На 127-й странице. Часть 1

Глава 7. Два джентльмена

(Сан-Франциско, гостиница, разговор двух английских джентльменов, примерно в то же время)

— Арчи, ты идиот! Зачем ты ударил де Клера бутылкой по голове?

— Что попалось под руку, тем и ударил.

— Я не про это спрашиваю!

— Винсент, когда я его увидел, меня всего затрясло. Деньги этого старого дуралея Диспенсера были нашей путеводной звездой, нашей надеждой. И все теперь ему? Да кто он такой!

— Арчи, твоя мать послала нас в Америку поговорить с де Клером. Она помнит, что это был очень романтически настроенный юноша, которого, по ее мнению, можно убедить отказаться от наследства.

— Винсент, ты сам понимаешь, что говоришь? Романтически настроенный юноша!? Прошло тридцать лет! Он прошел две войны. Он — отъявленный головорез, и у него за душой ни гроша. И ты считаешь, что такой человек возьмет и просто так откажется от семисот фунтов стерлингов?!

— Да, хорошая цифра. Меня самого аж передернуло. А я ведь на нее тоже рассчитываю.

— Но для этого тебе надо будет сначала жениться на моей сестре. А к ней ты последнее время как охладел.

— А вот это, Арчи, не твое дело! Твое дело было следить, а не размахивать бутылками!

— Я хотел его убить!

— Убил? Что молчишь, Арчи? Убил?

— Нет.

— Вот! Надо было сначала поговорить, а потом уже принимать решение.

— Это ничего бы не изменило!

— Возможно, Арчи, возможно. Но теперь у нас нет и этой возможности. Едва мы заикнемся в разговоре с ним про наследство, он может связать нападение на него с фактом внесения его в завещание. Да еще и нас заподозрить. Я этого не хочу. Если то, что про него рассказывают, верно, то он просто нас на кусочки разрежет и съест на завтрак.

— Боже, Винсент, что же делать?

— Надо продолжить следить за ним. К счастью, он не знает нас в лицо.

***

Я почти заснул, когда в дверь комнаты постучали.

— Кто?

— Британец, это я, Стив Уолш.

На ловца и зверь бежит. Я отодвинул щеколду, на которую запер дверь, и впустил Уолша в комнату, в которой сразу стало тесно. Пришлось сесть на кровать.

— Британец, так несправедливо. Старина Фриц пригласил к себе на выпивку всех, кроме меня.

— О! — Он только заметил мою лысую голову, сбритые усы и бороду. — Тебе идет. Сразу скинул пяток лет.

— А ты что расстраиваешься?

— Как что? Он там будет рассказывать про свой порошок и что-то даже показывать.

— Ну и что? Ты же сам называл этот порошок толченым мелом. Зачем он тебе нужен?

— Если порошок помогает, а у меня его не будет, я буду терять деньги. Здесь у врачей основной бизнес — порезы, ссадины и другие... колото-резаные раны. И что мне говорить человеку с раной? Иди к Фрицу, купи порошка, а потом возвращайся ко мне?

— Ну, мне ты так примерно и сказал.

— Прости, Британец. Я же знаю, что на тебе все заживает, как на собаке.

— Ну, спасибо.

— Британец, помоги. Я узнал, что вы партнеры с Фрицем. Значит, он тебе доверяет. Замолви за меня словечко.

— Никакой я не партнер. Герр Циммерман был так добр, что дал мне своего порошка, который, кстати, называется «стрептоцид». А я подсказал ему, как лучше его продвинуть на рынке. Вот и все!

— Да это самое главное. Значит, у тебя с ним уже налажены отношения. Просто так он не дал бы тебе порошка. Помоги, Британец. Ну, что тебе стоит...

— Хорошо, Стив. Я попробую поговорить с Циммерманом, но ничего не обещаю. Он где-то узнал, что ты плохо отзываешься о его лекарстве и, наверное, обиделся на тебя.

— Да? Я готов извиниться!

— Я попробую, Стив, все уладить, но от тебя мне потребуется тоже помощь.

— Что угодно, Британец! — согласился Уолш, но тут же переспросил: — А что ты хочешь?

— Немного. Ты знаешь, что меня саданули по голове, а от ударов по голове иногда случается амнезия...

