БЕЛОЕ и КРАСНОЕ. Белой акации гроздья…
– Не стрелять! – И видя, что мы держим юнкеров под прицелом, стал наводить наган то на меня, то на Петра. – Кто стрелял?
– Кто стрелял, пусть и ответит, – буркнул Петр и сплюнул.
– Что здесь происходит? – обращаясь к нам, спросил прапорщик.
– Уже произошло. – И кивком указав на юнкеров, я вернул браунинг в карман.
За мной и Петр разрядил винтовку и, верно, на память, спрятал патрон в карман. Видя наш миролюбивый настрой, прапорщик сунул наган в кобуру и спросил, кто мы.
– Они под видом, что несут борщ, хотели проникнуть в училише! – опередил нас старший юнкеров. – Мы их задержали.
– Как задержали – я вижу, – улыбнулся прапорщик.
Юнкера прятали глаза, а старший, верно, в оправдание выкрикнул:
– Они без пропусков.
– Так и я без пропуска, – улыбнулся прапорщик. – Утром приехал, узнаю и… С корабля на бал. – И представился нам: – Прапорщик 217-го полка Петров. А вы, позвольте узнать?
– Гардемарин Мартынов, Петр, – представился Петька. – В известном смысле тезка.
– Ба! – удивился прапорщик, верно, сбитый с толку нашими солдатскими шинелями.
– Мы из действующей армии, – пояснил я. – Едем на Дон. По пути завернули навестить его матушку и тоже только утром узнали. Она борща наварила александровцам…
– Мой отец до войны преподавал у них тактику, – пояснил Петр. – Полковник Алексей Петрович Мартынов. Случаем не встречали? С осени 14-го никаких известий. Он был в армии генерала Самсонова.
– О! – понимающе покивал Петров. – А я в 1-ой, у Ранненкампфа. Мы тогда честили своего генерала – самсоновцам не помог. Телился, телился, пока…
В эту минуту я увидел, как юнкера подталкивают к нам старшего. Тот подошел и, покраснев до цвета борща, принес извинения. Мы приняли. Прапорщик велел юнкерам продолжать патрулирование, а мы втроем двинули к училищу. Дорогой прапорщик вкрадце обрисовали обстановку, в коей был уже довольно осведомлен.
Он сообщил, что вчера командующий округа пролковник Рябцев вывел из Кремля охрану юнкеров и впустил большевиков, которые грузовиками забирают из Арсенала оружие и везут по заводам.
– Что он, сдурел?! Это ж позор! Предательство! – возмутились мы.
– Ведет себя, по меньшей мере, странно, – согласился прапорщик, – со вчерашнего дня не найдут. К ночи Кремль обложили александровцы, а 2-я школа прапорщиков с Москва-реки. Сейчас к училищу сходятся, кто хочет помочь. Студенты, гимназисты… С офицерами пока туго. А главное – нет общего руководства.
– Студенты, гимназисты проходят, а нас задержали, – беря у Петьки ведра, хмыкнул я. – Не иначе цвет борща насторожил.
– Ваши шинели, – улыбнулся прапорщик. – Как вы их, пятерых, обезоружили?
Мы довольно переглянулись, и я сказал:
– Солдатская находчивость!
– Молодцами, молодцами. Побольше бы нам таких солдат! Ну ничего, Москва не Питер, матросни здесь нет, не в обиду гардемаринам будет сказано…
– Отчего ж в обиду, – сказал Петр, и мы рассказали, что матросы творили в феврале в Питере, о бунте на крейсере «Аврора», а еще прошлым летом в Кронштадте. Прапорщик в свою очередь поведал о настроениях в запасных полках.
На подходе к Арбатской площади мы увидели у Художественного электротеатра толпу разномастных шинелей: черных студенческих, светло-серых у гимназистов и цвета зеленого лука на учениках реальных училищ. Толпа гудела, все норовили попасть в здание. Как пояснил Петров, там запись добровольцев. У электротеатра он сказал, что ему надо кого-то повидать, а я взял у Петра ведра, моя очередь, и мы пошли в училище.
У входа толпились юнкера, в основном из школ прапорщиков. Офицеров почти не видно. Петька командным голосом сказал мне:
– Расстегнись!
