые ими, мгновенно срастаются вновь, как герои в Валгалле, чтобы опять развлекаться бескровными битвами».78
181
«Там, где господствуют теоретические разногласия, – речь разумеется не об индифферентных или отдельных вещах, – там вскоре появляются разногласия совсем иные; ибо теоретическое разногласие есть лишь выражение разногласия бытия, характера, личности».79
182
Основной принцип поиска истины – выявление относительности понятий, их изменчивости, их развития. Но сколь значительны ни были бы достигнутые при этом успехи, смысл их начинает постепенно выветриваться по мере замыкания найденного в систему, претендующую на свою безусловность – вместо прежних безусловностей, разрушенных и преодолённых.
«Никогда ещё ключ от истины не был в руках безусловного».80
183
Многие религиозные, философские, а иногда и научные представления являются своего рода притчами. Попытки опровергнуть такие представления или указать в них логические неточности лежат вне сферы их существования. Судить о них можно лишь по тому, чем они обогащают сознание и чем за это обогащение приходится расплачиваться.
184
Критика учений, философских и религиозных систем – особенно религиозных! – обычно сводится к критике их догматов. Но догматы представляют собой лишь положения, позволяющие учению сохраниться в целостном виде, не растечься по тем произвольным направлениям, которые склонна ему придавать душа каждого самостоятельно мыслящего адепта. Это поношение формы сосуда, в котором сберегается вода, грустно и нелепо, потому что никак не относится к вкусу самой воды. И самое жуткое – когда упрёки слетают с пересохших от жажды губ.
185
«Мы, не признающие за суждением своим права выносить приговоры, должны снисходительно относиться к самым различным мнениям, и если мы с ними и не согласны, будем их все же спокойно выслушивать. Если одна чашка весов совсем пуста, пусть на другую, колебля её, лягут хотя бы сонные грёзы какой-нибудь старушки».81
186
«Истины вокруг нас так многочисленны, что почти каждый человек, даже самый злой, имеет своей советчицей и путеводительницей какую-нибудь глубокую и внушительную истину».82
«Каждое заблуждение заключает в себе зерно истины, и каждая истина может быть зерном заблуждения».83
187. Притча о правоте
К судье домой пришел истец рассказать о своей тяжбе. Судья внимательно выслушал обстоятельства дела и сказал: «Да, ты прав». На следующий день явился ответчик, изложив происшествие совершенно иначе. И этот разговор судья закончил словами: «Ты прав». После ухода ответчика жена судьи, которая не преминула подслушать оба разговора, стала упрекать его в неискренности. «Ведь не может так быть, – говорила она, – чтобы оба были правы, раз один опровергает другого». – «И ты права», – согласился судья.
Эрудированный читатель узнавший в герое притчи Ходжу Насреддина, удивится: зачем же лишать текст его экзотического обличья. Ещё более эрудированный – вспомнит, что суфийские учителя использовали притчи о Насреддине как инструмент в системе эзотерического обучения и засомневается, нет ли тут профанации. Но автор старался лишь выделить в притчах образно-смысловую, символическую суть, поэтому упрощал их до предела.188
«Суеверие гораздо смелее в своих системах и гипотезах, чем философия, и, тогда как последняя довольствуется указанием новых причин и принципов для явлений видимого мира, первое строит собственный мир и рисует совершенно новые события, существа и объекты».84
189
«Истина страдает часто более от горячности своих защитников, чем от своих противников».85
«Будь другом истины до мученичества, но не будь её защитником до нетерпимости».86
190
«Фанатизм есть всегда нарушение элементарных требований гигиены духа. Когда человек во имя любви пылает ненавистью и во имя свободы совершает насилие, он находится в состоянии помешательства, вследствие бессилия принять в себя истину о любви и свободе».87
«Никогда в этом мире ненависть не прекращается ненавистью, но отсутствием ненависти прекращается она».88
191
Казалось бы: давайте верить во всё, что угодно, – кроме превосходства своей веры над чужой!.. Увы, именно вера в превосходство своей веры наиболее устойчива.
