Врагов выбирай сам. Цикл об Артуре Северном

Милрад похолодел. Проклятый храмовник, коему полагалось бы уже лыка не вязать, считал… да как храмовник считал! Дернул же бес накинуть эти проклятые четыре лея! И что теперь? Заплатит? Или, осерчав, милостиво в зубы сунет?

Рыцарь, между тем, выложил на стол две серебристых монеты по десять леев. И шесть матовых, белых.

— А это за честность, — он выудил из кошеля ма-ахонькую денежку.

«Ну, зато не в зубы», — облегченно вздохнул Милрад.

Компания поднялась и вместе с девицами отправилась наверх, в жилые комнаты.

Брюхотряс ссыпал деньги в кошель. Еще раз помянул тамплиера недобрым словом, вертя в пальцах последнюю монетку. Одна бани. Тьфу! Даже в самые плохие дни, бани сверху нельзя было считать приварком, а уж с заказа стоимостью почти в тридцать серебряных…

Правду говорят, проще выжать воду из камня, чем деньги из тамплиера.

Ладно, завтра он потребует свою долю еще и с девок. Быть не может, чтобы эти им не заплатили! Уж Любава-то дело знает.

«Завтра» дало себя знать громовым стуком в дверь Милрадовой комнаты. Трактирщик ошалело глянул в окно — небо только-только начинало светлеть, поднялся, кряхтя, и побрел открывать.

За дверью стоял давешний храмовник. Одет он был в тонкую нательную рубашку и хлопковые штаны. В руках держал страшенный свой топор.

— А…э-э… — сказал Брюхотряс, и застыл, не отводя глаз от оружия.

— Вставай, дармоед, — дружелюбно произнес рыцарь, — мне нужна вода.

— Кувшин — десять баней, — машинально сообщил Милрад.

— И давно у тебя водопровода нет?

— Почему это нет? — обиделся Милрад, — как раз есть. «Звезде…» кхм… «Звездень», может и не лучший в столице…

— Понял-понял, — парень досадливо поморщился, — водопровод есть, но у постояльцев твоих денег столько не бывает. Иди, распорядись там. Да пошевеливайся.

— Как скажете, благородный сэр, — Брюхотряс окончательно проснулся, — оденусь только, и все будет в…

— Выполняй.

Рыцарь закрыл дверь, а Милрад — рот.

Водопровод в «Звездне» действительно был. И Милрад Брюхотряс, равно как и отец его Йожеф Брюхотряс, и дед Стоян, и прадед Будай, тоже, разумеется, Брюхотрясы — спасибо далекому предку Николае за благозвучное прозвище — словом, все поколения трактирщиков, начиная с Будая, наличием водопровода в своем среднего пошиба заведении гордились необычайно. Даже не потому, что вода не из цистерны, а как в богатых домах — прямо из Ноева озера, да еще и особым образом очищенная, а потому что подводили ее к «Звездню» на деньги самого Альберта Северного, названного брата Миротворца, говорят, что самого настоящего ангела. Ей-ей, с крыльями и прочим всем, что там ангелам полагается.

Вот только пользы, кроме гордости, с водопровода особой не было. Ну, на кухне, ясное дело, а так… Прав храмовник, не часто бывают здесь постояльцы, готовые покупать воду не кувшинами, да чтоб каждый стакан сосчитан, а сразу и много. Заходить заходят, на стол посмотреть, прочитать, что так, мол, и так, сам Миротворец с братом своим за этим столом сиживали. Ну, пьют-едят, это понятно. А чего ж не есть, когда кухня хорошая? О винах и говорить не приходится, местных хоть залейся, да еще издалека привозят. Вот со дня на день из Средеца караван придет. Но чтобы остаться, чтоб хоть ночку да переночевать, на это у богатых другие гостиницы есть. Тоже, понятно, с водопроводами.

Впрочем, бывало всякое. Поэтому трубы в дорогих комнатах прочищались дважды в месяц, чтоб, если вдруг случится надобность, Милраду достаточно было просто подать воду. Но как же он, дурак, вчера-то не сообразил все сделать? Ведь весь вечер на молодого господина таращился, думал, как хорошо богатым быть, а то, что богатые моются чуть не каждый день, напрочь из головы вылетело.

