Почти как люди

Мишка, я тебя верну

Света уже много дней подряд постоянно плачет. Мне кажется, что я прямо вижу, как из нее уходит жизнь.

- Родная моя, ну не убивайся ты так! Ведь ему там будет лучше. Ты же знаешь какой он у нас умный и необычный. Его ведь здесь сверстники травили, а там он окажется среди своих. Может ему там будет лучше?

Она сидит на краю дивана, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать от распада. Ее лицо, когда-то такое живое и открытое, стало серым и безжизненным. Глаза, опухшие от слез, смотрят в одну точку. Она всегда была красивой женщиной, но сейчас горе вытравило из нее красоту, оставив лишь пустую оболочку матери, у которой отняли ребенка.

- Ты сам веришь в то, что говоришь? – спрашивает она – Ты вспомни как он плакал, когда его забирали. Он – малыш. Ему родители нужны, а не куча умников вокруг.

Смотрю на нее и не знаю, что ответить. Просто смотрю по сторонам и слушаю посторонние звуки. Стены нашей квартиры очень тонкие и сквозь них слышатся голоса соседей, музыка и извечные скандалы. В нашей гостиной, которую мы с любовью называли «залом», стоит покрытый пледом диван и книжный шкаф, до отказа забитый книгами — настоящими, бумажными, которые я собирал всю жизнь. На стенах висят детские рисунки Мишки: солнце, дом, мама, папа и маленький человечек между ними. Эти рисунки теперь казались насмешкой…

Света тем временем слегка успокаивается.

- Ты знаешь ведь, Ваня, что я всегда нормально относилась к созидателям. До тех пор, пока нас это не затронуло. Я умом то все понимаю, но вот сердцем, хоть убей, — нет! Как можно ребенка у родителей отнять? Почему нельзя было это сделать позже – когда он повзрослел бы?

- Ты и сама знаешь. Они считают, что потом таланты ребенка уже намного труднее раскрыть. И намного труднее приучить его к новой жизни. Они ведь нам про это рассказывали.

- В любом случае они не имеют права так поступать.

- Не знаю, что тебе ответить на это.

- Да я и не жду ответа, Ваня. Я просто места себе не нахожу. Как будто часть сердца вырвали. Не могу я… - снова всхлипывает

Я пытаюсь найти хоть какие-то слова.

- Какой выбор у нас был? – спрашиваю в конце концов я

- Никакого. Мы просто твари, у которых они могут забирать детей. Тебя, Ваня, устраивает то, что мы – просто твари?

Она молчит. Я – тоже. Просто смотрю на женщину, которую люблю больше жизни, и не могу видеть, как она страдает. В ее глазах, таких родных и близких, я вижу бездну. И я знал, что должен эту бездну заполнить. Любой ценой.

Вспоминаю, как забирали Мишку – маленькое родное существо, моего лучшего друга. Перед глазами стоит он, разрывающийся от плача и кричащий: «Мама, папа, не отдавайте им меня! Я хочу жить с вами. Я не хочу уезжать!». Помню, как хотел тогда схватить его и бежать, бежать куда глаза глядят, скрыться в трущобах, где нас никто не найдет. Но я не двинулся с места. Я стоял, как парализованный, и смотрел, как чужой человек забирает моего сына, моего Мишку, мое сердце.

Зачем я себе вру и пытаюсь себя успокоить? Зачем?!

- Они вернут нам Мишку – говорю я тихо - Вернут, поверь!

- Как?

- Это уже моя забота. Вернут, даже если ради этого мне придется их всех до одного перебить.

Разворачиваюсь и быстро иду к выходу из квартиры. Гнев, копившийся во мне все эти дни, наконец начал выходить наружу.

Выхожу на улицу и бесцельно бреду. На встречу попадается сосед.

- Вано, привет! Ты что такой грустный?

- Привет! Ты и сам знаешь…

- Умника вашего забрали? А нечего было рожать такого и воспитывать так. Думал, что вот так можно быть лучше всех? Вот и получил…

Ухмылка на его тупом лице резко исчезает — дальше только с упоением чувствую хруст его лица под костяшками своих пальцев. Кровь брызгает на меня. Кричит сосед, но доменя этот крик доносится как из другого мира. Бью его снова и снова...

