Спецслужбы времени

Из-за стен доносилось приглушенное пение.

В воротах со скрипом отворилась калитка, и на пороге показался дородный инок в черной рясе.

— А, это ты, Егор, — промолвил он, узнав Тимофеевича.

— Я, батюшка.

— А это кто с тобой?

— Семен Федорович Костомаров, в прошлом белый офицер, затем красный комдив, — представился Щукин и отвесил низкий поклон.

Монах поморщился, сплюнул и размашисто перекрестился.

— И зачем же пожаловал сей путник в нашу обитель? — с явной издевкой спросил он.

— Грехи замолить, отче. Слишком много крови на моих руках: и немецкой, и нашей, русской. Не могу я больше так жить, — забормотал Семен Федорович, стараясь придать голосу искренность.

— Коль решил покаяться — заходи. Только извини, разносолов не жди. Сами второй год едва концы с концами сводим.

Оказавшись за стенами, Семен на мгновение замер. Он перекрестился и глубоко вдохнул. Воздух здесь был таким же чистым, как в пойменной низине, но теперь в нем отчетливо ощущался аромат ладана и мирры.

По двору неспешно проходили монахи. Мимо промелькнул послушник лет восемнадцати и скрылся в дверях собора.

— Ты уж, Семен Федорович, не обижайся, — заговорил инок, — но спросить я тебя должен. Небось и ты считаешь религию опиумом для народа?

— Если бы считал, не пришел бы, — отрезал Щукин. — Покаяться мне нужно. На войне убивал не по злобе, а потому что выбора не было: или я, или они.

— Защита Отечества — дело правое, сын мой, — вздохнул старец. — А вот братоубийство — грех великий. Но не на тебе он лежит, а на тех, кто веру попирает. Ну да Бог с ними, ступай в келью.

Заметив замешательство гостя, монах усмехнулся. Он подозвал мальчишку, крутившегося у ворот, и велел проводить путника.

— Ибо каждый человек имеет право на отдых, — добавил он, а затем обратился к Егору: — Что привез от сестры игумена?

Тот достал из-за пазухи голубой конверт.

— Так-так… — донесся до Щукина затихающий голос монаха.

Парнишка впустил Семёна Фёдоровича в тесную келью и, поспешно закрыв за собой дверь, удалился.

Щукин прислушался к затихающим шагам послушника. Оглядев помещение, он тяжело вздохнул: мысль о том, что здесь придётся провести остаток дней, навевала тоску. Настоящая одиночная камера. Убранство было скудным: деревянный топчан с тонким соломенным матрасом, табурет и стол с огарком свечи. В красном углу висела икона — вероятно, святого Дорофея, как предположил Семён. Чтобы не выходить из образа, Щукин перекрестился. Затем он подошёл к амбразуре: окно было наглухо заложено красным кирпичом, причём толщина кладки достигала полуметра.

— Сделано на совесть, — пробормотал Семён Фёдорович и вернулся к кровати.

Сняв пиджак и перекинув его через спинку табурета, он с трудом стянул сапоги с опухших ног — ходить в них было непривычно — и прилёг. Нужно было всё обдумать. В запасе оставалась неделя, но затягивать до последнего не хотелось.

Во-первых, следовало решить, где спрятать ценности. Щукин не сомневался: это должно быть место на незатопленной территории. Однако, по его расчётам, для этого требовалось как минимум вырыть надёжный тайник. Во-вторых, требовался автомобиль: не на себе же перетаскивать груз. В таком случае недели явно не хватило бы. Машину ему никто не даст, значит, выход один — угнать. Для Щукина это было делом привычным. В-третьих… В дверь постучали.

Не дожидаясь ответа, створка со скрипом отворилась. На пороге стоял монах, встречавший их с Егором Тимофеевичем. Перекрестившись на икону, он произнёс:

— Отец игумен желает видеть вас. Мне велено проводить вас к нему.

Щукин потянулся и нехотя, с напускной усталостью, поднялся. Он с трудом натянул сапоги, морщась от боли, чем явно озадачил инока. Накинув пиджак, Семён бросил:

— Ну, веди.

Прикрыв дверь кельи, Семён Фёдорович последовал за монахом. Тот быстро шагал по длинному коридору мимо других комнат, из-за дверей которых доносились то храп, то монотонное бормотание молитв.