— Это ты мне объясняешь?! Да я сам видел, как Коротышку Чарли после нокдауна в третьем раунде откачали, к нему подходит жена, а он ей: «Ты кто?» Представляешь! Не узнал жену! ... Постой... Ты хочешь сказать, что у тебя амнезия?

— Местами. — Про то, что «здесь помню, а здесь не помню», я не стал говорить.

— Да? — Уолш задумался, но только на пару секунд. — Кстати, Британец, ты же задолжал мне полтинник! Помнишь?

— Стив, может быть, я чего-то и не помню, но я не разучился еще видеть, когда люди лгут, а когда говорят правду.

Эти слова у меня вышли какими-то очень суровыми. Раньше я так не мог. Вон, Уолш даже в лице переменился.

— Да, шучу я, Британец, шучу.

Мы помолчали.

— Так чем я тебе могу помочь? Как лечить эту амнезию, я не знаю. Да и другие тоже. Деньги сдерут, а потом скажут, что само пройдет.

— Ты расскажешь мне все, что ты обо мне знаешь.

— Все так плохо?

— Нет, Стив, все хорошо, — с нажимом ответил я. — Просто расскажи, а я постараюсь помочь тебе с Фрицем.

— Хорошо, — Уолш расстегнул пальто и уселся на стул. — Ты пришел к Фитцвотеру в шестьдесят пятом, когда бои стали проводить по новым правилам. Перчатки, то, се. Это вам хорошо, а у меня работы меньше стало. С новыми правилами тебе повезло, ты выигрывал в основном по очкам. Никто не мог в тебя попасть. Ты очень быстро двигался.

— Стив... про бокс мне расскажешь как-нибудь потом, ладно?

— Да, понял я, понял. Жена у тебя была местная, из племени чероки. Тебе еще из-за этого хотели дать имя для ринга «Индеец», но «индеец» уже был, «лорд» — тоже. Вот так ты и стал Британцем. Но ты не долго у нас был, полгода где-то. Потом нашел работу по сопровождению грузов на железной дороге. Там, говорят, платили хорошо. Но опасно, и поездки — через всю страну. А потом, как рассказывали, ты вернулся из поездки, а на квартире у тебя полицейские и убитые: твоя жена и какой-то мужик. В твою жену всадили пять пуль из кольта, оружие не нашли. Этого мужика зарезала твоя жена, но у него оружия не было. Поэтому решили, что их было, как минимум, двое, и что это было ограбление. Убийцу не особо искали, но зато, как мне рассказывали, их нашел ты. По слухам, ты прирезал их главаря и еще пятерых, но и тебя там хорошо порезали. После этого я о тебе больше ничего не слышал. Я помог тебе?

— Возможно. Я поговорю с Циммерманом. Думаю, что все будет хорошо.

— Знаешь, Британец. Я тогда не смог... В общем, хочу выразить свои соболезнования в связи с гибелью твоей жены. Я видел тебя с ней пару раз. Она была очень хорошей...

— Спасибо, Стив.

Уолш ушел, а у меня на душе было просто погано. Моя смерть там, смерть де Клера здесь и смерть его жены в прошлом. В бутылке оставалось совсем немного виски. Я влил их в себя в тщетной попытке как-то поднять себе настроение и стал собираться к Циммерману.

Глава 8. Наследие Деклера

Последующие дни у меня прошли в хлопотах. Я привыкал к окружающему миру, и мне, хочешь не хочешь, приходилось налаживать свой быт.

Воду и фрукты мне по-прежнему по утрам приносил Генрих. Он же каждое утро выносил мою «ночную вазу».

Под кроватью в комнате я нашел потрепанный кожаный чемодан.

Чемодан был не большой, не маленький. Средний такой чемодан. Углы чемодана были укреплены дополнительными кожаными накладками, а сами накладки были прилично потерты. Поперек чемодана, удерживаемые специальными петлями, располагались два ремня. Набил чемодан сверх меры — ремнями можно утянуть. Или же создать дополнительные хлопоты воришкам — пока эти ремни расстегнешь. Замок на чемодане был один и простенький.

Я такой встречал в своем детстве на старых чемоданах. Медная пластинка, на ней круглая кнопка с замочной скважиной. Отодвинь в сторону эту круглую кнопку, и язычок, который не дает раскрыть крышку чемодана, под действием пружины откинется назад. А еще были медные заклепки, много медных заклепок, слегка позеленевших от времени.

