Ибо однажды придёт к тебе шуршик… Фэнтези времён плаща и шпаги
«Гимн шулеров», как окрестили песенку завсегдатаи ночного заведения, гремел и ширился, наполняя сердца собравшихся за игровыми столами нешуточным воодушевлением.
Банкуй, со дна взлететь чтоб до высот! И пусть в любви с красоткой не везёт! Зато, опять оставшись без штанов, Ты смог запрыгнуть выше облаков! Без слов! И что, что до звезды не воспарил? Пустяк, что крылья напрочь опалил, Что вновь от бога прилетел пинок! Зато весь мир лежал у твоих ног! Чуток…От посетителей в трактире было душно. И хотя время неумолимо приближалось к полуночи, расходиться никто не собирался, напротив, хлопая дверью всё чаще, клиентура только прибавлялись. Впрочем, хозяина мутного местечка это только радовало, так как выливалось в звонкую монету.
В центре зала за двумя сдвинутыми столами самые отчаянные смачно резались в карты, а любопытствующие, сгрудившись за их спинами, трепали нервишки гаданиями: кто кого нахлобучит и на какие барыши? Собравшихся особенно восхищал мужчина лет тридцати пяти в чёрном кожаном одеянии, что вот уже не одну партию оставался в выигрыше, а такого в «Каракатице» не случалось давненько, если вообще когда-либо имело место быть. Именовали красавчика Халвусом. Чудно́е имя уже не вызывало вопросов, а тем более насмешек, ибо те, кто преуспел в этом ранее, более в трактире не появились. Шептались, конечно, что совпадения не случайны, однако здравомыслящие справедливо заключали: имя может быть сколь угодно странное, лишь бы человек был хороший, времена-де неспокойные, мало ли что могло приключиться с несдержанным на колкости… Длинный язык — причина многих несчастий в жизни! Поговаривают: «Как аукнется, так и откликнется!» — ведь не просто так. «Хороший человек» же за последние сутки неимоверно поднял популярность заведения. На него приходили поглазеть, как на диковину, а это говорило о чужеземце многое! После пиршества на королевском лугу те, кто всё ещё крепко стоял на ногах и жаждал продолжения кутежа, поспешили в злачное местечко, дабы участить пульс, поднять внутренний градус и, конечно же, подразнить азарт!
Допев последнюю строчку, Халвус длинным глотком осушил поставленную перед ним кружку и, подхватив розданные карты, эффектно развернул их веером. Тишина мгновенно нагнула спины собравшихся, и интрига воспарила над столом, заострив лица зрителей.
Лошадь белой масти стояла во дворе трактира, понуро опустив голову, и размышляла о превратностях судьбы, что успели достаточно потрепать её. Перспектива обрести тёплое стойло и крепкую хозяйскую руку затиралась временем, отыскать заботливых ушастых созданий казалось делом безнадёжным, конца же напастям, свалившимся на её холку, и вовсе не предвиделось, так как из темноты внезапно вынырнули двое и, подойдя к коняге, принялись поглаживать её и похлопывать.
«Что же со мной не так?» — мрачно подумала несчастная, когда ладонь одного из незнакомцев погладила её круп.
— Вот, взгляни на это белое чудо, — сказал первый. — Именно о ней я и толкую тебе. Смотри, какая славненькая!
— Вижу… — отозвался второй. — Лошадёнка, что надо! Только больно приметная. Её не спрячешь, как иголку в стоге сена, а найдут — хлопот не оберёшься…
— При чём здесь хлопоты, Никитич?! Её хозяин второй вечер подряд режется здесь в карты. Лошадёнка же нарисовалась нынче вечером. Зуб даю: или кто-то продул её, или он увёл красотку у какого-нибудь ротозея. По-любому, дело тут не чисто, а ты — катала, каких поискать. Нахлобучь его, и — дело в шляпе!
— И кто у нас такой везунчик?
Первый злоумышленник довольно хмыкнул и, подойдя к окну трактира, поманил второго:
— Иди сюда…
Катала остановился рядышком, и заводила указал на одного из игроков за столом:
— Во-он тот, в коже… Видишь?