Вчерашняя обида на скупого рыцаря испарилась вместе с остатками сонливости. Милрад постоял немного возле труб, любуясь блестящими вентилями и подсчитывая будущие денежки, и побрел на задний двор: раз уж разбудили до солнышка, надо убедиться, что и прислуга не спит уже.

Вспомнив по дороге, что опять пренебрег утренним правилом, забормотал было: «Господи Иисусе, помилуй меня, грешника…», открыл скрипучую дверь, да так и остановился на крылечке, глядя, что выделывает с топором золотоволосый храмовник.

Брюхотряс понасмотрелся на всяких. «Звездень» давным-давно, еще при отце его отца стал излюбленным местом постоя, гулянок и встреч хайдуков со всех концов княжества. На заднем дворе, как водится, разминались или дрались, когда дружески, а когда и всерьез. Иногда и вправду было на что посмотреть.

Но этот…

Милрад, не отводя глаз, наблюдал за размытым в утренних сумерках силуэтом, слушал свист взрезающего воздух лезвия, почесывал пузо и благодарил Бога за то, что ему, трактирщику, от дедов-прадедов достался «Звездень». А значит, не придется никогда бродить по дорогам, ночевать где попало и встречаться в бою с людьми, вроде этого. Или, того хуже, встречаться с теми, кто заставил этого выучиться так владеть топором.

Пока Брюхотряс глазел, звездная россыпь в небе погасла, лишь две или три самые упрямые искорки еще пытались мигать, словно надеялись победить бледным светом сияние поднимающегося из-за гор солнца.

Рыцарь отложил топор. Скептически глянул на Милрада. Качнул головой:

— Ладно, пока девицы спят, и ты сгодишься.

Трактирщик спал с лица и побледнел, как козий сыр.

— Прости его, Господи, за нечестивые надежды, — вздохнул храмовник. И объяснил:

— Спят девчонки, умаялись. Завтрак мне сам подашь. Вино из Средеца мы не всё вчера выпили?

— Есть ещё.

— Тогда принесешь малый кувшин «Росы» и воды со льда. Вперёд.

— А кушать что изволите?

— Ничего. Ступай.

* * *

Иляс Фортуна внимательнейшим образом прочитал отчет Ольжеха об экспериментальном пробое и еще более вдумчиво изучил короткую, но содержательную записку, сообщавшую о том, что по прихоти Артура Северного Солнце сдвинулось и идеальное взаимостояние было нарушено. По мнению Ольжеха это свидетельствовало в пользу его теории о влиянии феномена Братьев на псевдозодиакальное движение.

Почему Ольжех, несмотря на веру в Творца, отказывался признать существование сил не просто влияющих, а направляющих движение миров, профессор не понимал. Что до него, так он давным-давно уверился: так называемый «феномен Братьев» — есть четкое и недвусмысленное проявление Божьей воли.

Творцу угодно было переместить призраки светил так, чтобы Теневая Лакуна совместилась с миром людей. Творцу угодно было, чтобы Братья вернулись (иначе, зачем бы он открыл доступ к Теневой Лакуне?). А когда дело было сделано, нужда в идеальном взаимостоянии отпала и солнце «сдвинулось». Все очень и очень просто, если только не задумываться над тем, на кой черт сдались Господу двое мальчишек.

И не надо бояться Братьев: они действительно всего лишь мальчишки, которых угораздило родиться во время идеальных взаимостояний, за полгода до и полугодом после перигея. Всего лишь. Господь использует их в каких-то своих великих целях. А профессор Фортуна — в своих. Не великих. Но тоже довольно значительных.

* * *

Рыцарь появился в зале, когда Милрад наладился подремать за стойкой. Посетители скоро пойдут косяком, только успевай поворачиваться, но отчего не покемарить, пока есть несколько свободных минуток. Час ранний… Позевывая, Брюхотряс перекрестил рот: ох ранёшенько пришлось подняться. Спать бы ещё да спать, девки всё сами сделают. Им легко по утрам вставать, девкам-то — молодые, здоровые. Так ведь спят, мерзавки, и будить их не моги: храмовник заезжий, нате-ка, заботу проявить изволил. Кто бы о Милраде позаботился!

— Спишь? — поинтересовался тамплиер, подходя к стойке, — Лучше правило утреннее прочти. Дел у тебя сегодня много будет, гляди и на «Отче наш» времени не найдешь.