Я стоял на коленях перед вытащенным чемоданом и пытался разобраться в своих мыслях. «Открывать? Не открывать?»

«Тело прикарманил, имя прикарманил, а теперь стесняться начал!» — Мой внутренний адвокат, как всегда, был убедителен.

Я сдвинул в сторону круглую кнопку замка, язычок щелкнул, и я раскрыл чемодан. Вместо карты острова сокровищ в чемодане сверху лежало грязное белье: пара серых кальсон и нательных рубах. Странно, но брезгливости я не ощущал. Я выложил грязное белье на кровать и стал разбираться с содержимым чемодана.

Надо сказать, что все было уложено хорошо и аккуратно, а грязное белье сверху просто прижимало другие вещи при закрытой крышке чемодана и не давало содержимому болтаться. Кроме того, само пространство внутри было как бы разделено на две части. Левую занимали два небольших матерчатых мешка с завязанной горловиной, а правую — поношенная, но чистая одежда. Здесь я, к своему удивлению, обнаружил настоящие джинсы. Потертые, с фирменным лейблом «Леви Страус», потемневшими заклепками и одним единственным карманом сзади, справа. Ну, да. Удобно, если ты правша. Взял что-то правой рукой и убрал подальше, с глаз долой, в задний карман. Передние карманы были на месте, в том числе маленький кармашек «пистончик». Под джинсами обнаружил рубаху из такого же материала, как и джинсы. С медными пуговицами сверху донизу и заклепками в верхних углах одинокого кармана слева.

Под джинсами и рубахой, на чистой паре белья лежали две женские фотографии в деревянных рамочках. Внутри меня что-то колыхнулось. На первом фото была молодая индианка.

Зря говорят, что индейцы были монголоидной расы. У девушки с фотографии были совершенно нормальные, не узкие, не раскосые глаза, прямой, не приплюснутый нос, красиво очерченные губы. Скулы были, но назвать их выдающимися язык не повернется. На мой взгляд, симпатичная девушка, но только взгляд какой-то грустный. На второй фотографии была изображена та же девушка, только уже в платье европейского покроя. Синее платье, как будто состоящее из двух частей: кофты и юбки, — сидело на ней идеально. Все было на месте — талия, грудь, прическа с поднятыми наверх-назад черными завитыми волосами... Вот только взгляд был по-прежнему грустный. Или мне это только казалось. А это что такое? В моих глазах сами собой навернулись слезы. Эмоции де Клера по-прежнему жили во мне. Ну и ладно. Я не против немного поплакать.

Рядом с фотографиями лежало что-то завернутое в кусок темной, на ощупь шерстяной ткани. Когда я развернул сверток, мои слезы моментально высохли.

Я держал в руках достаточно большой, настоящий револьвер. Настоящий? Конечно, настоящий, а какой еще он может быть здесь. Килограмм с лишним, револьвер ощущался одним куском холодного железа. А в душе у меня был восторг. Интересно, это я или де Клер? Вот почему так, спрашивается? Взять, например, ту же мясорубку. Тоже железо, тоже вращается, тоже можно покалечиться неслабо, а возьми ее в руки — и ощущения будут другими.

Я вытянул руку с револьвером, поймал мушку в целик и уже собрался спустить курок. Эй, эй, ты что? В барабане желтели цилиндры патронов. Револьвер был полностью заряжен. Большой палец моей руки сам лег на скобу с левой стороны револьвера и потянул на себя. Чуть влево, и барабан револьвера откинулся в сторону. Так, как вынуть патроны? Вот этот какой-то стерженек. Что это такое? Похож на короткий шомпол. Не вытягивается. А если в другую сторону? Стержень поддался, и розочка с другой стороны барабана вытолкнула патроны наружу. Шесть желтых цилиндриков высыпались на кровать.

