Слёзы чёрной вдовы
Кошкин согласился, что, если соединить эти три точки: пулю, врезавшуюся в древесину, труп Раскатова и место, где стоит Девятов, то выйдет ровная линия. Стреляли и впрямь оттуда.
– А граф стоял у стеллажа, то бишь книгу выбирал, получается, – продолжал рассуждать Девятов. – Тело, судя по крови на полу и расположению трупных пятен, вроде не двигали: как упал он на спину, задев вот эти стулья, так его и оставили.
Кошкин снова согласился: крови вокруг тела было много. В нее неоднократно наступали, пачкая пол и разнося следы на ботинках – или хозяева дома, или сам убийца. Но тело, скорее всего и впрямь не двигали. Ни задранной одежды у покойного графа, ни других следов волочения.
Однако кое-что все же обратило на себя внимание Кошкина. На груди графа, совсем рядом с раной, под шелковой тканью его халата с восточными узорами четко выделялся прямоугольник. Будто что-то лежало во внутреннем кармане. Не раздумывая, Кошкин отодвинул полу халата и осторожно, двумя пальцами, потянул свернутый пополам бумажный лист, что лежал там.
– Письмо? Как это я умудрился просмотреть… – мигом подскочил и встал за его плечом Девятов. Но тут же разочарованно протянул: – На французском…
Языка он не знал, но все равно попытался перевести вслух:
– «Мой любимый Поль…»
– «Мой дорогой Поль»! – поправил Кошкин. – Написано «Mon cher Paul». К любимому бы обратились скорее «Mon bien-aime Paul».
– Вот оно что… – разочарованно хмыкнул Девятов. – Это что же значит, когда третьего дня мне моя Машенька сказала «Mon cher Michel», то не имела в виду ничего такого? Вот те раз! А целовала-то как горячо! И верь после этого женщинам, Степан Егорыч…
– Сочувствую… – не очень-то искренне согласился Кошкин. А сам бегло читал письмо дальше: – Это определенно дама пишет. Просит его немедля приехать в Горки для неотложного разговора. Говорит, это вопрос жизни и смерти. Дает точный адрес и рассказывает, как добраться… подписи нет. Конверт бы найти.
Это был лист плотной и гладкой дорогой бумаги, аккуратно оторванный как будто из дамского дневника. Что примечательно, кем сия дама приходится убитому графу, из письма было непонятно.
– Может, это сама Раскатова писала? – предположил Девятов. – Вот только она отрицала, что вызывала мужа.
– Если отрицала, то первым бы делом забрала письмо. Времени для этого у нее было достаточно.
– Может, она не знала, что граф его в кармане носит?
– На дуру она не похожа: не знала б точно, так проверила бы.
Кошкин вспомнил холодный, изучающий взгляд Раскатовой, коим наградила она его при встрече, и отчего-то подумал, что, если графа и правда убила его супруга, то доказать это едва ли получится. Потому что уж кто-кто, а она точно устроила бы все так, что комар носа не подточит.
Вот только это было не рядовое расследование убийства: Кошкин явился сюда по личной просьбе графа Шувалова, человека, которому он был обязан всем. Потому убийцу следовало найти, даже если это невозможно.
– Тоже возьми в лабораторию и узнай все, что сможешь, – Кошкин отдал листок Девятову. – Сколько уже тело здесь лежит?
– Так… – охотно отозвался Девятов, – ежели убили его ровно в полночь, получается… десять с половиной часов.
Кошкин уже хотел, было, принять сказанное на веру, но сообразил – что-то тут не так. И настороженно повернулся к Девятову:
– Откуда такая точность – про полночь?
Лицо Девятова сделалось хитрым:
– Так часы остановились. Все знают, что когда в доме кто-то умирает – часы и останавливаются.
Проследив за взглядом Девятова, Кошкин действительно увидел большие напольные часы слева от входной двери. Стрелки их замерли на пяти минутах первого. Часы стояли.
Кошкин еще раз повернулся к помощнику, оценил взглядом, не шутит ли он, и устало заключил:
– Девятов, ты – идиот.
Тот обиделся:
– Степан Егорыч, ты, конечно, начальник, но обзываться-то зачем?
– Я не обзываюсь, Девятов, я озвучиваю факт.
Кошкин подошел ближе к часам и внимательно осмотрел: шальная пуля точно в них не попадала, чтобы судить, остановились ли они именно в момент смерти Раскатова, или стоят так уже неделю.