— Угу…
— Заряди ему ставку по максимуму. Пусть поставит на кон свою лошадёнку… Это на мелких он герой, на крупных — стопудово дрогнет…
— А коли не дрогнет?
— Тогда с ним поговорят наши ножички…
На игровом столе меж тем скопилась внушительная груда драгоценного металла. Даже при беглом взгляде смекнёшь не мешкая, что ставки далеко не мизерные, отчего наблюдающие переглядывались тревожно, а губы поджимали в угрюмой многозначительности. Недаром в Святом писании, в книге притчей Соломоновых писано: «Кроткое сердце — жизнь для тела, а зависть — гниль для костей.»
Трактир наполнился напряжённой, звенящей тишиной, даже назойливая жирная муха слонялась над столом как-то особенно раздражающе.
В дальнем углу, стараясь не привлекать к себе внимания, сидел канцлер Будраш и с безучастным видом запивал вином жареного ягнёнка. Гвардеец, посланный им проследить за конокрадом, доложил, что искомый объект осел в заведении, пользующемся дурной репутацией, ибо гостеприимно распахивает двери для всякого сброда, а также лихого люда, предпочитающего заключать сомнительные сделки и проигрывать кровно на́житое. Кроме того, наблюдаемый имеет хорошо подвешенный язык, изъясняется грамотно, если не сказать изысканно, и что немаловажно, обожает азартные игры. Он тут же присоединился к играющим, поставив на кон довольно приличную сумму, стало быть, с деньгами расстаётся легко, что не может не вызывать определённую настороженность…
— Рискну предположить, человек сей может иметь авторитет среди воровского мира, — подвёл черту гвардеец и, вытянувшись во фрунт, подчёркнуто щёлкнул каблуками, давая понять, что сведения на этом исчерпаны.
Столь живописный портрет заинтриговал тайного советника, решившего лично взглянуть на экстравагантную персону, дабы утвердиться в главном: подвела его чуйка или нет?
Тем временем очередной разоритель семейного бюджета, расставшись с накоплениями, покидал карточное ристалище под улюлюканье и сочувствующие аплодисменты. И все готовы были поздравить конокрада с триумфальной победой, а то, пожалуй, и в друзья поднабиться, дабы на халяву влить в себя горячительное, ибо победитель, отхватив приличный куш, впоследствии щедро проставлялся, почему везунчики и шептались меж собой со знанием дела, мол, широкой души человек, но…
Халвус едва ссыпал выигрыш в кошель, даже не успел сделать освежающий глоток и сказать заветное: «Угощаю!», как напротив него за стол грузно шлёпнулся очередной ловец удачи — Никитич. Вызывающе сдвинув в центр стола мешочек с характерно звякнувшей монетою, он заявил:
— Играю на всё!
Кое-кто из сторожил даже присвистнул, оценив размах ставочки. Трактирщик, вынырнув из кухни, невольно застыл, не донеся до победителя кружку с пивом и тарелку с закусками. Само же заведение угрюмо притихло, предвкушая ещё более нешуточные страсти.
Халвус оценивающе взглянул на самодовольного транжиру, кинул взгляд на свои барыши и смекнул, что существенно уступает в бюджете, на что Никитич едко подзадорил:
— Ну как, сравняешь? Есть деньги-то? А то могу одолжить… Я не жадный…
Конокрад лишь таинственно улыбнулся:
— Ставлю свою лошадь…
— Лошадь? — нахмурился наглец. — Я играю на живые деньги.
— Тогда игры не будет…
Чужеземец поднялся из-за стола, чтобы пересесть и спокойно отужинать, однако Никитич, перехватив взгляд заводилы, который коротко кивнул, чтоб приятель дожимал спесивца, остановил того вопросом:
— Полагаешь, она, действительно, стоит денег? А то, может, и нет лошадёнки-то?
— А ты во двор прогуляйся и увидишь… Былой масти. Она там одна такая.
Катала подал знак товарищу, который, изобразив озабоченный вид, кивнул для солидности и метнулся к выходу, а возвернувшись, объявил:
— Есть коняга. Масть белая… Хороших денег стоит.