Но что плохого в том, чтобы звать других к тому, в чём видишь истину, и стараться помочь им выбраться из тех тупиков, которые считаешь заблуждениями? Тут есть некая тонкая грань. По одну её сторону – доброжелательная к другому уверенность в своей вере, надежда на его постепенный приход к истине, уважение к его сложному пути продвижения к ней. По другую – отождествление с истиной себя и своих единомышленников, презрительный взгляд на всех остальных как на людей, от истины отторгнутых по собственному недомыслию или по отсутствию благодати. Тот, кто пытается балансировать на этой грани, но теряет равновесие, – чаще оступается в сторону ненависти, чем любви.192
«Вполне допустимо осуждать систему и бороться против неё, но осуждать её автора и бороться против него, – всё равно, что осуждать себя и бороться против себя. Ибо все мы из одного теста сделаны, все мы дети одного творца, и божественные силы в нас безграничны. Третировать человеческое существо – значит третировать эти божественные силы и тем самым причинять зло не только этому существу, но и всему миру».89
193
«Не разрушай. Строй, если можешь, или помогай строить. Но если не можешь, не вмешивайся ни во что. Лучше ничего не делать, чем делать зло. Не говори никогда без искреннего убеждения. Если имеешь убеждение, служи ему, но не вреди служителям других убеждений. Если у тебя его нет, смотри. Довольствуйся ролью зрителя».90
194
«Среди наших чувств и убеждений есть такие, которые соединяют нас со всеми людьми, и есть такие, которые разъединяют. Будем же утверждать себя в первых и руководствоваться ими в жизни и, напротив, сдерживаться и осторожно руководствоваться в словах и поступках чувствами и убеждениями, которые не соединяют, а разъединяют людей».91
195
Реальное представление об учении возникает из соприкосновения с преданными ему людьми, то есть как бы с индивидуальными воплощениями этого учения, существующими вживе или в памяти человечества. Верно представить себе учение по его манифестам, уставам, символам веры или другим не персонифицированным источникам так же невозможно, как представить страну по географическим картам.
196
Если определённая философская система включает в себя, как частный случай, обыденное мировоззрение, это не обязательно является её достоинством или сравнительным преимуществом. Привычное и лучшее – вещи разные, иногда противоположные. Философия должна прежде всего стремиться к улучшению способа мышления, путей восприятия и осознания жизни. Для приспосабливания к привычному больше подходит слово «философичность».
197
Факт присутствия в учении того или иного тезиса сам по себе не всегда является характеристикой этого учения. Так государственные конституции торжественно провозглашают великие лозунги, степень осуществления которых часто близка к нулю и редко – к ста процентам.
Всё дело в том, какие из своих положений учение настойчиво разрабатывает, какие превращает в свою действительную основу. Иногда декларируемые принципы засеяны так густо, что их фактическое прореживание – чтобы получить хоть какие-то плоды – неизбежно. Тут-то и важно проследить за незаметными движениями заботливых рук.
Нередко такое прослеживание превращают в выслеживание, стараясь уличить учение во внутренних противоречиях. Уличать не в чем. Живое учение всегда претерпевает живую эволюцию, при которой одно развивается за счёт другого. Это достаточно естественно, чтобы не быть предметом упрёков, хотя и достаточно серьёзно, чтобы не упускать такое обстоятельство из вида.
198
«Когда говорят об опровержении философского учения, то обычно имеют в виду лишь абстрактно отрицательный смысл, а именно что опровергнутая философия не имеет больше вообще никакого значения, что она устранена и с нею покончено. Если бы это было так, то изучение истории философии стало бы совершенно безотрадным занятием, так как оно учит нас, как все выступавшие во времени философские системы находили своё опровержение. Если справедливо, что все философские системы были опровергнуты, то одновременно справедливо и утверждение, что ни одно философское учение не было и не может быть опровергнуто.
История философии показывает, во-первых, что кажущиеся различными философские учения представляют собой лишь одну философию на различных ступенях её развития; во-вторых, что особые принципы, каждый из которых лежит в основании одной какой-нибудь системы, суть лишь ответвления одного и того же целого».92
199
Одним из очень редких достоинств философской системы является признание ею собственной гипотетичности и ограниченности, потенциальная готовность уступить место в сознании более углублённому, более совершенному подходу. Но это не беда философии. Это беда философов.
200
«Если великий мыслитель хочет создать обязательное правило для грядущего человечества, то можно наверное сказать, что он взошёл на вершину своей силы и очень близок к своему закату».93
«Твёрдое и крепкое – это то, что погибает, а нежное и слабое – это то, что начинает жить».94
201
Из терминов, принятых для обозначения круга мировоззрения отдельного человека (философа или не философа), мне больше всего нравится слово «взгляды». Не «система», не «принципы», не «идеи» – а именно взгляды на жизненные явления с определённой, личной, индивидуальной точки зрения.