– Мне не жарко, – буркнул я, недовольный его тоном и не понимая зачем.
– Ворот расстегни! – сказал он, расстегивая у себя крючки и открывая напоказ тельник. – А то опять примут за революционных солдат.
– А так за революционных матросов, – хмыкнул я, однако расстегнулся.
– Объясним.
Думаю, ему нравилось объяснять, что мы гардемарины. Не скрою, и мне. Не знаю уж, сознавали мы или нет, но, выставляя тельники, мы как бы выделяли себя. Мальчишеская бравада? Ведь хотя мы и побывали на войне, мы оставались мальчишками, такими же как воробышки, среди кого мы оказались. Впрочем, и сейчас, на склоне лет, мальчишка во мне жив, что дает моей жене повод называть меня «вечным гардемарином».
Подойдя к дверям, Петр гаркнул: «Расступись!» Я в свою очередь: «Дорогу красному борщу! Обварю!» Народ расступился, а какой-то студент, по петлицам – универсант, вслед поинтересовался:
– А почему красный?
– А потому что со свеклой! – огрызнулся Петр и, обернувшись ко мне, прошипел: – Еще бы «большевистский» сказал!
Борщ оставили на входе у дежурного, предупредив, что прислан женой полковника Мартынова, дабы опять не подумали, что он с каким-нибудь ипритом или льюизитом, и спросили, к кому нам обратиться. Дежурный неопределенно махнул рукой. В коридорах толчея, но спросить не у кого, а те, у кого спрашивали, отвечали – запись добровольцев в электротеатре. Мы буркали, что мы не добровольцы. Наконец увидели объявление, что собрание офицеров Московского гарнизона в Сборном зале.
– Идем, заодно увидишь, – сказал Петр. – С нашим Столовым не сравнить, но неплох.
У дверей переминалось несколько юнкеров. Мы заглянули, но и в зале одни юнкера. У стола стояли три офицера, а со стола что-то с пафосом вещал какой-то генерал.
– А где ж офицеры собираются? – спросил Петька.
– Офицерское собрание в три, – ответил юнкер, любопытно глянув на наши тельники.
– А здесь что? – спросили мы.
– Митинг.
Мало их было на передовой! Петька повел меня дальше, сказав, что каптенармус 3-ей роты знает его с малолетства, когда отец его еще за ручку в училище приводил. Какой-то лесенкой мы спустились в ротный цейхгауз. Пожилой каптенармус встретил нас, вернее наши тельники, недоуменным взглядом.
– Не признаете, Иван Василич? – улыбнулся ему Петька.
В глазах каптенармуса что-то затеплилось:
– Петя? Петя Мартынов? Ты? – просиял он. – Ну… Ну… Ну ты хорош! А вымахал-то, небось отца перерос! Про Алешу ничего?.. – спросил он, хотя знал, что ничего, и перевел разговор: – Молодцом, училище не забываешь. А что ж ко мне ни разу не заглянул? Ну да я не в обиде, Анна Иванна захаживает, знаю про тебя. Товарищ твой?
– Ага, Андрей. С первого дня в одной роте.
– Еще годик – и мичманы? – улыбнулся каптенармус.
– Нашу роту уже произвели, ускоренный выпуск. А нас ни через годик, ни через…
– Господи Боже мой! Позвольте, чем же вы провинились?
– Отказались присягать Временному правительству.
Каптенармус смутился: быть после февраля монархистом стало небезопасно.
– Весь в отца! – сказал он фальшивым голосом. – Алеша был бы жив, тоже, верно… – И с притворной бодростью поправился: – А Господь его ведает! Может статься, и жив…
Видя его неловкость, Петр поспешил сменить тему, сказав, что мы с передовых позиций, опыту поднабрались и могли бы быть полезны, но не знаем, к кому обратиться.
– С точностью не скажу, такой кавардак царит! – покачал головой капер. – Знаю, что формированием рот вроде как занимается начштаба округа полковник Екименко.
– Вот те на! – огорчился Петька и пояснил мне: – Штаб на Пречистенке, рядом с домом! А мы сюда поперлись…
– И правильно, что сюда, – улыбнулся каптенармус, – оперативный штаб у них здесь. Канцелярия где – помнишь? Он там и сидит.