Вскоре они вышли во двор и оказались у ворот центрального собора. Монах перекрестился, Семён Фёдорович последовал его примеру, и они вошли в небольшую калитку сбоку от главного входа.

В церкви Щукин бывал редко. Один раз заходил поставить свечу за упокой супруги, в другой раз… Впрочем, неважно. Сейчас он оказался здесь лишь в пятый раз в жизни. Замерев в дверях, он попытался отыскать глазами настоятеля. Заметив его заминку, монах негромко произнёс:

— Следуйте за мной.

Игумен ждал его в келье за иконостасом. Это был дюжий мужчина лет сорока, оказавшийся в монастыре по неясным причинам. Телосложение богатырское — совсем не иноческое. «Наверное, и Пересвет с Ослябей были такими же», — подумал Семен Федорович. С такими кулачищами настоятель мог бы в одиночку спрятать любые сокровища или завалить матерого кабана, выскочи тот навстречу из лесной чащи.

— Мне доложили, что вы желаете принять постриг, — произнес игумен, когда дверь за сопровождающим закрылась.

Семен Федорович невольно вздрогнул. Внешность и голос настоятеля производили сильное впечатление. Щукин представлял его совсем иным — грузным и медлительным, но этот человек больше походил на кадрового офицера. В его осанке и походке угадывалась былая выправка служивого человека.

— Если это единственный способ искупить содеянное, то да, — ответил Щукин.

— Путей к искуплению множество, — возразил батюшка. — Сейчас, когда власть в стране принадлежит народу, я не вправе вас неволить или уговаривать. Видите ли, сын мой, ходят слухи, что церковь скоро закроют. Не нужен советской власти такой институт. Страна летит в пропасть, мир погружается в разврат, и на нашу многострадальную землю катится волна отчуждения. Если Бог отвернется от России и враг встанет у наших рубежей — помощи ждать будет не от кого.

В его словах сквозила легкая театральность. Семен Федорович едва не сорвался на станиславское «Не верю!», но вовремя сдержался. Кем бы ни был этот человек до прихода в пустынь, сейчас это не имело значения. Под рясой скрывался тонкий психолог. Впрочем, Щукин тут же поймал себя на мысли, что любой священник — это своего рода психотерапевт, врачующий души. Может, и в нем игумен разглядел нечто светлое?

Настоятель улыбнулся и внезапно сменил тон:

— Грех можно искупить и делом. Меня пытались убедить, что вы — агент ОГПУ, подосланный выведать тайну монастырских сокровищ. Но это клевета. В том, что вы человек военный, я не сомневаюсь, но в вас нет той ненависти, что горит в глазах чекистов или милиционеров. В вашем взгляде я вижу лишь тоску.

Он подошел к окну, наблюдая за работающими во дворе монахами. Затем обернулся и, прищурившись, добавил:

— У меня есть к вам предложение. Через неделю милиция, скорее всего, попытается захватить обитель. В Рыбинске уже готовятся к изъятию ценностей, чтобы окончательно подорвать устои церкви.

Он тяжело вздохнул и опустился на стул. Несколько минут игумен сидел, закрыв лицо руками, а затем продолжил:

— Ценности для них — это лишь золото: кресты да подсвечники. Пять лет назад монастырь уже разоряли, пока мы здесь не обосновались. Я предлагаю вам возглавить оборону. Сам бы взялся, да опыта не хватит.

— Но… — попытался вставить слово Щукин, но игумен жестом его остановил.

— Крови не будет. Обойдемся горячим маслом — будем лить его перед нападающими, не подпуская к стенам. Наша цель — выиграть время и укрыть святыни в подземельях. Я понимаю, что монастырь обречен, но от неизбежного не уйдешь. Вы готовы нам помочь?

— Я согласен. Но прежде мне нужно навестить родные места, — ответил Семен Федорович. — Чувствую, эта осада станет для меня последней.

Игумен на мгновение задумался.

— Хорошо. Ступайте. Дня вам хватит?

— Вполне.