Никитич выдержал вопросительную паузу, не сводя глаз с потенциальной, как ему представлялось, жертвы, которая, помедлив чуток, кивнула, принимая вызов.
— Кто сдаёт? — деловито осведомился он.
Халвус вежливо развёл руки в стороны, приглашая соперника поступать на своё смотрение. Тогда Никитич отточенным движением сгрёб карты. Пальцы со знанием дела стали вертеть, кидать и перекидывать колоду то так, то эдак, что вызвало искреннее восхищение одних, крайнее любопытство других, однако полную невозмутимость самого похитителя лошади белой масти. Вычурные пассы могли смутить новичка, но не его, способного пустить пыль в глаза не менее эффектно.
Наконец карты были розданы. Партия началась. Когда же в дело пошли козыри, Халвус внезапно схватил Никитича за запястье одной рукой, а другой жёстко прижал его самодовольную физиономию к столу, после чего под разочарованное: «У-у!» — вынул из рукава толстяка пикового туза и продемонстрировал присутствующим.
— Ты не прав, приятель! Жаль, но это — туз! — объявил он, подчёркнуто сворачивая слова в стих, затем смачно щёлкнул картой по губам лжеца, отчего глазки последнего трусливо забегали в попытках оправдаться, и только тогда ослабил хватку.
Никитич оторвал щеку от столешницы и, брызгая слюной, забубнил скороговоркой:
— Успокойся, парень. Клянусь, это не то, что ты думаешь. Карта — только память о дружке. Недавно он погиб. Вот и таскаю её с собой. Прихоть, не более!
Халвус кивнул с пониманием, однако карту смял и резко бросил её в лицо игроку, что в негодовании покрылся багровыми пятнами. Швырнув же краплёнку, конокрад поднялся и обратился к столпившимся у стола:
— Что ж, я растроган повестью такою. И всё-таки, мой друг, игра за мною…
Он хотел было забрать кошель обманщика, но катала порывисто накрыл руку везунчика пятернёй и заявил тоном довольно нагловатым для сложившейся ситуации:
— Может, переиграем?
Халвус улыбнулся:
— Охотно! Даже заключим пари. Ну, а покуда руку убери…
Стихоплётство обаятельного наглеца заметно раздражало толстячка, ибо было не понятно, к чему оно и чем может аукнуться в перспективе. Но что особенно выводило из себя проигравшего, так это спокойствие чужеземца, явно уступающего по комплекции, но при этом такого невозмутимого и дерзкого! От переизбытка унижения у Никитича характерно задрожали мышцы переносицы.
— Не понимаю этот издевательский тон… — возмущённо прохрипел он. — Ведь мы могли бы договориться.
На что Халвус лишь тяжело вздохнул. С подобным положением дел он сталкивался не вперво́й, потому, сойдя на прозаический стиль, произнёс чеканно, дабы вбить и без того очевидную истину в мозг неудачника:
— Никто не запрещает играть краплёными картами… — он широко развёл пальцы рук, лежащие на краю стола, в стороны, словно рысь, готовящаяся к прыжку. — Не умеешь без мухлежа — мухлюй, но мухлюй так, чтоб комар носа не подточил. А коли прокололся, проигрывай хотя бы с достоинством.
Но катала не прислушался к житейской мудрости, либо счёл её недостаточно убедительной, ибо в следующее мгновение стол был опрокинут вместе с картами, деньгами, так и не тронутым ужином, и в дело пошли кулаки. К шулеру присоединились разгорячённые игрой сотоварищи, послышался хруст костей и глухие удары по набитым хмелем тушкам. Конокрад без особого труда уложил бузотёров и звучно обнажил шпагу. Завсегдатаи трактира «Чёрная каракатица» шарахнулись в стороны, образовав пустое пространство, в котором стоял исключительно уверенный в себе мо́лодец с вострым оружием наперевес. Никитичу, ощупывающему собственную челюсть на прочность, ничего не оставалось, как последовать заразительному примеру.