– О! – обрадовался Петька. – Тогда, Иван Василич, просьба: нам бы патрончиков. Мне для нагана, а Андрюхе для браунинга.
Каптенармус на миг смешался, затем уточнил у меня калибр:
– «Девятка»? Знатная вещица! – Он суетливо вышел, скоро вернулся, пряча что-то за спиной и вручил нам по коробке патронов. – Живо по карманам! – И пока мы рассовывали, он, поглядывая на дверь, пояснил: – Эти только для офицеров, увидят – нагоняй получу. – И саркастически усмехнулся: – Правда, они отчего-то разом подали рапорта о болезни. А то вообще нынче не явились.
– Эпидемия храбрости, – хмыкнул Петр.
– Не иначе, – хихикнул коптенармус. – Ну, с Богом, гардемарины!
Петр повел меня в канцелярию. В первой комнате штабс-капитан, видно, адъютант, тюкал двумя пальцами на Ундервуде. Когда нужная буква исчезала, он блуждал глазами по клавишам, пока та не возвращалась. Мы спросили, где сидит полковник. Он, не отводя взгляда от машинки, кивнул на дверь во вторую комнату. Мы постучали и вошли.
Полковник сидел за столом, подперев голову руками, и устало твердил горячившемуся перед ним офицеру: «Обходитесь своими средствами». Когда офицер вышел, мы хотели представиться, но тут стремительно вошел другой полковник, высокий, импозантного вида. Не в пример начштаба он был энергичнен, подтянут, небольшие усики над твердым ртом и аккуратно причесанные на пробор волосы. В нем было обаяние мужественности и благородства. При виде его начштаба подобрался, сел прямо и изобразил улыбку:
– Присаживайтесь, Леонид Николаич, рассказывайте. Чем порадуете?
– Рассиживаться недосуг, благодарю. Отряд мной сформирован. Решено назвать: «Белая гвардия».
– У них Красная, а у нас, значит, будет Белая? Недурно, недурно…
– У них жажда крови, а у нас чистота помыслов, – отвечал полковник и напористо продолжал: – Мне совершенно необходимы два-три офицера и хотя бы десяток юнкеров.
Лицо начштаба моментом потускнело.
– Нету-с, голубчик, Леонид Николаич. Случись, кто из офицеров подойдет – они ваши. А юнкерами я не распоряжаюсь, это к начальнику училища…
Едва полковник вошел, мы с Петром разом сообразили, что не начальник штаба, а именно этот полковник нам и нужен, и только ждали случая заявить о себе. Петька кашлянул, за ним я, дважды. Оба офицера оглянулись.
– А это что за анархисты? – весело обратился к нам вошедший, имея в виду тельники.
– Никак нет, господин полковник! – отвечал я, намереваясь представиться, но Петька меня опередил, назвав себя, а затем и меня, как будто он старший.
С глазу на глаз я бы вставил ему фитиля, но и признать смолчав его старшинство тоже не годилось, и я, не сморгнув глазом снова представил нас, но в обратном порядке:
– Гардемарин Иевлев и гардемарин Мартынов.
Полковник, верно, понял меня и, глядя на нас смеющимися глазами, представился:
– Полковник Трескин. Ныне состою при Его Императорского Величестве Великом Князе Михаиле Алексаныче Романове.
От явно высказанной полковником приверженности монархии, начштаба заерзал, да так, что я испугался, как бы под ним не развалился стул.
– Прибыл в Москву на лечение – и вот такая катавасия, – тем временем невозмутимо продолжал Трескин и спросил с улыбкой: – А какими ветрами занесло сюда гардемаринов? Никак бриг «Наварин» снялся с якоря в Столовом зале и вошел в устье Москвы-реки?
Я удивился, откуда сухопутный полковник знает о полуразмерной модели брига, что установили в Столовом зале Корпуса в честь Наваринского сражения, и Трескин, глядя на наши удивленные физиономии, рассмеялся.
– Могу я получить гардемаринов в мое распоряжение? – спросил он начальника штаба.
– Я флотом не распоряжаюсь, батенька, – пробурчал тот, верно не чая поскорей от монархиста отделаться.
– Как, моряки, пойдете ко мне в отряд? – обратился к нам Трескин. – Народ боевой составился, ваши сверстники, студенты. Они и придумали: «Белая гвардия». Одна беда: оружия в руках никто не держал. Вот бы и подучили, а?