Милрад нахмурился: когда это он успел признаться, что еще не молился? А рыцарь, не дожидаясь ответа, выложил на стойку две серебристых монеты.

— Слушай сюда, Брюхотряс. Братец мой и музыкантик спят. Ты их не буди. Как проснутся, чтобы было им чем опохмелиться, ясно? Накормишь, напоишь. Вздумаешь обсчитать — пожалеешь. А если сделаешь все как надо, мы с тобой дружить будем. Лады?

— Ты не больно-то грозись, — буркнул Милрад, глядя на монеты. Двадцать леев? За один только завтрак? — мы, знаешь, пуганые. А брат твой тоже того, ну, моется по утрам?

Рыцарь удивленно приподнял светлые брови:

— Да. А что такое?

— Ну, так, мне резона нет его обсчитывать. Я на одной воде, знаешь ли, прокормлюсь.

— Прокормишься, — храмовник кивнул, — а помолиться все-таки не забудь.

Развернулся и ушел. Дверь негромко хлопнула. А Милрад, прибрав деньги, задумался, когда же он успел проболтаться, что пренебрег сегодня утренними молитвами?

* * *

Брат Яков проснулся до солнца, когда прислуга еще смотрела десятый сон. Эта привычка вставать к первому часу молитвы была едва ли не единственной, оставшейся со времен монастырской жизни. Брат Яков давно уже не слышал, как читаются одна за другой молитвы первого часа, третьего и полуденная — как заведено было в ордене — но, поднимаясь до рассвета, он, кроме утреннего правила, читал часы Богоматери, устремляясь душой к Небесной Владычице, а помыслами к процветанию Храма во имя спасения всех живущих в Единой Земле.

Покончив с молитвами, брат Яков возвращался к делам земным и становился Яковом Бердничеком — чорбаджи3 Его Высочества герцога Элиато меняльной конторы.

Всё на благо ордена и во славу Божию.

Всё.

Даже попавшие в немилость, высланные из столицы в далекий Сегед, лишенные права собирать налоги, храмовники продолжали контролировать обращение денег в Единой Земле.

Золото, серебро и самоцветные камни сами по себе не представляли ценности, и, согласно многочисленным суевериям, даже хранить их дома или просто держать в руках было в высшей степени неосмотрительно. К тому же, будь у тебя хотя бы и пудовый самородок или полный сундук самоцветов, ты и корочки хлеба на них не купишь, если не обменяешь на принятые в обращение монеты.

В идеале, который, к глубокому сожалению Якова Бердничека, был недостижим, все драгоценности, найденные или добытые удачливыми хайдуками, должны были пройти через меняльные конторы ордена Храма… ох, простите, разумеется — Его Высочества. Пройти и уйти, большей частью к дозволенным магам, которые использовали драгоценные металлы для создания всякого рода полезных вещиц, меньшей — т-с-с, ни слова об этом — к магам диким, иначе говоря, интуитам. Те тоже умели многое, но при этом не сковывали себя «Кодексом Разумной Полезности», давным-давно определившим границы дозволенного волшебства.

Практически же, увы, многое уходило безвозвратно к тем же самым интуитам, в преступных целях использующим добытые контрабандой материалы. Каким путем дикие маги добывали драгоценности, чорбаджи и рыцарям Кодекса оставалось только догадываться.

Хм. Яков Бердничек не любил догадываться. Он предпочитал знать.

Вот, например, есть в Шопроне человечек, через руки которого проходит большая часть контрабандных драгоценностей. Некий Ежи Цыбань. Человечишко-то так себе: пьянь и дрянь — единственный, любимый и донельзя избалованный наследничек Косты Цыбаня, старшины купеческой гильдии. Но то ли кровь сказалась, то ли дал Бог ума разгильдяю, а только все дикие маги княжества с ним дела ведут. Ну и хайдуки, ясное дело, тоже не спешат с добычей к чорбаджи Его Высочества герцога Элиато. Они сначала к Цыбаню заглядывают, и только если навар риска не стоит — кому охота из-за ерунды какой на строительство дорог загреметь? — в меняльную контору идут.