Когда меня оттаскивают от него и я, спустя время, прихожу в себя и не чувствую ничего кроме опустошенности и какой-то беспредельной тоски.

Мишка, я тебя верну! Чего бы мне это ни стоило!

Отец

Воспоминания об отце всегда были для меня чем-то вроде якоря. Я помню его руки — крупные, жилистые, с вечно въевшейся в них машинной смазкой. Он работал механиком в порту, чинил старые дроны, и делал это с такой любовью и тщательностью, словно это были произведения искусства. Он мог часами рассказывать мне об устройстве двигателя, и в его рассказах техника оживала, превращаясь в нечто волшебное.

Он был человеком, который сделал невероятный выбор: будучи по всем тестам Созидателем, он остался жить с матерью, с которой они друг друга настолько сильно любили, что это сразу отмечали даже посторонние люди. Правила перемещения не подразумевали возможности взять мать и моего брата с собой, поскольку по результатам тестирований их отнесли к примитивам.

Только мы с отцом могли переместиться, оставив мать и младшего брата. И хотя принудительное изъятие детей созидателями как норма уже вступила в силу, для меня было сделано исключение – авторитет деда, к которому апеллировал отец, сыграл свою роль.

Я часто думаю о том, каково ему было. Мой дед, архитектор Разделения, разрушил жизнь своего сына. А мой отец, оказавшись меж двух огней, выбрал тех, кого любил. Он любил мать. Любил нас. И эта любовь стоила ему его будущего, его бессмертия, его места среди "элиты".

Когда отец умирал от болезни сердца, устранить которую можно было только напечатав и пересадив ему новое сердце, что примитивам было недоступно, я спросил его о том, не жалеет ли он об упущенной возможности.

- Зачем, дружочек, нужна бесконечная жизнь, если она пуста и вакуум от того, что ты оставил в обмен на нее, уже никогда не заполнится? Друг, уходи к ним. Делай это как можно быстрее, пока не возникло того, что тебя удержит здесь так же, как меня. Уходи быстрее. Пожалуйста. Обещаешь?

- Обещаю, папа.

В последние минуты своей жизни он смотрел на меня с такой бесконечной любовью и облегчением, что я понял: он был счастлив, что хотя бы я смогу жить вечно, смогу быть там, где мне самое место.

Я сдержал обещание. Я ушел к Созидателям, оставив мать и сестру, которых тоже давно уже нет. Но вакуум, о котором он говорил, оказался сильнее, чем я думал. И заполнить его не смогли ни наука, ни уж, тем более, бесконечная жизнь.

Политика

Заседания больших групп проходят в Главном Зале — круглом амфитеатре, расположенном в самом сердце Капитолия. Светлые стены, голографические панели, при необходимости транслирующие данные в реальном времени, и тишина, нарушаемая лишь голосами выступающих. Здесь царит культ Разума, и страсти, которые кипят на митингах примитивов, кажутся здесь чем-то далеким и неприличным. Но это лишь кажется. Страсти кипят и здесь, просто они облечены в форму интеллектуальных обсуждений. Но и это, зачастую, лишь кажется…

Сегодня вечером проходит традиционный ежемесячный политический диспут. Темой был выбран «Баланс сил в Новой Реальности: пути к стабильности».

Представители центристского крыла уже высказались как всегда «ни о чем»: дескать, нужно блюсти Морально-Этический Кодекс Созидателей, строго его придерживаться и хранить баланс.

Когда очередь дошла до представителей радикального крыла, дискуссия оживилась.

- Зачем? Зачем объясните мне нам терпеть эту угрозу под боком? Не проще ли с ней покончить одним махом? – заливался и брызгал слюной лидер партии Единочества – Они же нас ненавидят. Мы сидим на пороховой бочке. И рано или поздно она рванет. Не проще ли нам все же набраться честности и смелости и их уничтожить?

Зазвучали громкие аплодисменты. Я смотрю аплодирующих — интеллектуалов, ученых, "цвет человечества" — и вижу в них отблески звериного блеска. Только он прикрыт красивыми словами и, местами, научной терминологией.