Щукина поразило, как легко его приняли за своего. А ведь он лишь пролистал пару исторических книг перед отправкой. Повезло, что не приняли за чекиста. Игумен, конечно, лукавил насчет походки: Суворовское училище вряд ли оставило такой неизгладимый след. Сейчас Семена Федоровича беспокоило лишь одно — не приставят ли к нему «хвост» по дороге в Мологу.

До вечера он бродил по монастырскому подворью и тихим переходам, разглядывая окрестности сквозь узкие окна-бойницы. Молодой послушник неотступно следовал за ним, вполголоса поясняя назначение построек.

Восточная сторона обители выходила к реке Мологе, от которой монастырь отделяло поле, поросшее мелким кустарником. С западной стороны темнел лес, отделенный пашней с колосящимся овсом. На северной же… впрочем, там смотреть было не на что.

— Вон те руины, — пояснил монашек, — бывшие гостиницы для паломников и школа. Кирпич забрали на усиление стен, — тут же добавил он, словно оправдываясь, — это всё белогвардейцы. Они хотели превратить обитель в настоящую крепость.

Щукин понимающе кивнул. В приличном состоянии сохранились лишь баня, амбар, конный двор да кузница. В саду иноки неспешно собирали урожай.

Когда прогулка наскучила, Семен Федорович попросил спутника оставить его. Как только послушник удалился, Щукин отправился на поиски подземного хода. Его поразила беспечность инока. Путешественник во времени и представить не мог, что так быстро завоюет доверие людей в это суровое и подозрительное время.

Тайный лаз он обнаружил в сумерках. Массивная, подгнившая от сырости дубовая дверь пряталась в одном из подвалов восточной стены. Монахи даже не помышляли об охране этого места. Воспользовавшись этим, Щукин потянул дверь на себя.

Из темноты пахнуло затхлостью, мышами и плесенью. Где-то в глубине мерно капала вода, разбиваясь о булыжный пол.

— Мерзость, — поморщился Семен Федорович. — И как они собираются прятать здесь сокровища? Тут всё за месяц сгниет, особенно книги.

Щукин утрировал, но лишь отчасти. Как бывший вор, он понимал: в такой влажности иконы быстро придут в негодность. Он дошел до самого выхода, приметил ориентиры на случай, если придется пробираться сюда снаружи, и лишь затем вернулся в лабиринт.

Выходя наружу, Семен Федорович громко чихнул. Вытер нос платком и воровато огляделся, проверяя, не следит ли кто за его перемещениями. Убедившись, что двор пуст, он поспешил к себе в келью.

Второй день в прошлом.

Поутру Щукин разыскал Тимофеевича. Крестьянин возился с телегой, запрягая лошадёнку. Заметив попутчика, мужичок приветливо улыбнулся.

— Не могли бы вы меня, Егор Тимофеевич, в Мологу отвезти?

— В Мологу?

— Ну да, в Мологу, — подтвердил путешественник.

— Э, да вам повезло, Семён Фёдорович. Настоятель как раз просил меня съездить туда по делам. Надолго ли планируете?

— На день.

— А как же обратно? Я ведь скоро не ворочусь, у самого дел невпроворот.

— Да как-нибудь доберусь. Или ты считаешь, Егор Тимофеевич, что, кроме тебя, в сторону Рыбинска никто больше не ездит? — сострил Семён Фёдорович.

— Могут и не ехать, — философски заметил крестьянин.

— Ну, тогда пешком пройдусь. Прогулки для здоровья полезны.

— Так ведь далековато…

— Ничего, время терпит.

Крестьянин заулыбался:

— Ну, тогда забирайтесь в телегу.

Пока Щукин устраивался поудобнее, один из монахов отворил ворота. Тимофеевич занял своё место и, хлестнув лошадку, скомандовал:

— Ну, поехали!

Телега скрипнула и выехала за монастырские ворота.

Не доезжая совсем немного до Мологи, Семён Фёдорович попросил остановиться.

— Дальше я сам, пешочком.

Крестьянин понимающе кивнул. Давно в этих краях «Костомаров» не бывал — вот и решил пройтись, вспомнить родные места.