— Решительный жест! — улыбнулся Халвус и, окинув цепким взглядом присутствующих, поинтересовался, не теряя холоднокровия: — Что ж, со словами или без?
— В каком смысле? — не опуская выставленный перед собою клинок, переспросил игрок.
— Ну… Я мог бы изобрести пару-тройку изящных шестистиший для удовольствия присутствующих и пообещать, к примеру, что заколю вас… скажем, в конце четвёртого шестистишия, дабы наш поединок не выглядел пошлым кровопролитием двух зарвавшихся мужланов. Желаете быть убитым?
— В каком смысле? — сбитый с толку не характерной для ночного заведения вежливостью, катала никак не мог взять в толк, чего хочет от него этот чужеземец.
— Хотите, чтоб я проколол вам печень? Или, может быть, сердце? Если сердце — то сразу, и без мучений… — продолжал Халвус.
— Что он говорит? — нервничая всё более, переспросил игрок сотоварища.
— Спрашивает, как тебе лучше умереть? — пожимая растерянно плечами, ответил заводила, не менее обескураженный происходящим.
— Это я понял. Я не о том, к дьяволу!
Видимо, тут нервы шулера окончательно сдали и, проревев по-медвежьи: «Буду я слушать его тарабарщину! Вот ещё!» — он бросился в атаку.
Конокрад эффектно перебросил шпагу в левую руку, проехался лезвием по лезвию шпаги нападающего, развернулся вокруг своей оси и отправил негодяя прокатиться кубарем через подвернувшийся стол. Зазвенела посуда, послышалась брань, а вслед за нею — восторженные аплодисменты. Кто-то даже выкрикнул ставку на победителя, и его поддержали.
— Ставлю гривенник на пухлого! — проорал бас.
— Два — на чужеземца! — прохрипел баритон.
И оцепеневшая было толпа пришла в движение: застучали бросаемые на столы кружки, загрохотали сдвигаемые стулья, зашуршали карманы, зазвенели монеты. Трактирщик распахнул шкаф и на́скоро мелом на дверце обозначил две колонки: «Пухляк» и «Чужеземец», под которыми в геометрической прогрессии начали расти кругленькие суммы…
глава 8
ЧУЖЕЗЕМЕЦ
Ночь выдалась душная. Прошедший днём ливень, пропитал воздух липкой сыростью. И хотя небо было чистое, а Луна огромной, над столицей клубилась маета. Под окнами, где днём гуляли свадьбу, слуги всё ещё наводили порядок: убирали объедки, битую посуду и невменяемые тела, которые пробовали возражать, но достаточно вяло, чтобы быть услышанными.
Ольга — новоиспечённая супруга правителя Широкороссии — стояла у окна королевской спальни в шёлковом полупрозрачном пеньюаре и подставляла лицо лёгкому ночному ветерку. После целого дня празднования, она совершенно не казалась утомлённой, напротив, источала оптимизм и жизнелюбие. Это была их первая с Владиславом брачная ночь. Теперь наконец-то можно было позволить себе расслабиться, отдавшись в лапы страсти, доселе заключённой в оковы приличий и условностей, однако…
За окном звенели цикады, заливисто стрекотали кузнечики, а их величество… не спешили! Их величество возлежали на огромной кровати супружеской опочивальни, подложив руку под голову, и в восхищении разглядывали супругу, словно бы издеваясь! Королева меж тем искренне готова была огреть муженька чем-нибудь тяжёленьким. То, понимаешь, наведается среди ночи нежданно-негаданно: ах, Олюшка, ах, мне одиноко, посмотри-де, какой я весь бедный и несчастный, утомлённый страстью и измученный фантазиями, то лежит, окаянный, аки бревно бездушное, да глазками своими бессовестными зыркает! Конечно же, она догадывалась, чем ближе заветная минутка, тем обоим хочется распалить друг друга до предела, дабы после с головой окунуться в омут чувственных страстей… однако промедление — чёрт бы его побрал! — становилось нестерпимым!