Взгляд говорит о видимом и о видящем. Он неопровержим, если честно высказан и правильно понят. Он не сводится к условиям ракурса и освещения предмета: существуют ещё многочисленные способы виденья, настолько разнообразные, что никакая степень знакомства с чужими взглядами не может быть признана абсолютной.
Насколько ограничены возможности рациональной или внерациональной передачи своих взглядов другому? Что действеннее – указание куда и как надо смотреть, чтобы увидеть видимое тобой, или непосредственное описание открывающейся тебе картины? Можно ли извлекать только пользу из внимания к различным взглядам или это оказывает и разрушающее воздействие?
202
Эклектика в философии практически неизбежна, но чем она напряжённее, тем большей требует сосредоточенности. Надо угадать направление силовых линий, чтобы надёжно соединить разъединённое традицией.
203
Созидательный эклектизм представляет собой как бы сознательный или интуитивный подбор металлов, которым следует быть переплавленными в новый металл, особый и цельный. В нём уже не отделишь одну составную часть от другой (разве только с помощью искусственных аналитических операций), он сам то и дело становится элементом новых сплавов.
Бывает и механический эклектизм, из-за которого это слово приобрело отрицательную окраску. Рано или поздно он начинает разваливаться из-за неверного соединения, несовместимости своих составляющих. Но и здесь порицание ни к чему – нужно лишь предостеречь принимающих эту технологию, чтобы избежать жертв при возможном крушении.
204
Стремление к синтезу воззрений не столь уж ценно, если оно направлено на притягивание чужих взглядов к своим, а не на равноправное объединение взглядов, не на поиск общей результирующей. В то же время синтез без усвоения, без личной интерпретации полученного – безлик до абсурда. Выравнивание этих двух уклонов зависит, наверное, от самого человека, который производит (в котором происходит) синтез. Вот почему никакой объективный обозреватель не поднимет нас до того уровня объективности, на который выводит зрелое пристрастие, не отрицающее чужих пристрастий.
205
Надо брать у крайностей их выразительность, оставляя им их ослеплённость.
206
Едва ли не каждый начинающий философ мечтает разрешить в своём подходе все существовавшие до него концептуальные противоречия, разрушить те заблуждения, которые мешают человечеству увидеть единую истину. Но какой бы основательностью ни отличалось созданное им учение, оно непременно становится лишь одним из соперничающих направлений мысли – и новой пищей для новых энтузиастов, жаждущих разрешить все проблемы.
207
Любое значительное философское или религиозное учение заключает в себе, воспроизводит на своём логическом или образном языке почти всё то множество противоречий, которое возникает при столкновении различных систем и учений. Отдельные направления в рамках большого учения порождают расхождения, вполне сопоставимые с внешними.
Не объясняется ли это тем, что гармоническое сосуществование слишком большого числа единомышленников не очень плодотворно? Может быть, потребность в разнородности путей духовного развития столь же естественна, как борьба видов в процессе биологической эволюции, соперничество в области научно-технического прогресса или конкуренция в экономике.
208
«Следует знать, что борьба всеобща, что справедливость в распре, что всё рождается через распрю и по необходимости. Противоречивость сближает, разнообразие порождает прекраснейшую гармонию, и всё через распрю создаётся».95
209
«Мы не должны, не смеем замазывать противоречие тестом своих философем! Пусть противоречие остаётся глубоким, как есть. Если мир познаваемый надтреснут, и мы не можем на деле уничтожить трещин его, то не должны и прикрывать их. Если разум познающий раздроблен, если он – не монолитный купол, если он самому себе противоречит, – мы опять-таки не должны делать вида, что этого нет».96
210
Единство ценно само по себе, в то время как изыскание различий – в той степени, в которой мы доводим его до истоков этих различий, до понимания условий их существования или хотя бы до догадки об их причинах. Это понимание, или хотя бы догадка, выводит нас на новый уровень представлений о единстве.
Сам факт различия не стоит превращать в источник отрицательных переживаний. Или ты понимаешь, откуда оно происходит и чем обусловлено (тогда сокрушаться о нём так же наивно, как обижаться на камень, об который ударился), – или не понимаешь. Непонятное же – или стремишься постичь, или исключаешь из сферы своих интересов. В любом случае оно становится для тебя частью естественного окружения, в котором всегда остаётся множество загадок и неизвестностей.
211
Бывает, что расхождения между учениями начинаются с самого начала, с самого подхода к делу. Тогда не стоит ворошить своеобразие терминологий, пытаться сблизить начальные направления мысли. Надо взглянуть на итоги – на руководство к действию, без которого не может обойтись полноценное учение. И так ли уж важно несовпадение исходных формулировок, если заповеди говорят об одном и том же!..