Вот теперь можно рассмотреть револьвер получше. Небольшой товарный знак слева, у рукоятки. Лошадь, встающая на дыбы. Что за фирма? Ничего кроме «Феррари» в голову не приходит. На стволе маленькими буквами тоже надпись «New Service Cal .45». С цифрами понятно, такие же на тыльной стороне патронов. А вот почему «new service»? Новая услуга по убийству себе подобных? Большим пальцем правой руки оттянул курок. Шел достаточно тяжело. Вспомнил, как в фильме «Золото Маккенны» шериф стрелял из револьвера чуть ли не очередями. Для этого он очень быстро, ладонью левой руки, взводил курок револьвера. Тра-та-та-та. С этим револьвером так бы не получилось. Либо ладонь бы повредил, либо механизм сломал бы. Да, и, наверное, в этой конструкции так делать и не нужно. Попробовал нажать на спусковую скобу при спущенном курке, и курок стал послушно взводиться. Дальше. Щелчок. Курок спустился. Был бы в барабане патрон, произошел бы выстрел. Еще раз. Я снова нажал на спусковую скобу, провернулся барабан, взвелся и снова спустился курок. Вот такая автоматика.

При всей кажущейся примитивности револьвер производил впечатление хорошей, качественной «машинки». Ладно, еще наиграюсь. Я снова зарядил револьвер и завернул его в тот же кусок ткани. Попутно про себя отметил, что хоть и был револьвер заряжен, но де Клер не носил его собой. То есть не ожидал на себя нападения? Возможно, все же удар по голове был какой-то случайностью. Я положил сверток с револьвером на место и стал дальше разбирать чемодан.

Развязал матерчатый мешок, тот что побольше. В нем оказалась металлическая посуда. Небольшой овальный котелок с петлями по бокам, в нем кружка, еще мешочек с ложкой, двумя вилками и столовым ножом, и большая коробка непривычно длинных спичек. В другом мешке, поменьше, я нашел опасную бритву с полустертым названием фирмы «Вильям и что-то там». Маленькую железную бутылку с маслянистой жидкостью. Понюхал, пахнет керосином. Обнаружил еще пару белых маленьких брусочков размером со спичечный коробок, но только тот, что из моей прошлой жизни. Один завернут в бумагу. Понюхал тот, что открыт. Ничем не пахнет. Ладно, разберемся потом. Если лежит рядом с бритвой, то значит что-то для бритья. Так? А керосин для чего тогда? Как лосьон после бритья? Смешно.

Стал складывать пожитки де Клера обратно в чемодан и среди одежды обнаружил перевязанную пачку писем. Внутри меня опять что-то кольнуло. Какое-то сложное чувство. Тревога, обида, злость. Покрутил в руках найденные письма, бросил их на кровать, а чемодан с вещами задвинул обратно. Немного осталось после тебя, де Клер. А что осталось после меня?

Я лег на кровать. Поудобнее устроил больную голову и стал рассматривать пачку пожелтевших писем.

***

Я смотрел на тоненькую пачку писем и думал, что, если бы я был в прошлом филателистом, то, наверное, задыхался бы от восторга и счастья. Каждый конверт был украшен, как минимум, четырьмя проштампованными марками. Но в прошлом мое увлечение филателией захватило только детство и ограничилось покупками ярких марок и блоков далекой страны Бурунди в местной Союзпечати. Блеклые марки с изображением холодных английских королев меня никогда не привлекали.

«Ну, что? Покопались в грязном белье, переходим на новый уровень? Копаемся в личных делах?» Мой внутренний адвокат только хмыкнул и ничего не сказал, а я открыл первое письмо.

Письмо было от матери де Клера и написано было, естественно, на английском языке. Надо сказать, что именно язык окончательно убедил меня, что окружающий меня мир — это не розыгрыш. В прошлой жизни английский я знал хорошо, даже очень хорошо. Но здесь, в этом мире, я просто думал на этом языке. Мне резал слух английский язык фрау Бергман, я слышал акцент Уолша, подмечал маленькие ошибки Циммермана, которые он делал, когда волновался. Такое не подделаешь. Это было внутри меня. Вот и сейчас я смотрел на текст письма, написанный черными чернилами и явно железной перьевой ручкой, и не думал над значениями слов, грамматикой и прочим. С пожелтевшего листка письма я сразу выхватывал смысл предложений, погружаясь в личные дела и прошлое человека, в тело которого я попал.

Это письмо было в самом низу, и я начал с него.

«Милый сын, Энтони,

Прошло почти шесть месяцев с того момента, когда ты вместе со своими товарищами по 5-му ее королевского величества гусарскому полку отправился в далекую Индию. Передо мной до сих пор стоит картина, как какой-то юноша с палубы уходящего корабля машет платком тем, кто остался на земле благословенной Англии. Почему-то мне кажется, что это был ты.