– А во сколько нашли тело?
– Вдова говорит, что без четверти час ночи, – Девятов, судя по всему, уже забыл обиду и увлеченно высматривал что-то на полу с лупой.
– Надо бы поинтересоваться у нее, работают ли вообще эти ходики… – отметил для себя Кошкин. – Что ты ищешь там, на полу? – он подошел ближе.
– Да вот, – отозвался Девятов, – ты на меня идиотом ругаешься, а я кое-что нашел… графа-то у стеллажа застрелили, а мазки крови почему-то дорожкой тянутся через всю залу от самых дверей.
Кошкин, насторожившись, тоже взял лупу и сам начал изучать паркет. Насчет «дорожки» Девятов, правда, погорячился: бурые мазки – будто по полу что-то тащили – действительно можно было отыскать на паркете, но располагались они несколько хаотично и были хорошенько растоптаны. Что любопытно – к телу графа они не вели, едва ли это его кровь. В основном следы были уже смазаны, но кое-где, особенно у дверей это были вполне различимые обильные пятна.
– Занятно… – согласился Кошкин. – Это точно кровь?
– Соскобы взял, в лаборатории скажу точно. Может, конечно, и соус помидорный, кто его знает… Мое мнение такое, Степан Егорыч, что убийца и сам был ранен. Причем, скорее, первым выстрелил даже Его Сиятельство граф – пока будущий еще убийца стоял вот здесь, на пороге.
– Зачем же убийца потом по всей библиотеке ходил и лил кровь? – поинтересовался Кошкин. С лупой в руках он глядел, куда ведет «дорожка» следов. – Мазки ведь даже у стола есть и возле окна…
– Может, искал что-то в столе? – предположил Девятов. – Ценные бумаги, завещание… Это мы с тобой в ящиках только цидульки служебные храним – век бы их не видеть – а они, аристократы, наверняка там что-нибудь ценное прячут.
Кошкин, слушая его, как раз осматривал полки в столе, но вовсе ничего не нашел, кроме карандашей, чернильного набора и чистой бумаги. А потом его вниманием завладело окно с остекленной дверью на террасу. Двери он прежде не видел.
– Я тоже сначала подумал, что убийца вошел и вышел через эту дверь, но потом… – догадался о ходе его мыслей Девятов. Приблизился и откинул занавеску: – Заперто, видишь? Изнутри. Не мог убийца уйти через террасу.
– Еще как мог, – возразил Кошкин и откинул засов, – спокойно вышел, а дверь потом уже кто-то запер. Нарочно или случайно. Сейчас август, духота стоит всю ночь – с чего бы им эту дверь запертой держать?
– Логично, – подумав, признал Девятов.
– И, ежели убийца знал об этой двери, то, выходит, он часто бывал в доме…
А еще через мгновение, когда присел на корточки, Кошкин обнаружил и доказательство своей теории: со стороны улицы на белом крашеном порожке дверного проема красовался небольшой бурый мазок.
– Это что? Дай-ка сюда лупу…
Направив же увеличительное стекло на мазок, Кошкин вдруг разглядел возле него две синие шерстяные нитки, зацепившиеся за неровности древесины.
– Похоже, что это нам презент от нашего убивца, – хмыкнул Девятов, воодушевляясь. Он тотчас полез за несессером с принадлежностями и сделал немудреный вывод: – Никак в синее он был одет. Навроде моего.
Кошкин, не дожидаясь, пока помощник упакует нитки, переступил порог и оказался на террасе. На деревянных ступенях, ведущих в сад, он увидел еще одно пятно – смазанное и едва заметное, но не оставляющее теперь сомнений, что убийца вышел именно через террасу.
Ступал Кошкин крайне осторожно, стараясь не примять траву, но торопился пересечь сад, потому как уже углядел, что заканчивается он низким беленым заборчиком – с калиткой, укрытой в смородиновых кустах.
Сад за дачей Раскатовых был небольшим, шагов тридцать в ширину, но зеленым и ароматным. Стелились аккуратные грядки, перемежаясь с плодовыми деревьями, а в траве четко выделялась тропинка, ведущая как раз к калитке. К интересу Кошкина та была не только не заперта, но и широко распахнутой, словно покидал кто-то сад Раскатовых в большой спешке.