Если же расходятся практические предписания – тут даже при сходстве изначальных идей требуется внимание и чутьё. Для постижения сути этих различий необходимо разобраться в искренности учений. Исходят ли они из потребностей человека или маскируют собой решение определённых социальных задач? Ведь внеличностные, социальные установки могут иметь в философии лишь право совещательного голоса.
212
Можно было бы запросто решить проблему истинности учений, продекламировав, что истинны все учения, кроме надуманных, искусственных, неискренних – тех, которые созданы не из внутренней необходимости, не на основе глубинных интуитивных представлений, а под влиянием определённых рассудочных намерений.
Но трудность состоит как раз в таком различении. В умении отличать естественное от надуманного, органичное от искусственного, правдивое от притворного.
213
«Когда говорят, что вещи сходны по своей природе, то при этом разумеется сходство в их способности, а не в бессилии или отрицании. Ибо вещи, сходные в одном только отрицании, иными словами – в том, чего у них нет, на самом деле ни в чём ни сходны».97
Таково единство тех скептиков, для которых скептицизм представляется вершиной возможного познания. Им скучно друг с другом – ведь их объединяет прежде всего то, против чего направлен их скептицизм. Стоит им остаться в своём кругу, они тускнеют и становятся самыми заурядными людьми, исполненными мелочных интересов и мелочных разногласий.
214
«Иногда мы поверим доказательству и признаем его истинным, а малое время спустя решим, что оно ложно, – когда по заслугам, а когда и незаслуженно, и так не раз и не два. Особенно это бывает с теми, кто любит отыскивать доводы за и против чего бы то ни было: в конце концов, они начинают думать, будто стали мудрее всех на свете и одни только постигли, что нет ничего здравого и надёжного ни среди вещей, ни среди суждений».98
215
Каждая рациональная философская система своим желанием опираться на одно лишь чувство логики напоминает балерину, стремящуюся как можно дольше устоять на одном носочке. Ради этого всё тело поддерживается в напряжённом неустойчивом равновесии, что изящно выглядит в балете, но не сулит ничего хорошего в философии.
216
«Бессилие рационализма, проявляемое его неспособностью быть фундаментом для верований, обнаруживается с одинаковой ясностью, защищает он религию или нападает на неё».99
217
«У большинства людей неверие в одной области основано на слепой вере в другой».100
Беда не в вере, а в слепоте. Свободомыслие, в котором осознание чужих границ соединяется с незнанием собственных, являет собой унылое зрелище.
218
«Материализм и спиритуализм составляют два противоположных полюса одной и той же нелепости, позволяющей нам воображать, будто мы в силах познать нечто, касающееся духа материи».101
«Термины дух и материя – лишь атрибуты одного и того же неизвестного, могущие заменить друг друга».102
219
Настоящий материалист – не тот, кто безоглядно предан материализму, а тот, кто, признавая, что материализм есть лишь одна из возможных гипотез, сознательно кладет в основу своего мировоззрения именно эту гипотезу и действует в соответствии с её логическими следствиями. При этом он не имеет оснований отказывать другим людям в праве на иные исходные постулаты.
220
Тезис о гипотетичности любого мировоззренческого принципа, выдвигаемый логическим агностицизмом, может быть естественно отвергнут теми учениями, которые основаны на чувствах религиозного характера. Но учения, считающие себя полностью рациональными, не могут отказаться от этого положения, не признав тем самым, что и они тоже нуждаются в мвоего рода религиозном доверии к своим концепциям.
221
Во многом я чувствую себя «материалистом», когда исхожу в своём обыденном поведении из материалистических постулатов. Вместе с тем чувствую себя «субъективным идеалистом», когда замечаю, что весь материал для работы сознания получаю в виде личных ощущений. Чувствую себя и «объективным идеалистом», поскольку для цельного восприятия высших жизненных явлений не могу обойтись без религиозных постулатов. Наконец, чувствую себя агностиком, потому что ни один из постулатов не могу признать логической аксиомой.
223
Идеалистический, религиозный склад сознания и материалистический, рациональный, существуют не только в виде теоретических фундаментов мировоззрения, но и как природные разновидности человеческого характера. При этом самый возвышенный идеалист бывает время от времени поглощён чисто материалистическими заботами, самому последовательному материалисту известны состояния полной духовной сосредоточенности. Лишь полемические традиции да корпоративный дух учений могут помешать человеку видеть эти родственные элементы, располагающие по крайней мере к терпимости.