Летучая мышь, сражённая красотой королевы, со всего маху врезалась в створку окна и свалилась на подоконник. Ольга вздрогнула, напуганная неожиданной гостьей, но, справившись с волнением, улыбнулась, погладила зверушку и грациозно сбросила её за окно.
— Какая чудесная ночь, — нарушила она затянувшееся молчание, помедлила, ожидая ответа, и не дождалась: молчит, мерзавец!
Владислав, действительно, только чуть улыбнулся, да сменил руку под головою. Тогда Ольга изящным взмахом ручки сопроводила следующую фразу:
— Какая огромная и красивая луна… — неспешным движением пальчика, она откинула волосы, обнажая лебединую шейку.
Пружины лежбища скрипнули, и щёчки королевы Широкороссии заметно порозовели: неужто подействовало?! Тоненькая струнка её естества натянулась, готовая завибрировать мелодией любви. Муженёк, действительно, медленно поднялся с кровати, приблизился на расстояние поцелуя и как-то особенно бережно обнял жёнушку за талию.
— Ты теперь королева, Олюшка. Чувствуешь?
Но Олюшка ощущала лишь горячее дыхание любимого, только оно в эту минуту составляло смысл и значение сиюминутности, остальные приставки стремительно утрачивали разумное наполнение. Будучи натурой страстной, она руководствовалась исключительно чувствами, и те никогда её не подводили. Где-то внутри маленькие кудрявые пухлики с белоснежными крылышками затянули неспешную песенку абсолютного счастья:
Летний день… Жизнь прекрасна, как сон… Урожай вызревает в полях… Засыпай, не встревожит трубач восход Спи, не плачь… сердце любит тебя…21Откинув голову на крепкое мужское плечо, красавица закрыла глаза и тихо произнесла:
— Никакой разницы…
— Да неужели?
Губы короля коснулись белоснежной шейки возлюбленной, и та заволновалась телом вроде былинки на ветру под натиском неумолимого урагана. И всё-таки сдаваться столь скоро для дочери гор не позволяло воспитание! Потому она прошептала, поддразнивая их величество:
— Да лопни моя селезёнка…
Пальцы Владислава медленно скользнули по животу королевы, а губы разбередили слух томной сладостью, сваливаясь на низкие грудные регистры:
— Как интересно выражает свои мысли будущая королева-мать… А не пойти ли нам, делать наследника, Олюшка?
И Олюшка всем своим естеством прочувствовала мощь и значимость королевского слова.
— О-о, ваше величество! — произнесла она кокетливо. — Вы, стало быть, непременно желаете наследника? Я даже не знаю, право… Дело такое хлопотное. Тут надобно потрудиться… Ни в чём нельзя быть уверенной наверняка… Разве уповать на милость божию…
— Тсс! — прервал Владислав томную скороговорку очаровательной озорницы. — Я, очень хочу пацана. Такого, знаешь ли, славного шалунишку в штанишках… — и слегка стиснув зубами мочку уха своей второй половинки, он отправил её в пенаты абсолютнейшего счастья.
Бастионы первой красавицы Широкороссии наконец пали, и королева утонула в поцелуях их высоко обожаемого величества.
Даже не сняв платья, королева Померании возлежала на кровати и, раздираемая мучительными противоречиями, жадно ела виноград, сдвинув бровки в две трагические морщинки. Её туфельки нервно подрагивали. Она думала! И думы эти были лишены царственной изящности, балансируя между эпитетами: «Мерзкая гадина» и «любимый мерзавец». Рядышком на столе возвышалась гора фруктов вперемешку со шкурками бананов и апельсинов. «Лучше поздно, чем никогда», — гласила народная мудрость, распиливая девицу своей очевидностью. По всему было видно, Марго пыталась взяться за ум, хоть и с не совсем верного края.
— Чего же ты хотел, шуршик?! — спрашивала она себя, отправляя очередную банановую кожуру в гору ошмёток. — Эх, если б ты не была такой дурой! Если б ты хотя бы на секундочку перестала быть такой мелочной эгоисткой! Ну почему?! Почему, когда нужно подумать, тянет устроить истерику, а когда следовало бы поистерить, сидишь и тупишь, аки баба каменная?! Что же теперь делать-то?!