Однако на этом успехи в расследовании и закончились, поскольку калитка выходила на широкую песчаную тропку, тянущуюся вдоль всего беленого забора. После тропка соединялась с главной дорогой в Горках и терялась где-то вдалеке, среди залитых солнцем сосен.
Отсюда убийца мог уйти в любом направлении. Мог сесть в экипаж, уехать в Петербург, и найти его, кажется, вовсе не представляется возможным…
– Здесь всего две семьи, кроме Раскатовых, живет, – пытаясь подбодрить, сказал за спиной Девятов. – За пару дней управимся и всех допросим. Одни соседи – Гриневские, хозяева Горок; а вторые – семейство Николая Рейнера.
И тотчас, должно быть увидев в глазах Кошкина замешательство, поспешил добавить:
– Рейнер это знаменитый художник. Что – не слышал про Рейнера? Ты бы хоть в Художественную академию сходил на выставку или еще куда, а то стыдоба…
– Да слышал я про Рейнера, слышал… и картины его видал, – довольно натурально заверил Кошкин.
Картину он, правда, видел всего одну – это была репродукция в каком-то журнале, изображающая мрачный сосновый бурелом. Но картина точно была подписана Рейнером. Кошкин листал тот журнал в гостиной купца, коего следовало допросить, как свидетеля.
Кошкин очень болезненно реагировал всякий раз, когда обнаруживал пробелы в собственном образовании. Потому тотчас решил для себя в ближайшее время посетить художественную галерею и побольше разузнать про этого Рейнера.
И образование его, и неказистое происхождение вечно были поводом чувствовать себя неловко, если уж говорить прямо. Особенно теперь, когда волею Его сиятельства графа Шувалова он занял кабинет в Департаменте полиции на Набережной Фонтанки, 16, в Петербурге. В здании этом, обители центрального органа имперской полиции, в коридорах да на лестницах то и дело приходилось сталкиваться с лицами недосягаемо высокими, вхожими в Зимний, а то бывшими в близком знакомстве с самим Государем императором да не уступавшим тому в родовитости…
Родители же Степана Егоровича были самыми обыкновенными мещанами из города Пскова. Матушка, Арина Алексеевна, по молодости служила актрисой в городском театре, а как вышла замуж, то села дома – шила костюмы да мастерила реквизит для исполнителей того же театра. Накладных бород, париков да всего такого прочего в доме Кошкиных всегда было довольно, и юный тогда еще Степан исподволь научился всем пользоваться – когда шутки ради, а когда и для дела…
Отец же, Егорий Яковлевич, уволившись из армии в чине унтер-офицера, вернулся в родной свой Псков, женился, покорив сердце красавицы-актрисы, а после так и служил в городской полиции околоточным надзирателем.
Сын вознамерился идти по его стопам, да только карьерных амбиций с малых лет имел поболе. Как, впрочем, и возможностей. Хотя окончил всего-то церковно-приходскую школу, потому как семья никогда богатой не была и денег для обучения в городском училище попросту не имела. Но учился Кошкин всегда много и охотно. И рано понял, что его единственный шанс выбиться в люди – это сделать военную карьеру. Еще в юности, как сыну унтер-офицера, ему позволено было сдать экзамен на вольноопределяющегося. Сдал с блеском и поступил в армию на льготных условиях – с тем умыслом, чтобы после иметь возможность попасть в юнкерское училище. Удалось. А с одобрения да с поддержкой Его сиятельства графа Шувалова5, он поступил не куда-то, а в Санкт-Петербург. Окончил училище по первому разряду и получил свой первый офицерский чин, столь вожделенный. А совсем недавно и выслужил личное дворянство.
И пусть Степан Егорович в карьере своей пошел дальше, намного дальше, нежели отец, и знаний за последние десять лет приобрел множество, самого разного толка, включая хотя бы вполне сносное понимание да разговор на французском – в душе, кажется, так и остался неуверенным, что достоен этого всего.
Оттого и упирался в профессии изо всех своих сил. Знал точно: чтобы принимали его в расчет хоть сколько-нибудь, он должен быть лучшим, необходимым, незаменимым.
* * *
Молча согласившись, что они с Девятовым и правда сумеют опросить всех немногочисленных дачников за пару дней, Кошкин все же оторвал взгляд от песчаной тропки, по которой мог убраться предполагаемый убийца, и огляделся… а после, поддавшись необъяснимому для себя порыву, вдруг резко сорвался с места и бросился поперек тропы.