– Мы бы хотели к Кремлю, господин полковник, – возразил Петр, пояснив, что его товарищ, то есть я, в Москве в первый раз, ничего не видел…
Трескин насмешливо покивал:
– Понимаю, гардемарины приехали с достопримечательностями Белокаменной познакомиться. Время самое подходящее. Что ж, господа, не смею настаивать. – Он спросил у начштаба разрешения идти и направился к двери.
Я готов был сквозь землю провалиться и устремился за полковником с криком: «Мы согласны!», Петька за мной. Выйдя в первую комнату, Трескин повернулся к нам:
– Вот и хорошо. – Он собирался что-то сказать, но тут влез Петр.
– Мы здесь не за достопримечательностями, господин полковник, – высказал он обиду. – Мы только с фронта. Пробираемся на Дон. В Москву заехали к моей матушке, и вот…
– С фронта? – живо спросил Трескин. – С какого ж?
– С Западного, – ответил я. – Если можно это назвать фронтом.
Разумеется, он был наслышан о том, что творится в армии, но услыхав от нас, из первых рук, о массовом дизертирстве, расправах над офицерами, с сердцем проговорил:
– Доигрались наши горе-генералы в либерализм. Государя согнали, армию развалили, карьеры сделали, а теперь кричат: «Караул! Спасай Россию!» А спасать кто должен? Необстрелянная молодежь? А! – горько крякнул он. – Пойдемте, господа, к отряду.
Я заметил полковнику, что нам неплохо бы пропуска, а то утром нас уже задержали. Он сказал адъютанту, который разыскивал очередную букву и отвечал, что как только допечатает страницу. А я воспользовался паузой и спросил, кем полковник состоит при Великом князе. Он отвечал, что князь под домашним арестом, и он, Трескин, охраняет князя от приставленной к нему Временным правительством охраны.
– А до этого, командовал батальоном печально известного лейб-гвардии Волынского полка, – продолжал он. – Доведись встретить каналью Кирпичникова, без колебаний всажу ему пулю в лоб.
Не вспомню уж, описывая события февраля 1917 года, упоминал ли я фельдфебеля Кирпичникова, подбившего на бунт учебную команду волынцев, к кому примкнули другие части Петроградского гарнизона, рабочие, декласированный элемент, что и привело к падению монархии. Временное правительство подняло Кирпичникова на щит, объявило первым солдатом революции. Забегая вперед, скажу, что спустя год, «первый солдат революции» свою пулю получил. Бежав от большевиков в Добрармию, он явился гоголем к полковнику Кутепову, где был расстрелян.
Дело с допечатыванием затягивалось, а Трескин спешил к своему отряду и, уходя на внутренний плац, посоветовал не терять время и получить винтовки и учебные гранаты.
Граната – оружие пехоты, мы знали лишь устройство, ни в Корпусе, ни на фронте метать нам не приходилось, но не могли же мы, фронтовики, в этом признаться. Выйдя за полковником, мы направились в цейхгауз. Иван Васильевич шутливо удивился: неужто мы успели расстрелять все патроны? Мы получили винтовки, и учебные гранаты, в том числе английскую Миллса, – такую, но боевую, напомню, я прихватил с фронта.
На плацу шли занятия. Отряд Трескина разбили на роты и взводы, а взводными были назначены юнкера, коих полковнику все-таки удалось добыть. Повзводно студентов подводили к нам, и мы знакомили их с устройством гранат. Народ оказался дотошный, и нам пришлось повертеться, дабы не осрамиться перед их юнкером, кто не в пример нам не только знал теорию, но и упражнялся в метании на лагерных сборах.
Один универсант, тот самый, что сострил по поводу «красного» борща, забавлялся:
– А что, если она рядом упадет?
– У вас есть три-четыре секунды укрыться, – сухо отвечал я.
– А если не за что? – не унимался он.
– Падай на землю и закрывай голову, – в тон мне сухо ответил Петр.
– Поможет? – изгалялся студент.
– Иначе до кладбища не доползешь, – с серьезной миной заверил Петька.
Студенты грохнули, а я позавидовал его находчивости. В эту минуту мы услышали:
– А, вот они где, мои гардемарины!