- И как Вы дальше себе представляете продолжение? – не выдержал я - У нас периодически будут рождаться примитивы. Их тоже убивать?

- Будем перевоспитывать, Алекс. А с теми, кого не удастся – да.

- Это отвратительно.

- Не нравится, друг – так вали к ним! Ты, вроде, из семьи примитивов, поэтому, может, тебе место там, с ними?

- «Не нравится – вали» — это какая-то слабая аргументация – отвечаю ему я – Вы понимаете, что в своих рассуждениях уподобляетесь фашистам двадцатого века? Уничтожить их только потому, что они другие и нас недолюбливают? И, давайте будем честны мы этому поспособствовали во многом Разделением.

- И твой дед был автором и стоял у истоков.

- Я не считаю это в данном случае важным аргументом. Если бы это был Ваш дед, как это повлияло бы на текущую ситуацию? Она есть такая, какая есть. И я категорически не приемлю фашистских подходов типа «давайте уничтожим низших».

- Может не приемлете, потому что Ваша мамаша была такой, и Вы, в отличие от других здесь присутствующих, пользуясь привилегиями деда, провели с ней слишком много времени? Вот и набрались душевной привязанности к мамаше-примитивке, а теперь транслируе…

Я не помню, как вскочил. Помню красную пелену перед глазами: ярость, которую я сдерживал годами, глядя на высокомерные лица своих коллег, прорвалась наружу. Помню как его кровь, теплая и липкая, брызнула мне на лицо. Голоса вокруг превратились в сплошной гул. Кто-то кричал, кто-то пытался меня оттащить. Помню, как меня все-таки оттаскивают и, спустя время, рябь перед глазами начинает рассеиваться. Руки все в крови, как и его лицо. Гробовая тишина. Потом крик: «Да он же варвар! Примитивом был с детства и им же остался. Гнать его надо!»

- Рот закрой – слышу голос Петра – Если не хочешь, чтобы я его прикрыл тебе, гавнюк. Это твое, скорее, место среди примитивов. Что ты лично создал за свою жизнь? Скот мимикрирующий!

Петр стоял рядом, его лицо было бледным, но голос звучал твердо. Он был единственным, кто встал на мою защиту в этот момент. Все остальные смотрели на меня с осуждением, с ужасом, с отвращением. Я был для них чужим. Чужаком, который позволил себе забыть, кто он есть на самом деле. Или, может быть, напомнил им о том, кем они являются на самом деле?

Одиночество

У каждого свое присутствие в этом мире, свой Dasein. Брожу по набережной и как никогда остро ощущаю это.

Всю жизнь каждый из нас пытается строить иллюзии, что он не один в этом мире. Друзья, круг общения – некие суррогаты, заполняющие внутренний вакуум, который мы не способны заполнить сами. Но заполнение этого вакуума иллюзорными временными наполнителями, по сути, как протез для души.

Мы пытаемся ассоциировать других с собой, выделяя атрибуты сходства: «мы с ним на одной волне», «она меня понимает», «он думает как я»…

На ранней стадии развития человечества людям необходимо было объединяться в то, что исследователи называют «человеческое стадо», чтобы выжить. Но сейчас такой необходимости для выживания нет, а потребность в принадлежности осталась. Всю жизнь мы ищем себе подобных и пытаемся стать частью некой социальной общности, естественным элементом которой будем себя воспринимать.

А что потом?

Периодическое чувство пронзительного одиночества в моменты, когда покрывало самообмана вдруг спадает. И, с другой стороны, противопоставление своего круга и всех остальных по принципу «мы и они».

Человек склонен объединяться с другими, чтобы заглушить свое одиночество. И, вместе с тем, проводить границу между своими и чужими, чтобы придать большую значимость, ценность своему кругу, возводя таким образом дополнительный барьер защиты вокруг своего самообмана.

Но все это временно – покрывало обмана так или иначе регулярно спадает. И в эти моменты ощущаешь жуткую тоску по чему-то, что должно было быть тобой, а не наносным, да вот только оно отсутствует! И тогда отчаянно пытаешься натянуть покрывало назад…

Набережная Капитолия всегда была моим любимым местом. Здесь, на стыке моря и суши, искусственного и естественного, я чувствую себя наиболее свободно. Я люблю приходить сюда поздно вечером, когда толпы гуляющих расходятся, и остаются только я, море и звезды, тускло мерцающие сквозь легкую дымку. Здесь, в тишине, я могу слышать себя.