Там, на другой обочине дорожки, снова были зеленые кусты и трава по пояс, а пробравшись сквозь них, Кошкин вдруг оказался на берегу озера – прозрачного, гладкого как стекло и завораживающе спокойного. Но даже не озеро более всего захватило внимание Кошкина, а аккуратный белокаменный дом, что стоял на другом его берегу. От дома того тянулся причал, к которому была привязана лодка, застывшая в тихой воде.
Глава 5
– Это дом художника, Степан Егорыч, точно тебе говорю, – озвучил свои догадки Девятов. – Вот если б я был художником, то именно такую дачку бы и прикупил. И женился б на Раскатовой… – он помолчал, словно что-то решая для себя, а после твердо добавил: – Да!
– Губу закатай, – коварно вторгся в его мечты Кошкин.
Сам он не брался утверждать, что дача на том берегу озера принадлежит именно Рейнеру. Его куда больше интересовало, сколько понадобится времени, чтобы на лодке, что привязана к причалу, добраться до дачи Раскатовой? Едва ли больше четверти часа.
Девятов еще мечтал вслух о том, что бы он сделал, если бы был знаменитым художником – уж точно не писал картины. Но Кошкин вовсе перестал его слушать, потому как увидел, что к берегу, где они стояли, решительно направляется тоненькая светловолосая девушка, одетая в черное – по всему видно, что барышня.
– Помолчи! – тотчас оборвал он Девятова и начал отклеивать бороду, пока девушка не подошла достаточно близко.
А направлялась она определенно к ним.
– Добрый день, господа, вы ведь из полиции?
Она пыталась держаться с достоинством, но голосок неуверенно дрожал, а глаза метались, не зная на ком из двух сыщиков остановиться.
– Виноваты, сударыня, – помог ей Девятов, делая шаг вперед. Он галантно поклонился и представился, улыбаясь при этом столь располагающе, что девушка просто не могла не изобразить улыбку в ответ.
Оба сыщик были выходцами из мещанского сословия, хоть сколько-нибудь знатных родственников не имели, но Кошкина всегда поражало, с какой легкостью и невесть откуда взявшейся светскостью его помощник обращается с аристократами. Особенно с дамами. Сам Кошкин так не умел – его доля это отчеты, документы, скучное сопоставление фактов. С допросами равных себе он еще справлялся – даже неплохо справлялся, чего уж там – но когда приходилось общаться с господами… все мысли Кошкина были только о том, достаточно ли начищены его ботинки, и хорошо ли отутюжены брюки…
Кошкин чуть приободрился, лишь когда девушка улыбнулась и ему:
– Я Надежда Шелихова… – совсем неуверенно продолжила она, – меня не учили представляться самой, простите… я сестра графини Раскатовой, хозяйки дома.
– Надежда Дмитриевна, стало быть? – Девятов приблизился к ней еще на шаг и с легким поклоном предложил сесть на стоящую подле скамейку, – весьма рад знакомству. Мы со Степаном Егоровичем можем вам чем-то помочь?
– Скорее это я могу вам помочь, – неожиданно заявила девица. – Я знаю, зачем Павел Владимирович приехал в Горки.
Голос ее по-прежнему был несмелым, но теперь в нем проскользнули какие-то отчаянные нотки. Словно девушки приняла решение и намеревалась во что бы то ни стало выполнить задуманное.
Кошкин же с Девятовым, заинтригованные поворотом дела, молча ждали продолжения.
– И зачем же? – не дождавшись, хмуро спросил Кошкин.
Барышня поджала губы, набрала побольше воздуха в грудь и выпалила:
– Я сама написала графу и попросила приехать. Я хотела помирить его со Светланой, у них не очень хорошие отношения, и я подумала, что, если он приедет, и они поговорят, то непременно помирятся. Я же знаю, что они все еще любят друг друга…
Все это барышня произнесла на одном дыхании, почти скороговоркой и опустив в землю глаза.
– Вы так хорошо знали графа Раскатова, чтобы судить о его чувствах? – настороженно уточнил Кошкин.
– Нет. По-правде сказать, я его почти совсем не знала… мы виделись лишь пару раз, когда меня отпускали на каникулы из Смольного…
– Так вы окончили Смольный институт благородных девиц? – уточнил Кошкин, насторожившись еще больше.