К нам спешил прапорщик Петров и с ним унтер-офицер. Петров сказал, что мы, с разрешения полковника Трескина, поступаем в его распоряжение. Мы передали гранаты унтер-офицеру и пошли. Дорогой Петров сообщил, что по предложению Трескина им сформирован особый отряд. Еще накануне были случаи обстрела юнкерских патрулей с крыш, и в нашу задачу входит очистка домов от просочившихся туда большевиков.
Мы переглянулись, гордые сознанием, что нам, как фронтовикам, поручают истинно боевое дело. Однако наша самонадеянность мгновенно исчезла, едва Петров подвел нас к отряду. Тот состоял из одних солдат-ударников, оказавшихся в эти дни в Москве, а два бородача, с черно-красными погонами, из Корниловского ударного полка, один с лычками унтер-офицера. Этих двух корниловцев мне надобно будет упоминать не один раз, посему сразу скажу, что унтера называли в отряде Карпычем, а его товарища – Аникеичем. У всех ударников на борту шинелей красовались Георгиевские ленточки.
Впервые ударный отряд сформировали в 8-ой Армии генерала Корнилова. Идея была в том, чтобы на фоне царивших в войсках пораженческих настроений создать из готовых сражаться за Россию солдат и офицеров особые части, которые бы примером побудили разваливающуюся армию воевать. Корнилов взял личное шефство над отрядом, на основе которого вскоре был сформирован Ударный полк. По примеру Корниловского начали формироваться другие ударные части, под разными названиям: «ударный батальон», «батальон смерти» и прочая, но на одном принципе – добровольности и готовности умереть за Родину. Недостатка в добровольцах не было, однако принимали не всех, а после строгого отбора; к примеру, имевших судимость в ударники не брали.
Наряду с участием в боях добровольцы жесткими мерами наводили дисциплину в соседних частях, и будь ударники на участке фронта, где были мы с Петькой, судьба нашего комполка полковника Брагина скорей всего была бы иной. Но добровольцы стремились попасть именно на Юго-Западный фронт, к Корнилову, решительность которого завоевывала генералу все большую популярность в войсках.
Представив нас отряду, прапорщик под одобрительные усмешки поведал, как мы обезоружили пятерых юнкеров. Помню, я испытал неловкость: ну какие, право, мы молодцы для этих гренадеров, которых направляли в самое пекло боев.
– Не дрейфь! – шепнул Петька, и мне стало легче, оттого что и он дрейфит.
Прапорщик принял строгий вид и обратился к нам:
– Подтвердите, что вы вступаете в отряд совершенно добровольно.
– Так точно, – ответили мы.
– Карпыч, – сказал он унтеру, – приведи добровольцев к присяге.
Мы переглянулись: какая еще присяга! Если Временному правительству – откажемся. Карпыч вышел из строя и остановился перед нами.
– Обещайте: приказы сполнять без разговорчиков.
Мы обещали.
– Пособлять товарищу… Наступать вперед всех… Не драпать… Не сдаваться в плен живым… Не пьянствовать.
Последнее нас несколько удивило, но мы обещали все.
– За несполнение энтой присяги погоним в шею, – заключил унтер.
От возмущения кровь бросилась мне в лицо: за пацанов нас принимает? Я глянул на лица ударников и ни у одного не увидел ухмылку. Они были серьезны, если не суровы.
– Встать в строй! – скомандовал прапорщик.
Тут мы разошлись: длинный Петр занял место на правом фланге, а я ближе к левому. Из строя я увидел, что студенческий отряд распустили, и один студент спешит к нам. Это был тот самый универсант. Подбежав, он по-штатски обратился к прапорщику:
– Можно мне тоже с гардемаринами?
– Знакомые, что ли? – спросил Петров, но ни я, ни Петька ответить не успели.
– До некоторой степени, – опередил нас универсант.
Что он имел в виду: что ехидничал по поводу борща или валял дурака с гранатой?
– Вы его знаете? – спросил у нас прапорщик.
– До некоторой степени, – усмехнулся я.
– Дело-то у нас опасное, – глядя на студента, сказал Петров.
– Потому и прошусь, – ответил тот с подкупающей простотой. – Я хорошо стреляю.