С досадой хлопнув по покрывалу, она перевернулась на живот и зарылась лицом в подушку. Донёсся глухой стон отчаяния. Именно в это секундочку, точно привидение, в оконце нарисовался ушастый комбинатор. Присев на корточки, он обхватил колени лапами и сказал так, чтобы его появление внушило легкомысленной размазне благоговение и священный трепет:
— Выслушать Маленького Бло ещё раз и не выпендриваться!
Услышав знакомый голос, Марго оторвала голову от подушки и, шмыгнув носом, села на кровати. Неизвестно, случились ли в страдалице благоговение и трепет, а только счастью её точно не было предела!
— Шуршик, дорогой мой! — запричитала она. — Говори, говори, я тебя слушаю…
— Обожаю человеческое непостоянство! — оскалился Бло.
Момент истины настал! Наконец-то он — хозяин положения, а стало быть, двуногим возможно задвинуть любую ересь, лишь бы она была похожа на взаправду. И он бы задвинул, однако разыгрываемая партия была важнее мимолётного развлечения. Спрыгнув с подоконника и приблизившись к королевишне довольно плотненько, он прошептал чрезвычайно гипнотически:
— Ты должна сделать так, чтобы у Владислава родился сын.
От выжигающих грудь слов ушастого интригана влюблённой женщине сделалось дурно.
— Не дочь, а именно сын! — настаивал зверь, наслаждаясь производимым впечатлением. — Ибо мальчишка сей, и токмо он, убережёт Владислава и жителей королевства от неминуемой погибели.
— Сын? — королева опустила голову, готовая разрыдаться.
— Сын, — повторил Бло и кивнул для пущей убедительности. — Природа капризна, а нам неожиданности не нужны.
— Сын… — повторила Марго и брови её слиплись домиком, нарисовав на лице бесконечное разочарование. — Но как?! Я же… своими руками. Нет, я не могу вот ТАК помочь ему…
— Ненавижу человеческое непостоянство! — недовольно буркнул черно-бурый хитрец и только плечами пожал: — Тогда Владиславу крышка… Понимаешь?
Королева Померании была готова ко многому, но помогать сопернице, да ещё в делах интимных… Сама мысль была нестерпима! Осуществление же оной — представлялось делом и вовсе немыслимым!
— А как же я? — вымолвила она с невероятной, почти детской жалостью к себе. — И потом, я — не колдунья, я только учусь. Я могу ошибиться в конце концов! И книги… Тётя хранит все гадальные книги у себя в шкафу! Под замком!
— А я тут на что? — хмыкнул шуршик.
И сразу стало понятно, что он здесь не просто так.
Между тем в трактире «Чёрная каракатица» страсти накалялись.
Расписав ставки, трактирщик со значением подмигнул Халвусу. Уловив краем глаза едва заметное движение, конокрад выпрямился и, угрожающе хрустнув костяшками пальцев, не спеша приблизился к лежащему. Вздох одобрения прокатился по трактиру и растворился во взгляде растерявшегося Никитича. Теперь можно было переходить к самой эффектной части вечера, и чужеземец, отвесив изящный поклон, обратился к сопернику пятистопным ямбом:
— Ваш гнев, мой друг, достоин похвалы…Никитич, отправленный в нокдаун, с трудом поднялся и, ощупав нос, обнаружил, что пустил юшку. Откуда-то появилась рука с платком, и игрок, не сводя глаз с Халвуса, испачкал его, потом сообразил, что подобное не красит мужчину и, фыркнув, отбросил от себя принадлежность дамского туалета. Перепрыгнув через опрокинутый стол, он вновь ринулся в атаку. Но последовал мастерский финт и, выбитая из руки шпага, звучно лязгнув, позорно покатилась по плитам пола, а клинок конокрада упёрся в тяжело дышащую грудь противника.
— Клинок упал? Какая незадача!Халвус улыбнулся, надавливая остриём на грудь проигравшего, заставляя оного пятиться в сторону упавшего оружия.