Семён Фёдорович сошёл на обочину и проводил взглядом телегу. Затем неспешно побрёл к городу. Остановился он, лишь когда увидел придорожный валун. Подошёл, коснулся его рукой и ощутил холод камня. «Удивительно, — подумал Щукин, — в будущем этот валун окажется на дне водохранилища». Он набросил куртку на камень и присел. Достал из кармана рубашки сигареты. Если бы не желание закурить, он бы так и ехал в телеге, но пришлось пожертвовать комфортом: современные фильтры вызвали бы у Тимофеевича лишние вопросы, а переходить на махорку или папиросы не хотелось. Щукин мысленно поблагодарил зятя за то, что тот заставил его вызубрить старую карту города, адреса и фамилии всех именитых горожан. Геннадий Заварзин опасался: назови тесть не ту улицу — и миссия провалена. Могли растерзать и монахи как шпиона ОГПУ, и чекисты как бывшего белого офицера. Зато теперь Семён Фёдорович мог даже во сне ответить на любой вопрос о Мологе.

Всю эту информацию Заварзин по крупицам собрал в архивах.

Обычный провинциальный городок, каких в начале двадцатого века в России было множество. Это уже позже, после Великой Отечественной войны, стараниями Никиты Хрущева и последующих генсеков такие города начали постепенно исчезать. Хотели как лучше, а получилось как всегда.

— Одно-двухэтажная Россия, — прошептал Щукин, разглядывая дома, мимо которых лежал его путь.

Он на несколько минут задержался у особняка, некогда принадлежавшего графу. Теперь здесь располагалось общежитие. Возле крыльца суетилась босоногая детвора. Сразу и не разберешь, во что они играют: то ли в салки, то ли в казаков-разбойников.

Постоял, посмотрел и двинулся дальше.

Бывший купеческий дом, банк, маленькая часовенка, а чуть поодаль — здание горсовета. Дальше потянулись избы обывателей: одноэтажные и двухэтажные, с резными ставнями и крепкими заборами. Через дорогу виднелся женский Афанасьевский монастырь.

Пару раз свернув, Семен Федорович оказался у пожарной части. Здание выделялось каланчой, возвышавшейся над городской застройкой. Щукин присел на лавочку у одной из изб. Возле старенького грузовика, невесть как уцелевшего с дореволюционных времен, копошились огнеборцы. Двое наполняли водой из колодца установленную в кузове бочку. Один из служивых проверял инвентарь: топоры да багры. Среди суеты важно замер упитанный брандмейстер. Покуривая самокрутку, он время от времени лениво покрикивал на подчиненных.

Миновав несколько кварталов, Щукин приметил отделение милиции. Двухэтажный купеческий особняк был обнесен металлическим забором. У чугунных ворот дежурили двое милиционеров в новых, но помятых гимнастерках.

Белая армия, чёрный барон

Снова готовят нам царский трон,

Но от тайги до британских морей

Красная Армия всех сильней.1

Донеслось до Семена Федоровича. Он замер, прислушиваясь. По дороге в сторону бани, помахивая тазиками, строем маршировали красноармейцы.

«Интересно, — подумал Щукин, — Геннадий ведь ни разу не упоминал, откуда родом его прадед. Монах говорил, что из Рыбинска ждут части ОГПУ, но это еще ничего не значит. Могли ведь и местных чекистов привлечь для усиления».

Он проводил взглядом служивых, и только когда затихло:

Так пусть же Красная

Сжимает властно

Свой штык мозолистой рукой,

И все должны мы

Неудержимо

Идти в последний смертный бой!

Продолжил прогулку.

Миновал жилые кварталы, парк и вышел к мосту. На том берегу виднелись такие же домишки и вторая пожарная часть. В лучах солнца сияли купола храма, где местный батюшка когда-то отпевал прихожан, невзирая на их чины и взгляды. Там, на том свете, все равны — и православный, и коммунист. Да только теперь работы у священника поубавилось: в новой России обряды считались пережитком прошлого, а сам он попал в немилость.

Семен Федорович долго смотрел на заречную часть города, но идти туда не решился. Свернув в парк, он до вечера бродил среди деревьев, посаженных каким-то меценатом еще в позапрошлом веке.

В шестом часу ему наконец улыбнулась удача. У частного дома на улице Ленина стоял «Руссо-Балт» дореволюционной сборки, неосторожно оставленный владельцем. Стараясь не привлекать внимания редких прохожих, Щукин осмотрел машину. В кузове обнаружились две канистры с бензином, лопата и топор. Невероятное везение.