Несмотря на то, что именно я настояла на твоей службе в армии, мне так без тебя одиноко. Но я успокаиваю себя тем, что эта служба просто необходима любому благородному человеку, а тем более тебе — тому, кто в свое время займет место лорда, главы графства Херефорд.

Надеюсь, что у тебя все хорошо, ты служишь доблестно, как и полагается английскому аристократу. Уверена, что ты уже завел себе друзей среди таких же, как и сам, благородных юношей. Помни, мой дорогой сын, что эта дружба будет тебе опорой в дальнейшей жизни и пропуском в высший свет.

Расскажу тебе забавную ситуацию с нашими соседями. Не знаю, помнишь ли ты лорда Диспенсера? Он как-то заезжал в наше именье вместе со своей покойной женой (прими, Господи, ее душу и отпусти ей грехи большие и малые). Он после смерти своей жены помутился рассудком и вот уже 12 лет не покидает своей усадьбы. И даже не хочет знать своих ближайших родственников. Недавно к нему приезжала его родная сестра, чтобы показать ему своего малолетнего сына. Так вот, он не стал с ними даже разговаривать. Вместо него с ней общался его управляющий, наглый и невоспитанный тип, который предложил им свою помощь в размещении в ближайшем городе. Я все это знаю, потому что леди Клара, сестра этого сошедшего с ума лорда, заночевала у нас. Мы с ней проговорили всю ночь.

Меня расстраивает, что пока я не получила от тебя ни одного письма. Это, наверное, вызвано какими-то сложностями с твоим обустройством на новом месте. Вместе с тем прошу тебя взять за правило и писать мне письма не реже одного раза в месяц. Думаю, что написание писем станет для тебя одной из возможностей отдохновения от трудной военной службы.

Буду рада получить от тебя вскоре письмо и узнать, что у тебя все хорошо.

Любящая тебя, твоя мать, леди Оливия Де Клер.

Херефорд, 12 октября, 1857»

Прочел письмо, хотел как-то съязвить по поводу прочитанного, но не стал. Внутри у меня появилось какое-то сложное чувство. Что-то неприятное, тоскливое и отталкивающее в «одном флаконе». Это чувство явно досталось мне по наследству от прежнего хозяина. Ладно, читаем дальше.

«Милый сын, Энтони,

Получила от тебя письмо, в котором ты сообщаешь, что вышел в отставку. Что это значит? Я ничего не понимаю. Мне казалось, что ты на хорошем счету у полковника Брэмса. Ты сам писал мне, что тебя повысили до капрала. Что произошло? Ты пишешь, что сам подал рапорт об отставке. Но почему? Ведь все так хорошо складывалось. И потом, мог бы посоветоваться со мной! Возможно, я не знаю каких-то нюансов армейской службы, но я бы навела справки через своих добрых знакомых и что-нибудь тебе присоветовала бы.

Извини за сумбурное начало. Я его набросала сразу же, как прочла твое письмо. Увидела, что письмо от тебя, и обрадовалась. Но после прочтения расстроилась. Но, с другой стороны, твоя отставка означает, что ты скоро вернешься домой. Два месяца назад с казначеем вашего полка я отправляла тебе деньги, думаю, что ты их уже получил. Дела у нас в графстве идут хорошо. Хотя вилланы, как всегда, ленятся, и доходы от продажи зерна и шерсти могли бы быть и получше. Но год выдался хорошим. Никто из арендаторов не разорился, и все вовремя заплатили причитающуюся нам ренту. Поэтому я и смогла отправить тебе задержанное мной ранее содержание. Уверена, что этих денег с лихвой хватит тебе на расходы по возвращению в родной Херефорд.

Думаю, что дома тебя будет ждать сюрприз! Я уже начала подыскивать тебе пару, воспитанную девушку, которая сможет обеспечить тебе семейное счастье. Думаю, что к твоему приезду у меня уже будут какие-то варианты. (Здесь неумело, но узнаваемо нарисовано стилизованное сердечко).

С нетерпением жду твоего возвращения. Представляю, как ты возмужал. Как увидят тебя твои потенциальные женушки, так все и обомлеют от восхищения. Таковы уж все женщины. Нам бы только, чтобы мужчина посерьезнее был, да в военной форме.