Скажете: так куда же ты смотришь, господин чорбаджи? Что ж ты об этом Ежи Цыбане Недремлющим не доложишь? Или в орден Храма, коли уж с рыцарями Кодекса дела иметь не хочешь. А господин чорбаджи мог бы ответить, что Храм давно всё знает. И про Цыбаня, и про то, что он, Цыбань, сейчас один такой на все княжество Обуда. Сидит как паучок, лапами за ниточки дергает, а прочие другие все на этих ниточках пляшут. И слава Богу, что оно так. И пусть оно так и остается. А возьмут Недремлющие Ежи Цыбаня, и что начнется? Беспорядок начнется, разброд и брожение. Свято место не бывает пусто, но пока его кто новый займет, и Храму, и Недремлющим — всем головной боли прибавится.

А так… И ведь, что хорошо: не любит маленький Ежи рыцарей Кодекса, ну просто страсть как не любит. А к ордену Храма, наоборот, со всем уважением относится, как и подобает любому жителю Единой Земли, благонравному подданному Его Высочества. Ездит он много, Ежи Цыбань. Раньше, пока простым контрабандистом был, приходилось ему из конца в конец Единой Земли мотыляться, а сейчас и надобности уже нет, а все равно ездит. Привык. Он ездит и видит, что не все так гладко в герцогстве, как люди в столице думают. Оттого и орден Храма чтит. А за что уж он Недремлющих не терпит, это его, Цыбаня, дело сугубо личное.

Раньше было не так. Давно, правда — сам Яков и не помнил тех времен — но были контрабандисты тихие, а Недремлющие не дремали, и уж точно никому не пришло бы в голову перебегать дорожку ордену Храма.

Но раньше и сам он, Яков Бердничек был бы ордену не нужен. Служил бы, конечно, с его-то головой — храмовники головастых ценят. Но будь ты хоть семи пядей во лбу, все равно без особого таланта рыцарем не станешь. А сейчас такие как чорбаджи Бердничек в ордене на вес золота — рыцари с бойцами на равных. И хранятся на маршальском складе шопронского монастыря серебряные доспехи брата Якова, и есть у него право носить особое оружие, и форма парадная: белая туника, белая гербовая котта, да белая эсклавина дожидаются того торжественного дня, когда Яков Бердничек вновь сможет в них облачиться.

Дождутся ли?

Золото, золото, золото…

И серебро. И самоцветы.

Все это появлялось в Единой Земле извне. Из Большого мира. Клады возникали и исчезали, повинуясь своим таинственным законам.

Бердничек не вникал. Откуда берется золото — не его дело.

Его делом было присматривать за драгоценностями, добытым неведомо как, неведомо от кого; менять их на деньги; принимать деньги в рост; вкладывать в дела, заметая, если такова была воля Храма, все следы; и следить за порядком.

Вот буквально сегодня, раным-рано с утра, Яков узнал, что в церковной казне начали скапливаться… излишки. Да, пожалуй, излишки — самое подходящее слово. Зачем церкви хранить у себя проклятый металл? Уж не хочет ли митрополит Шопронский сделать дозволенным магам какой-нибудь особенный заказ? Или, того хуже, не замыслил ли владыка связаться с дикими магами, желая стребовать с них что-нибудь совсем уж хитрое? Дикие маги, как известно, не слишком любят продавать артефакты, однако, если предложить им ну очень много…

Для прояснения ситуации, следовало узнать, копятся ли в церковной казне только золото и серебро, или там оседают и самоцветы? Если да, значит можно предполагать, что владыка собирается иметь дело с колдунами. Ибо всем известно, что драгоценные камни еще более восприимчивы к магии, чем мягкий металл.

Интересная работа у чорбаджи, особенно, если он подчинен непосредственно сенешалю Единой Земли. Порой думаешь: в отставку бы, ведь и годы не те уже, и в монастырь вернуться хочется, дожить последние годы в мире и покое. Но разве встретишь в монастыре даже за год столько людей интереснейших, сколько через меняльную контору за неделю проходит?

Бердничек как раз думал, стоит ли выяснять подробности о церковной казне в том же источнике, из которого уже получены сведения об излишках, или имеет смысл побыть подозрительным и опросить нескольких независимых наблюдателей, когда заявился к нему один из таких вот «интереснейших».

Храмовник.

Совсем мальчик. Однако, по нашивкам судя, рыцарь, а не оруженосец, да еще и с крылатой стрелой на рукаве: знаком гонца с особыми полномочиями. Длинный, худой, суровый. Блондин. Тут-то Яков и заинтересовался: ну откуда бы, скажите на милость, взяться в Шопроне блондину?