Я не сомневался, что прапорщик даст ему от ворот поворот, и меня кольнуло, когда Петров повернулся к строю и весело спросил:
– Ну, что с ним делать?
– Можно спытать, – отозвался кто-то.
Выходило, нас, гардемаринов, побывавших на войне, ставят с ним на одну доску?
– Готов за свободную Россию отдать жизнь? – спросил Петров.
– Коли со смыслом – отчего ж, – ответил тот просто.
Искренность его подкупила, даже меня. И что меня порадовало – что его не привели к присяге, как нас, а стало быть, не подводили под один знаменатель.
Распустив строй, прапорщик пошел получить задание, а мы закурили. Я предложил студенту портсигар, и по тому, как тот взял папиросу и прикуривал, понял, что это первая в его жизни. Понятно, он тут же закашлялся и признался, что не курит.
– И не кури, – сказал кто-то, забрав у него папиросу и затягиваясь. – Курево у нас на вес патронов, а патроны на вес золота. На кого учишься-то?
Студент почему-то смутился.
– На ботаника, – сказал он.
– Каво-каво? – переспросили ударники.
– Ну… – собрался он объяснить, но тут Петька расхохотался:
– А, вот почему вас красный цвет борща заинтересовал!
Студент обиженно глянул и вслед сам засмеялся:
– А без бетаина были бы щи, верно? – уел Петьку познаниями «ботаник», прозвище, что за ним закрепилось в отряде, и иначе его не называли.
Подошел Петров. Разбив нас на два отделения, – мы с Петькой в разных, – прапорщик вывел отряд из училища. Мы пересекли Арбатскую площадь, где юнкера сооружали баррикаду, дошли до Никитских ворот и разделились. Прапорщик повел свое отделение по Большой Никитской направо, а мы под командой Карпыча налево, полуотделениями по обе стороны. Старшим у нас унтер назначил Аникеича, напомню, второго корниловца.
Шли держась домов, что показалось мне излишним. Извозчиков на улице не было, трамваи не ходили, но народу было довольно. Все шли торопливо, верно, дела выгнали из дому. Праздных я не увидел, не считая ребятни, толкущейся возле юнкерских постов.
Чем руководствовался Аникеич, выбирая, какие дома осматривать, я так и не понял, верно, интуицией. Чаще заходили со двора, поднимались по черной лестнице на чердак, заглядывали на крышу. В одном месте обнаружили у слухового окна стреляные гильзы. Ботаник сострил, что они там с девятьсот пятого года, но гильзы были свежие.
Спустя несколько часов мы дошли до последнего юнкерского поста у баррикады из ящиков, я с ходу плюхнулся на один и вытянул ноги, гудящие от бесконечного взбирания по лестницам. Так ноги не уставали даже в Корпусе, когда гоняли по вантам.
Перекурив, мы двинули обратно. В училище пришли – было совсем темно. Отделение, где был Петька, также никого не обнаружило, даже стреляных гильз. Петров повел всех в столовую, а мы отпросились сбегать домой за моим Кодаком. Ботаника отпустили тоже, и до Пречистенских ворот мы шли вместе – он жил в двух шагах от Петра, на Волхонке. Дорогой выяснили, отчего, попросясь в отряд, он сослался на нас. Оказалось, его товарищ после второго класса гимназии уехал и поступил в Морской корпус – мы его знали он шел годом младше. Ботаник тоже хотел, но его не отпустили родители.
Дома мы навернули «большевистского» борща, повеселив всех рассказом, но без подробностей нашего геройства, чтобы понапрасну не волновать Анну Ивановну. Она поставила перед нами графинчик с водкой, но мы, памятуя данное ударникам обещание, сказали, что выпьем, когда побьем большевиков.
Спали мы в гимнастическом зале училища на матах. Среди ночи нас разбудил крик:
– Господа, Кремль за нами!
Спросонок на юнкера окрысились, но затем стали расспрашивать. По его словам, Кремль взяли почти без боя. Какой-то прапорщик, знавший там все ходы и выходы, провел взвод александровцев через потайной вход у Боровицких ворот. Сняв караульного, открыли ворота, затем Никольские. На пути к Спасским по ним открыли огонь и кого-то ранило, но ворота открыли, и в Кремль вошли юнкера с Красной площади.