– Да! То есть, не совсем… – глаза барышни снова забегали, – вам не понять… это ужасное место. Семь лет, что я там провела, показались мне вечностью, адом. Меня отдали туда после смерти нашего со Светланой батюшки, и каждый раз, когда мне удавалось увидеть сестру, я умоляла ее забрать меня. Но она никогда этого не понимала: удивлялась, что я так и не обзавелась подругами, и утверждала, что Смольный это чудесное место. Нет, я не осуждаю Светлану: она была замужем за прекрасным человеком, что ей до меня… Словом, она забрала меня лишь прошлой осенью, перед бальным сезоном, потому как выезжать одной ей, видимо, стало скучно.
Кошкин слушал девушку, глядя исподлобья. Глаза ее то и дело наполнялись слезами, а губы принимались дрожать: кажется, в этом Смольном ей и правда пришлось несладко. Кошкин слышал кое-что о порядках в этом заведении, которые вполне можно было бы сравнить с казарменными, но, право, не думал, что все так серьезно.
Вероятно, он должен был пожалеть девушку и осудить ее жестокосердную сестру, но отчего-то с каждой оброненной ею слезинкой, Кошкина все больше и больше охватывало недоверие к этой недоучившейся смолянке.
– Надежда Дмитриевна, – опережая Девятова, он решился говорить с нею сам, – расскажите все, что случилось с момента приезда графа Раскатова. Рассказывайте подробно – ничего не упустите.
Девушка кивнула, оправляясь от своих слез, и начала вспоминать. Было видно, что к своей миссии она отнеслась со всей ответственностью:
– Письмо я написала дня три назад и отчего-то думала, что Павел Владимирович приедет тотчас. В крайнем случае, на следующий день. Я в его имении никогда не бывала, но Светлана рассказывала, что оттуда до Горок сотня верст, не больше. А его все не было и не было… я уже подумала, что он не получил моего письма или проигнорировал просьбу – но вчера, около шести часов пополудни, он вдруг приехал. Светлане я так и не сказала о письме, все не могу решиться. Ведь выходит, что в смерти Павла Владимировича есть и моя вина… – глаза ее вновь заблестели от слез. Но она тотчас подняла взгляд – неожиданно решительный – на Кошкина: – Поэтому я сделаю все, чтобы помочь вам.
Услужливый Девятов поспешил ее утешить, а Кошкин, не очень-то доверяя слезам, продолжил допрос:
– Вы уверены, что никакие другие дела графа здесь не ждали?
– Уверена, – изумилась вопросу девушка, – какие у Павла Владимировича могут быть здесь дела? Он ведь никогда не бывал в Горках раньше и никого здесь не знает.
– Вы успели изложить графу вашу идею помирить его со Светланой Дмитриевной?
– Да… – девушка снова отвела глаза в беспокойстве. – Но Павел Владимирович, мне показалось, отнесся к моим словам не очень серьезно.
«Еще бы!» – хмыкнул про себя Кошкин.
Он не знал точно, что за размолвка имела место между супругами, но, по-видимому, значительная, если граф даже никогда не бывал на этой даче. И, раз все-таки приехал, вероятно ожидал услышать более вескую причину для своего беспокойства. У графа Раскатова была поразительная выдержка, если он счел просьбу юной родственницы всего лишь несерьезной.
И Кошкин вновь посмотрел на девушку с подозрением: неужели она и правда столь наивна? А та продолжала:
– Поэтому я решила поговорить с графом еще раз, позже … я знала, что он в библиотеке, и ждала, когда дом стихнет, чтобы пойти туда.
– Павел Владимирович находился в библиотеке один?
Девушка пожала плечами:
– Я не знаю… я несколько раз выходила на лестницу и смотрела на дверь библиотеки, пока ждала – там никого не было.
– И как часто вы выходили на лестницу?
– Дважды или трижды за вечер. В последний раз около полуночи, потому что вскоре часы пробили двенадцать. Я в это время была в своей комнате – собиралась с мыслями, чтобы пойти все же и поговорить.
«Значит, часы все-таки работали…» – отметил Кошкин.
– А выстрелов вы не слышали? – Этот вопрос задал Девятов – задал очень настороженно.
– Нет… – покачала головой барышня и, кажется, только сейчас удивилась, что не слышала.
– И ничего даже отдаленно похожего на выстрел? – не отставал Девятов. – Может, вам показалось, что шампанское где-то открыли, или оконная рама захлопнулась?
– Нет… ничего такого не припомню. Говорю же, все было тихо, все спали.