И я смотрю на волны, которые бесконечно накатывают на берег, и думаю. О матери, которую я оставил. Об отце, который выбрал любовь. О деде, который выбрал порядок. О Вале, которую я когда-то любил и которая осталась там, внизу. О Ингe, которая была рядом, но была ли она со мной?

Партия

Выйдя на улицу, встретил соседа. Его лицо ярко носило следы моего гнева — разбитые губы, заплывший глаз, опухшие скулы. Да, здорово же я его приложил вчера!

При виде меня он инстинктивно отшатнулся, но потом, взяв себя в руки, сделал шаг навстречу. В его взгляде я увидел не злобу, а что-то похожее на уважение. Или, может быть, на понимание.

- Вано, ты это, прости – начал он – Не знаю, что на меня нашло. Просто злой я на всех этих созидателей. А по Мишке сразу было видно, что он к ним попадет, вот все и недолюбливали его.

- Ладно, и ты меня прости, переборщил я. Просто меня и Свету так гложет это все, а тут ты еще… В общем, прости

- Я тут на собрание партии иду. Пойдем со мной.

- Зачем?

- А разве у тебя нет зуба на созидателей? Будем обсуждать как их скинуть, тварей высокомерных.

- Вот скажи мне, Амвросий, а ты-то почему их так ненавидишь? Тебе они что сделали?

- Да не знаю. Просто твари высокомерные. Заперлись там у себя в капитолях, и считают, что чем-то лучше нас. Твари… Так ты идешь?

- Иду.

Идем на площадь, и во мне растет странное понимание. Отношение к Созидателям, которое раньше была смутным и неоформленным, теперь обрели форму ненависти. Они отняли у меня сына. Они сделали его чужим. Они заслуживают наказания. Эти мысли, простые и понятные, как удар кулаком, заслоняют собой все остальное.

На площади очень людно. Наверное, с тысячу человек собралось, если не больше. Толпа гудит. Люди стоят плотной стеной, и в этой толпе каждый одинок, но объединен общей злобой. В воздухе витает запах пота, дешевого алкоголя и страха. Это был страх перед будущим, перед теми, кто наверху, перед собственной никчемностью. И этот страх у них превращается в ненависть.

На одном конце площади стоит сцена, на которую поднялся жирный неприятный человек, и начал вещать.

- Товарищи, рад что вас сегодня так много! Не откладывая в долгий ящик, сразу перейду к делу. Мы с Вами находимся в переломном моменте. В моменте, когда мы должны сказать свое жесткое «Нет» этим созидателям. Вы, как и я, прекрасно осознаете, что эти сволочи вконец оборзели и считают, что могут помыкать нами как им угодно.

- А чего, собственно, не так – раздается голос из толпы – Живем хорошо. Одежды и еды больше, чем нужно. Развлечения на любой вкус. А что не можем жить вечно как они, так еще разобраться нужно, подарок это или наказание.

- Так, братья, еще один наймит ихний! Хватайте его и отведите в сторону, потом с ним разберемся – в толпе возникает движение и кого-то тащат к краю площади, пока он кричит, что никакой он не наймит – Вам же, единомышленники, скажу следующее: эти созидатели думают, что могут нас болванить и решать все за нас. Разве позволено им решать за нас или решать будем мы?

В толпе возникают одиночные крики «не позволено», «да пошли они». Потом небольшая группка начинает слажено скандировать «Решать будем мы! Решать будем мы!» и постепенно лозунг подхватывает вся площадь. Слушаю их и думаю: «А что собственно они собрались решать?».

- Каждый из нас пострадал от этого – продолжает тем временем жирдяй – И мы должны, просто обязаны дать им решительный отпор. Разрушить их капитолии и покончить с ними раз и навсегда. Каждый, повторю, каждый из нас пострадал от этих созидателей!

- А в чем конкретно? – неожиданно для себя выкрикиваю я – В чем конкретно Вы пострадали?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.