Он запрыгнул в фаэтон и завел мотор. На удивление, шум двигателя не привлек внимания соседей.

— Ну что ж, видно, судьба, — пробормотал Семен.

Выждав минуту, он медленно поехал прочь из города. Управлять старым авто оказалось непросто: руль шел туго, а ветер так и норовил сорвать фуражку. В конце концов Щукин снял её и положил на соседнее сиденье.

Изрядно намучившись, он добрался до тайного выхода из обители. Нашел быстро: помогли приметы — одинокая береза и глубокий овраг. Спрятав машину, Семен Федорович направился к монастырским воротам. Знакомый монах молча отпер дверь и впустил его внутрь.

Третий день в прошлом.

На следующее утро путешественник занялся подготовкой обороны. Еще раз осмотрев помещения монастыря, превращенные в настоящие бастионы, он изучил окрестности и выбрал место для тайника: Пошехонский район подходил для этой цели идеально. Путь предстоял неблизкий, зато эти земли не попадали в зону будущего затопления.

Самым неожиданным для Семена Федоровича (хотя зять и упоминал о наличии у монахов ружей) оказался арсенал, спрятанный в небольшом кирпичном домике. Тот примостился в глухом углу обители, куда иноки почти не заглядывали. Как пояснил отец Гермоген, когда-то здесь жили иконописцы, но с началом Смуты они покинули монастырь.

— Сейчас, небось, греховные картинки малюют, — проворчал монах, — ну да Бог им судья.

«А ведь оружие, как и подземный ход, не охраняется, — отметил про себя Щукин. — Либо монахи так беспечны, либо им действительно всё равно».

Тем временем отец Гермоген извлек из глубокого кармана рясы связку ключей. Несколько минут он перебирал их, пока не нашел массивный ключ. Вставил его в амбарный замок, провернул и с натужным скрипом отворил дверь, пропуская гостя внутрь.

Семен Федорович едва не вскрикнул от изумления. В сыром воздухе, пропитанном тяжелым смрадом, было по-зимнему холодно, несмотря на летний зной. Но поразила его не стужа, а само вооружение: два пулемета «Максим» и десяток винтовок, аккуратно выстроенных вдоль стены. Посреди комнаты стояли три ящика с гранатами. И всё это, в отличие от ржавого замка, было щедро смазано маслом. Кто ухаживал за оружием, оставалось загадкой. Возможно, сами монахи, хотя Щукин в этом сомневался.

Он подошел к одной из винтовок и привычным движением передернул затвор.

— Патроны? — коротко бросил он.

— В ящиках, — отозвался монах, указывая на три металлических короба, которые Щукин поначалу не заметил.

Семен Федорович вскрыл один из них: внутри лежали ровные ряды промасленных патронов. В двух других оказались пулеметные ленты.

— Этого надолго не хватит, — резюмировал он, закрывая крышку, — дня на два-три активного боя. Нужно учитывать интенсивность атак…

— Нам этого будет достаточно, — внезапно раздался в дверях голос настоятеля. — Нужно лишь выиграть время, чтобы укрыть сокровища.

Опираясь на резной посох с крестом, старец пристально смотрел на Щукина. От этого взгляда у Семена Федоровича по коже пробежал мороз.

— Увы, монастырь обречен, — вздохнул священнослужитель. — Против иноземного захватчика мы бы выстояли. Но здесь — свой народ. А против народа не пойдешь. Заблудшие чада…

Монах истово перекрестился.

— Что верно, то верно, — согласился Щукин. — Что ж, придется раздать оружие братии. Надеюсь, они умеют им пользоваться?

— Увы, нет. Мы люди мирные, проводим дни в молитвах.

В словах настоятеля Щукину почудилась фальшь. Монахи, может, и были профанами в военном деле, но сам старец держался как кадровый офицер.

— Придется учить, — вздохнул Щукин, хотя сам стрелял разве что из пневматики в тире.

Они вышли наружу, и Гермоген запер дверь.

— Я соберу иноков на площади, — поклонился он настоятелю.

— Хорошо. Ступай.

Отец Гермоген, приподняв полы рясы, почти бегом скрылся за углом.

— Ну и как вам Молога, Семен Федорович? — спросил батюшка, когда они остались одни.