Барышня уже начинала волноваться, и Кошкин перебил Девятова на полуслове, меняя тему:
– Во сколько вы решились спуститься в библиотеку?
– Не знаю точно… около часа ночи или чуть раньше. Я понимала, что это будет очень ответственный разговор, потому долго собиралась с мыслями.
– И что было, когда вы вошли? – Кошкин чуть посуровел голосом и счел нужным добавить: – Помните, что от ваших слов зависит, найдем ли мы убийцу!
– Я понимаю. Когда я вошла, то первым делом увидела кровь на полу и Павла Владимировича… Светлана сидела на полу, вся перепачканная, и трясла его за плечо.
– Зачем? Разве не очевидно было, что он мертв?
– Что значит «зачем»?! – нерешительность в голосе барышни опять сменилась отчаянной смелостью. – Он ведь ее муж! Разумеется, она надеялась его спасти! Что же – она должна была хладнокровно глядеть, как он лежит на полу?!
Кошкин под таким напором неожиданно смешался:
– Я просто хотел уточнить, Надежда Дмитриевна… Ее сиятельство никто ни в чем не обвиняет.
– Разумеется, вы не должны ее обвинять! – Барышня вспыхнула еще больше. – Светлана этого не делала, как вы вообще могли подумать, будто она замешана в убийстве!
Кошкин совсем смешался. Будь на месте этой девицы кто попроще – вор, разбойник, проститутка – он бы давно уже осадил наглеца, но как ему вести себя со знатью, он до сих пор представлял плохо. Но на помощь ему поспешил Девятов:
– У нас работа такая – думать, Надежда Дмитриевна! – любезно, но жестко сказал он. – Мы сюда приехали, чтобы найти убийцу и, разумеется, подозреваем всех. Мы ведь и вас подозреваем, милейшая Надежда Дмитриевна.
Последнее утверждение барышня приняла, кажется, за шутку, потому что губы ее дрогнули в легкой улыбке. И, разумеется, она тотчас оборвала поток обвинений и потупила взгляд:
– Да, я понимаю, что это ваша обязанность… – теперь она несмело подняла глаза персонально на Кошкина и сказала: – Извините, мне просто стало обидно за сестру. Светлана не заслуживает, чтобы о ней так думали.
«Вот как это у него получается? – подивился Кошкин. – Сказал девчонке, что допускает, будто она человека убила, а та ему улыбается смущенно, словно ей комплимент сделали…».
Девятов временами любил рассказывать, что его бабка согрешила в молодости с неким не то графом, не то князем, так что в его венах, мол, течет благородная кровь – именно этим Девятов объяснял свою непринужденность в общении с господами. Девятов и французского толком не знал, изъяснялся часто с косноязычием, да и отутюживанием брюк не особенно утруждал себя. Но это все не мешало господам частенько принимать его за ровню.
Вот и барышня Шелихова к нему явно расположена куда больше и даже пригласила сесть рядом с собою на скамейку. А тот неспешно продолжил расспрашивать:
– Скажите, Надежда Дмитриевна, а револьвера в комнате что же – не было?
Девушка наморщила лоб, вспоминая, но после решительно покачала головой:
– Кажется, нет. Я не припомню…
Собственно, полезного Надежда Дмитриевна больше не сказала – она обо всем говорила приблизительно и то и дело ссылалась, что крайне взволнована была случившимся и почти ничего не помнит. О двери на террасу – была ли та закрыта – она тоже не помнила. В одном девушка была уверена твердо: графиня Раскатова к убийству своего мужа не причастна.
Любопытны были разве что ее рассуждения о соседях:
– Да, там, за озером, дом художника Рейнера, вы совершенно правы, – охотно кивнула она на вопрос Девятова. – Вы и его подозреваете?
– Отчего вы так решили? – изумился Девятов столь искренне, будто лично был знаком с Рейнерами и знал их как милейших людей.
Несколько секунд девушка боролась с собой, не решаясь выносить сор из избы, и все же не поддалась обаянию Девятова:
– Я неверно выразилась, должно быть. Рейнеры почтенные люди и ничем себя не запятнали, – сдержанно говорила барышня, хотя лицо ее подсказывало, что к семейству художника у нее накопилось достаточно обид. Однако сдержанности ее хватило ненадолго: – Разве что они совершенно не умеют воспитывать детей, их ребенок это сущее наказание! Он ворует яблоки у нас в саду, как какой-нибудь уличный мальчишка, и ничуть не уважает взрослых!