Парень вошел, и в конторе сразу стало тесно и светло. Золотые волосы, да глаза ярко-ярко синие — неудивительно, что вокруг посветлело. Этакое солнышко явилось.

С топором.

Бердничек встал и вежливо поклонился. Во-первых, потому что давно отвык иначе вести себя с высокомерными храмовниками, во-вторых, потому что подобной вежливости требовала роль. А в роль он вжился так, что порой забывал, кто он на самом деле, откуда, и какого обращения заслуживает.

Но, вставая и кланяясь, и бормоча приличествующие слова приветствия, чорбаджи разглядывал гостя и голову ломал: кого же это с кем свели, чтобы такое родилось? Изучение фенотипов было не более, чем увлечением. Так, от скуки, в свободное от работы время. Какие, скажите на милость, могут быть фенотипы в обществе, намертво закрытом от внешнего мира? Один, максимум, два. И все сплошь представители динарской расы… Правда, на юге не повывелись еще светловолосые потомки народов, населявших Единую Землю до Дня Гнева. А с востока, из Добротицы, не так давно приезжал в столицу некий хайдук Зако, по прозвищу Золотой Витязь, так тот, говорят, с виду типичный ариец. Бердничек хайдука повидать не успел и до сих пор жалел об этом: когда еще представится возможность зарисовать такой экземпляр?..

И вот, пожалуйста!

Сам пришел.

Разглядывая визитера, Яков завел с ним вежливую беседу. Одно другому давно уже не мешало: думаешь в одну сторону, действуешь — в другую, говоришь — в третью. Такая жизнь.

— Доброе утро, благородный рыцарь. А вы раненько, однако. Все ли благополучно в Сегеде? Не досаждают ли эльфы? Как здоровье почтенного сэра командора?

— Да. Нет. Не знаю, — коротко бросил юноша. И объяснил:

— Я давно не был в Сегеде.

— Вы пришли забрать деньги? Вложить деньги? Обменять серебро, золото, камни?

— Обменять и оставить. Это не деньги Храма.

— Понимаю.

Такое тоже случалось — рыцари отдавали в рост суммы, смешные по сравнению с вложениями ордена, зато добытые законным путем. Патрули Храма во время регулярных рейдов наталкивались на бродячие клады чаще, чем хайдуки, целенаправленно эти клады разыскивавшие. Правду говорят: нечистый ищет, где светлее. Что ему хайдуки? Лучше он святым людям проклятый металл подсунет.

Святые люди драгоценности забирали, но к искушению оставались равнодушны. Им самим денег иметь не полагалось по Уставу, а родственники и любовницы святых людей святыми не были, так что усилия Рогатого пропадали втуне.

— Сколько желае…

Яков заткнулся, когда синеглазый поставил на его стол два тяжеленных, туго набитых мешочка. Услышал спокойное:

— Десять. И десять. В старых монетах. По-нынешнему, значит, двадцать и двадцать. Всего сорок тысяч «больших львов».

Бердничек молчал.

Рыцарь развязал один из мешков, на стол вытекла тускло-блестящая золотая волна, и чорбаджи опустился на свой стул, хватаясь за сердце.

— Чистые, — храмовник понял его по-своему, — без проклятия. Три тысячи леев разменяйте на что-нибудь более ходовое, остальное я оставлю.

— Ка-а… ах. Боже мой… Какой процент вы хотите?

— Вклад не срочный. Пять годовых, как обычно.

Пять. Поди ж ты, все-то он знает! Но откуда все-таки взялся этот красавец? Золото без проклятия… да в Единой Земле уже сто лет, как забыли о проклятых кладах… Даже сказок не осталось.

Бердничек перебирал темные золотые кругляши, и понимал, что соглашаться на пять процентов никак нельзя. По крайней мере, нельзя делать это с ходу. Вздохнув, он оторвался от пересыпания монет:

— Видите ли, сэр…?

— Артур.

— Хм-м… это знаменитое имя. Видите ли, сэр Артур, появление на рынке такой суммы приведет к неизбежному…

— Слушайте, господин Бердничек, — мальчишка насмешливо прищурился, — вы кому вкручиваете? Если б вы разом бросали в дело те суммы, которые получаете от ордена, Храм давно уже нашел бы себе другого чорбаджи.

— Три, — безнадежно сказал Яков и наконец-то вошел в роль весь, без остатка.

— Пять.

— Но поймите же и меня! Пять процентов. Две тысячи…

— Тысяча восемьсот пятьдесят.

— Боже мой, ну пусть так, но речь ведь идет не о леях — о «больших львах», а это в сто раз больше, вы подумайте только — в сто раз!.. Три с половиной.

— Что вы торгуетесь, как на базаре? Можно подумать, ваш годовой доход бывает меньше ста тысяч.

— Леев! Леев, а не «львов». Между прочим, бывает. А еще налоги…

— Чего?

«Вот, зараза!» — где-то в глубине души Яков парнем восхищался. Орден есть орден. Там все такие. Дерутся за каждую бани, на одном лее наваривают по десять, или по «льву», выражаясь народным языком, а уж на льве… Хм, ну, предположим, на «льве» можно заработать «большого льва», то есть, в десять раз больше, однако добыть клад в сорок тысяч этих «львов»…

Да о такой находке должны звенеть на каждом углу!

А рыцарь неожиданно сдался:

— Шут с вами. Сойдемся на четырех.

Бердничек едва не спросил о причинах столь нежданной щедрости. Однако вовремя удержался.

Взвешивать золото он приказал двум пожилым, напрочь лишенным любопытства приказчикам. Сэр Артур терпеливо ждал, развалившись в кресле и вытянув длинные ноги. Яков подумывал, что на будущее стоит озаботиться весами вроде больших рыночных.

Время ползло. Монеты звенели.

И, что самое обидное: сумма сошлась ну просто до пылинки. Ни единой бани выгадать не удалось.

Яков отдал храмовнику два не тяжелых, но объемистых кошелька с тремя тысячами леев. Поклонился:

— Рад буду и дальше иметь с вами дело. Передавайте мой нижайший поклон командору.

— Всенепременно, — буркнул сэр Артур.

И ушел.

В конторе сразу стало просторно и темновато.

— Что в мире делается? — ошарашено вопросил чорбаджи, адресуясь в пустоту, — Артур… Интересно, м-да-а…

Сообщить о неожиданно крупном вкладе он мог и вечером, вместе с ежедневным отчетом. Но сэр Яков не зря занимал свое место вот уже три десятка лет: сэр Артур, оставивший почти сорок тысяч «больших львов» на имя Альберта Северного — это событие, определенно, требовало внеурочного доклада. И лучше выглядеть дураком, проявив излишнюю осмотрительность, чем стать таковым из-за своей нерасторопности.

* * *

«Знаменитое имя», — Артур выбирал лошадей. Придирчиво выбирал, доводя барышника до остервенения, — «знаменитое… чтоб им всем… Имя, как имя. Насочиняли сказок!» — он следил, как купец гоняет на корде серого жеребца. Мерин был бы предпочтительнее, но, в общем, и этот сойдет, — «нашли, тоже, героев…» — Артур щелкнул пальцами:

— Достаточно.

И вновь принялся тщательно осматривать скакуна. Не то, чтобы в этом была нужда: он убедился уже, что серый, во-первых, неплох, во-вторых, ничего лучше все равно не сыщется, однако барышник злился. Артур тоже злился, и ему приятно было сознавать, что в своей злости он не одинок.

Барышник злился молча. Все слова, какие были у него по поводу лошадей, он высказал в самом начале торга — как разогнался, так и не смог остановиться. Слова же, которые были у него по поводу покупателя, купец, сжав губы, пережевывал и глотал. Давился ядом, но молчал, лишь зыркал недобро.

Рыцарь, кстати, смотрел нисколько не веселее. Под льдисто-синим взглядом ежились даже лошади, что уж о людях говорить. Он, наконец, оставил серого в покое и мрачно уставился на лошадника. Оглядел с головы до ног, так внимательно оглядел, словно и его купить собрался:

— Сколько ты хочешь за этого жеребца, того гнедого мерина, и ту кобылу с чулком на правой передней?

— Ну, жеребец — полсотни львов…

— Сколько? — переспросил рыцарь таким тоном, что всякое желание торговаться пропало. Запросишь больше, храмовник ведь может и так увести. На нужды ордена. И поди с ним поспорь.