— Город как город, — пожал плечами Щукин. — Я его почти не помню, мал был. Свой дом и то едва отыскал.

— Это не вы были малы, сын мой, — мягко перебил его священник, — это город изменился после революции. Увы, не в лучшую сторону. Исчез купеческий дух, улицы заполнила голытьба. Не подумайте, я не питаю вражды к рабочим или крестьянам. Но та рвань, что примкнула к пролетариату — иначе и не скажешь, — не заслуживает уважения. Это люмпены и тунеядцы, для которых нет ничего святого.

Настоятель поклонился и вышел, оставив Щукина в одиночестве.

Ближе к обедне отец Михаил собрал братию на площади перед главным собором. Их набралось чуть меньше сотни — суровое воинство в черных рясах. Иноки оживленно спорили, но разом смолкли, когда двое монахов в сопровождении игумена и нового обитателя пустоши выкатили груженную оружием телегу.

— Братья! — зычно воззвал игумен. — Настали тяжкие времена. Не думал я, что нам доведется взять в руки сталь. Но, увы! Советская власть посягает на наши святыни. Не отдадим их! Разбирайте оружие и молитесь Господу. Да пребудет с нами Его милость.

Семен Федорович откинул рогожу, скрывавшую винтовки. Монахи робко подходили, крестились и принимали холодный вороненый металл. Отойдя в сторону, они молча разглядывали оружие: кто с опаской, а кто и с затаенным азартом, припоминая навыки былой, домонастырской жизни.

— Гляжу, монахи у вас не из робкого десятка, — негромко заметил Щукин, обращаясь к отцу Гермогену.

— Неудивительно. Среди них немало бывших офицеров и дворян, оставивших свет ради тихой обители. А иные, подобно вам, пришли замаливать грехи после долгих лет службы.

Пулеметы достались двум совсем молодым инокам. Семен Федорович невольно досадовал: придется наставлять их, а он и сам в этом деле не великий мастер.

«А это щечки», — всплыло в памяти Щукина наставление Петьки из старого фильма.

Оставалось уповать на то, что иноки разберутся сами. Ведь кто-то же содержал этот арсенал в идеальном порядке? Быть может, как раз эти двое.

Когда винтовки и пулеметы были розданы, Щукин распределил людей по точкам. Пулеметчиков определил на башни у главных ворот, остальным указал позиции в монастырских строениях. Убедившись, что каждый уяснил свою задачу, он отпустил их на трапезу.

Лишь к вечеру Семен Федорович спохватился: за весь день у ворот не было видно ни одного нищего. Словно сквозь землю провалились.

Проведя еще час в беседе с настоятелем, Щукин под предлогом усталости удалился в келью, где забылся коротким тревожным сном.

Среди ночи он поднялся и осторожно пробрался к тайному лазу. Стараясь не шуметь, прошел туннелем к машине. Не включая фар, доехал до деревянного моста через Мологу. Лишь на другом берегу он зажег огни.

«Здесь в будущем будет знатная рыбалка», — мелькнула мысль, когда он миновал поля и углубился в перелесок.

Он искал древние ловчие ямы — их использование позволило бы обустроить землянку вдвое быстрее.

Семен Федорович совершил скачок в завтрашний день, чтобы осмотреть место. Следы его будущих трудов уже были налицо: у края старой ямы лежали аккуратно ошкуренные бревна.

— Теперь осталось это исполнить, — прошептал он и вернулся в прошлое.

Повесив на сук фонарь, Щукин принялся за работу. Достал из машины топор и лопату, перетащил инструмент к будущей стоянке.

Всю ночь при свете костра он валил лес и кряжевал бревна. Лишь за час до рассвета Семен Федорович вернулся под своды монастыря.

Четвертый день в прошлом.

На четвертый день утром до монастыря дошли слухи, что в Мологе у одного из высокопоставленных чинов угнали автомобиль. Тот оставил его под окнами дома, где тайно встречался с любовницей. Позже он слышал шум мотора, но не придал этому значения, решив, что шофер отгоняет машину в гараж. Как сообщил привезший новость Егор Тимофеевич, в багажнике лежали лопата и топор. На вопрос Щукина, зачем они понадобились важной персоне, крестьянин пояснил: