Ибо однажды придёт к тебе шуршик… Фэнтези времён плаща и шпаги

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЯ ТЁТУШКИ ПРИСЦИЛЛЫ

Вечерело. Ливень помог затушить горящий сарай, но хозяев это всё равно не обрадовало. Обгоревший остов — слабое утешение для того, кто во что-то однажды вложил душу. Не стану утверждать, что это именно наш случай, но хозяйка в отчаянии всплёскивала руками, негодовала и посыпала проклятиями головы тех, кто мог быть причастен к пожарищу. Соседи, сбежавшиеся на крики, всячески сочувствовали горю… но как-то издалека и не до конца искренне. Когда же прозвучала фраза: «Что смотрите?! Радуетесь?! Ничего! Бог не Тимошка, видит немножко!» — сельчане и вовсе разошлись, посмеиваясь и перешёптываясь. Рискну предположить, что погорельцев и прежде не жаловали, а стало быть, сам того не ведая, Тук вполне мог быть ниспослан проведением в назидание. За что семейство угодило в немилость, распространяться не стану, ибо наша история не об этом… Между тем девчушка с косичками, то и дело твердила про «бевочку», однако никто не воспринимал слова ребёнка всерьёз. Ибо как может какая-то белочка спалить сарай? — Немыслимо! Наконец отчаявшаяся домохозяйка вспомнила о жарко́м и хотела было расстроиться, что и оно превратилось в угольки, но, когда, заглянув в печь, не нашла там аппетитную стряпню, окончательно впала в замешательство: куда она-то могла запропаститься?

— Что вообще происходит в этом доме?! — в негодовании воскликнула она. — У нас что, шишок завёлся?!

Маня в очередной раз напомнила про «бевочку», но и тут от неё отмахнулись. Мифический шишок куда убедительнее, нежели какой-то грызун!

Тук тем временем вернулся к месту, где они расстались с Пэком, и приятеля не обнаружил. Прикопав горшочек со снедью в дебрях ковыля, он отправился по следу товарища и нашёл бузотёра висящим в конюшне одного из дворов. Его задняя лапа, застрявшая в капкане для охоты на шуршиков, отказывалась высвобождаться, и бедолаге ничего не оставалось, как смириться с мыслью, что жизнь кончена. Он мог ловко передвигаться по воздуху, вырывать у мерзавцев сердца, бить в барабаны, укрощать лошадей, но по части капканов дилетантом был редкостным! А потому последние полчаса разочарованно болтался вниз тумкой, и лёгкое помутнение рассудка уже давало себя знать.

«Когда хозяин вернётся, — с тоской думал ушастый разоритель конюшен, — ему непременно выстрелят точно в глаз, освежуют, а шкурку, столь любимую, снимут, и пойдёт она на шубу какой-нибудь неприглядной бабе! Ещё бы ничего, кабы досталась красотке, но — лярвики мерзопакостные18! — несправедливость этого мира слишком очевидна!» Пэк взирал на перевёрнутую вверх ногами действительность, и возмущённая мысль в нём крепла и упрямо ширилась. Возможно, в скором времени градус отчаяния, достигнув придела, растерзал бы мозг коротыша окончательно, но тут откуда-то сверху раздался спасительно заикающийся голос собрата:

— И чего это мы тут п-прохлаждаемся? — поинтересовался он, разглядывая сквозь щель в крыше филейную часть самого маленького из самых маленьких.

— Тук, — печально пробормотал Пэк, — я, кажется, вляпався! Пьедставляешь?

— Я тебе п-предупреждал? — решительно осудил Тихоня ротозея.

— Ну, пьедупьеждал…

— Я г-говорил, не шляться по сараям?

— Ну, говоил.

— И к-кто ты после этого?

— Йаз-гиль-дя-юшка… — тяжело вздохнув, простонал несчастный обалдуй.

Нужно было вызволять горемыку из западни. Но раз в капкан угодил один шуршик, то и второму было чего опасаться! Невдалеке за крышами поднимался дымок, доносились крики и выразительные ругательства. Тихоня присмотрелся к происходящему во дворе и очевидных препятствий не обнаружил. Однако опыт подсказывал: идти кротчайшим путём — неприятностей не оберёшься! Потому он решил отыскать в конюшню более безопасный лаз. Спрыгнув с крыши, осмотрел стену, проверяя, плотно ли пригнаны друг к другу доски, осторожно обстучал их, на что услышал весёлый голос беспомощно болтающегося:

— Кто тама?

— Я это! — отозвался Тук. — Вход ищу…

— Это я понял. Это я так… Фкучновато тут болтаться вниз тумкой. Язык фтал какой-то бойсой такой… во йту не помессяется…

— Молчи, Пэк! Вдруг кто услышит!

Найдя хлипкую доску, шуршик оторвал её и осторожно заглянул внутрь. Особых опасностей опять не наблюдалось. Тогда, подняв каменюку, он кинул её на освещённый пятачок рядышком с жертвой собственной безалаберности. Но и после этого вокруг продолжала царить подозрительная безмятежность, что только укрепило мысль: соваться в проём не следует. Но как можно не сунуться туда, где твой куку́зик подкарауливают соблазнительные неприятности! Тук ведь не какой-нибудь человечище бесхребетный, он — шуршик! Что будет после записано в личной «книге измен»19? Что день прошёл впустую? Что «соблазн», пусть маленького, но щекочущего нервы «приключения», прошлёпавшего мимо, аки склизкая лягушонка, был упущен? Это возмутительно неприемлемо! Потому, протиснувшись внутрь постройки, зверь аккуратно обогнул лошадку чёрной масти, что с любопытством принялась его обнюхивать, но едва перемахнул забор, дабы оказаться в проходе между загончиками, как, поднимая песок, опилки и прочий мусор, откуда ни возьмись, появилась сеть, обхватила непрошеного гостя и утащила к самому потолку.

— С-стручок мне в бок, — недовольно пробормотал Тук, пытаясь сообразить, как он мог так опростокукузиться? Второй раз угодить в ловушку! Знать, что она может быть, всё проверить и всё равно вляпаться. Нет, это откровенный перебор! Шпага выскользнула из ножен, и дотянуться до неё было решительно невозможно. Оставалось пустить в ход кусаки, но сеть оказалась на удивление прочной, даже острый коготь отказывался резать её.

— Хе-хе! — донёсся саркастический похихик Пэка. — Пьивет, собват по нессястью! А ты ещё спвасывал меня: «Говоил или не говоил?».

Упрёк был справедлив. Тук не стал отвечать на него, логично расстроенный сложившимся положением. И гнетущая тишина накрыла друзей безрадужным осмыслением перспектив грядущего возмездия.

— Тук, — Крошка миролюбиво нарушил воцарившееся молчание, — а ведь я пости насол её…

— К-кого нашёл? — не понял Тихоня.

— Лосадку мою…

— К-как это?

— А ты пьинюхайся… Чуешь, сем пахнет?

— Н-нет.

— Ну, конесно! Ты же восол с тыла. А если бы восол, как но-мальный фуйфык в воёта, то усюял бы её запах. Он-то и сыгьял со мной злую сутку…

— З-значит, она жива?

— Этого мне запах не фказал. Но фто она была тута — факт…

Повисла неловкая пауза.

— Вечереет… — нарушил молчание любитель древнего чтива. — Если не выберемся до п-прихода хозяев, наше дело — куку́зик.

— Не спорю… Стать сей-нибудь субейкой, осень-но неохота.

И они хихикнули… сначала коротко, а потом всё раскатистее и раскатистее в полном отчаянии от очевидной беспросветности сложившегося положения. А что тут ещё попишешь? — шуршики! Даже в критической ситуации, им только дай повод поёрничать.

Возможно, их, действительно, постигла бы печальная участь, если бы в лаз, проделанный Туком, вдруг не ворвалась Чернушка и не закудахтала, словно наседка по разбежавшимся цыплятам: она-де так и думала, эти разгильдяи во что-нибудь, да вляпаются! За нею в щель протиснулся Маленький Бло и, увидев незавидное положение друзей, удовлетворённо оскалился:

— Да, шустрики, симпотно смотритесь! Если б не твоя курица, Тук, мы могли бы больше не свидеться.

Бло вскочил на вороную лошадку, ловко развернул её к воротам загона и хлопнул по крупу с такой силой, что та, взбрыкнув, сломала ограждение. Отлетевшие с грохотом доски обнаружили ещё парочку ловушек, которые в мгновение ока были обезврежены. Тук ещё удивился, почему он сам не дотумкал до такого? Это же так просто, как два плюс два! Однако к ним на помощь пришёл Маленький Бло, а этому вольному охотнику опыта не занимать — за плечами не одно тысячелетие! Выхватив шпагу, черно-бурый одним движением рассёк канат, державший сеть с Тихоней, отчего Чернушка чуть не снесла ещё одно яичко, ибо, грохнувшись с приличной высоты, хозяин тут же утратил дар речи. И птичка занервничала: всё ли ладненько с её «истребителем разбойников»? Когда же тоненький писк вновь огласил конюшню, радости пернатой бестии не было предела. С Пэком же пришлось повозиться. Всякий раз люди придумывают всё боле изощрённые ловушки, и та, в которую угодил Кроха — не исключение. И всё же в мире существует магия! Бло извлёк из басе́тки хитрую округлую штучку с удлинённым носиком, чем-то похожую на махонькую лейку, капнул содержимое на цепь, трижды плюнул и, упрятав «штучку» обратно, пробормотал древнее заклинание, отчего кольца в месте плевка начали угрожающе раскаляться, не на шутку перепугав висящего. Когда плавящийся металл стал подбираться к его заключённой в капкан конечности, беднягу совершенно покинуло чувство юмора, так что вскорости он обмяк, превратившись в тряпочку, полощущуюся на ветру. Впрочем, кольца лопнули, не коснувшись топа шуршика. Но об этом Крошка узнает, придя в себя несколько позже. А пока, вернув друзьям свободу, Маленький Бло пожелал Тихоне доброй дороги и, пришпорив вороную, растворился в надвигающихся сумерках. Тук же от души надавал Пэку по мордасам, приводя рыжего в чувство, и когда тот, очнувшись, обнаружил лапу целёхонькой, счастью зверька не было предела! Позвякивая остатками цепи, сорвиголовы покинули разорённую конюшню и, уходя огородами, вскоре затерялись в дебрях ковыля.

Там Тук откопал горшок с похищенным жарки́м. И хотя варево остыло совершенно, на исходе дня оно показалось друзьям истинной благодатью. Чернушке досталось просо, коим Пэк с избытком набил карманы в одном из курятников, зная, что друг непременно похвалит его за заботу о верной птахе. Ещё налётчики пришли к единодушному мнению: выяснено главное — лошадь белой масти жива, а стало быть, поиски были не напрасны! Пэку, конечно, взгрустнулось от того, что потеряшка предпочла ему прежних хозяев, и всё-таки от абсолютнейшего разочарования спасало то обстоятельство, что в отместку ими был учинён знатный погром, сарай с соломой погорел ясным пламенем, а самое чётенькое — горшку с вкуснятиной были сделаны ноги! Следовательно, миссия удалась, и «летопись измен» теперь непременно пополнится ещё одним абзацем о делах праведных, духу всеобщего равновесия угодных!

Шествуя к логову, друзья взахлёб рассказывали друг другу подробности дерзкой вылазки и похихикивали от души. Чернушка следовала за ними и гордилась, что пусть малую толику, но была причастна к спасению этих двух рыжих прощелыг20. Об одном Тук не стал распространяться: девчушке с косичками и волнении, что вызвала она своим прикосновением.

«Пусть это будет моей маленькой тайной!» — думал он, раз за разом покрываясь мурашками, что в дальнейшем переплетались у него с понятием «счастье».

Вскоре огни селения «Кривые столбы» остались далеко позади, растворившись в пелене ночи. И когда шуршики углубились в угрюмую сень северных лесов, на небо вскарабкалась Луна, населив мир призраками, шёпотами и тягучей дремо́той.

Как раз в эту минуту, карета с гербом Померании с грохотом въехала в ворота родового за́мка и остановилась. Марго сидела на козлах уставшая, грязная, но протрезвевшая и совершенно опустошенная. Слуги в сочувствующем недоумении окружили госпожу. Шутка ли! — королева, а выглядит так, будто её в помоях изваляли! Пройдясь по лицам взглядом побитой собаки, наездница спрыгнула с ко́зел и, не проронив ни слова, направилась в покои. Там, в самой высокой башне, украшенной каменными страшилищами, при виде которых любому смертному хотелось инстинктивно перекреститься, в гадальной комнате тётушки Присциллы горел свет. Придворные проводили несчастную растерянно-сочувствующими взглядами и, посмотрев друг на друга, пожали плечами, только и всего.

Посреди гадальной комнаты стоял огромный котёл, в котором булькало какое-то варево. Вид «супчика» был неприятен, а запах вонюч. Одетая в простую холщовую ткань, в импровизированном шлеме из прозрачного материала, случайным образом сгенерированного самой тётей, благодаря разработанной ею же системе тонких технологий, мадам Бурвиле́ски, не побоюсь этого слова, творила, подобно сумасшедшему гению, создающему великое НЕ́ЧТО! Она была само сосредоточение вдохновения и мысли! Достав с полочки пакетик с серым порошком, пошептав абракадабру и трижды плюнув прямо в пенящиеся бульки, старая ведьма сыпанула жменьку в ёмкость, и месиво смачно зачавкало. Повалил белый пар, задрожали колбочки, зазвенели тарелочки. Тётушка задумчиво сложила руки на груди и указательным пальцем деловито постучала по подбородку: с вероятностью девяноста процентов можно было заключить, что всё просчитано ею правильно… вроде бы!

Марго стремительно шла по длинному коридору, и белое платье, теперь почерневшее и набухшее от воды, волочилось за нею с тяжёлым шелестом. Впереди, сквозь щель под дверью просачивались клубы белого дыма, что, сбиваясь в низко стелящиеся облака, расползались по истёртым за века плитам и, достигая лестницы, утекали по ступеням вниз. Разогнав их гневной поступью, расстроенная женщина остановилась, наконец, перед заветной комнатой, пнула дубовую преграду высотой в полтора человеческих роста и решительно вошла в гадальню.

Окунув небольшую экспериментальную метёлочку в варево, тётя изящно махнула ею и обрызгала племянницу с головы до пят. Вопреки ожиданиям, платье из грязного тут же превратилось в ветхое с дырочками, сквозь которые проступило белое тело королевишны и её нижнее бельё.

— М-да… Промахнулась! — с досадой цыкнула родственница. — Жаль! — и обратилась к дерзкой беглянке с укоризненной речью: — Ну что, пельмешка, даже на порог не пустил? А ведь я говорила: не езди! Но ты же упряма, как тысяча ослов!

Даже не обратив внимания на преобразования с платьем, Марго присела на табурет, стоящий у двери, где, по-мальчишески сложив руки на коленях и подняв плечи, подавленно свесила буйну голову. Кисти рук её безвольно обмякли, обозначив пустоту души и сердца.

— Только избавь меня от нотаций, тётя! — вымолвила она с лёгкой хрипотцой в голосе. — Да, он — негодяй! Но это я говорю, что он негодяй, а ты молчишь! Я — говорю, ты — молчишь. Да, тётя?

Мадам Бурвиле́ски равнодушно пожала плечами и направилась к шкафу, где на полочках мелодично вздрагивали баночки и колбочки всевозможных объёмов и форм.

— Хорошо, молчу! — взяв две пробирочки разного цвета, она вернулась к столу и смешала содержимое в мензурке. Полистав колдовскую книгу, нашла необходимое, освежила заклинание в памяти и, подойдя к чану, плюнула в него. Прошептав магическую абракадабру, вылила получившуюся смесь в бурлящую субстанцию, и та зачавкала веселее. Затем Присцилла взглянула на растерзанную слезами племянницу, тяжело вздохнула и, проникнувшись в конце концов состраданием, сказала примирительно: — Тогда просто взгляни на это…

Подойдя к внушительному зеркалу на стене и дохнув на него из самой глубины сердца, она брызнула водой из флакона, вечно валяющегося в кармане рабочего передника. По поверхности прокатилась лёгкая рябь, которую поглотила древняя рама, и королева Померании увидела следующее…

Сперва проявились две тени. Тени превратились в Ольгу и Владислава. Молодожёны сошлись в страстном поцелуе. Затем силуэты исчезли, и возникла равнина перед городом, на которой стояло небольшое войско правителя Широкороссии, а дальше, там, где начинался лес и уходил к бесконечному горизонту, бурлило втрое превосходящее их воинство упырей-шишиг. В следующее мгновение армии сорвались со своих мест, и две неравные силы сошлись в кровопролитном сражении. Брызнула кровь. От выстрелов мушкетов и пистолей валились кони. Шпаги и топоры пронзали и рассекали тела воинов, а чудовища, со сплюснутыми полу-волчьими мордами, невиданные Марго доселе, даже не заботясь о том, чтобы добить раненого солдата, вырывали у умирающих сердца и тут же отправляли их в окровавленные пасти.

— Что это за чудовища за такие? — прошептала не на шутку испуганная королева Померании.

— Это? Гви́рдумы, — мрачно отозвалась тётушка. — Встречаются крайне редко, откуда приходят — никто даже узнавать не пытался. Боялись. Но почему их будет такое великое множество, сама не ведаю…

— Но что всё это значит? — и юная ведьмочка невольно прикрыла рот дрожащими пальчиками.

— То, что ожидает Широкороссию через шестнадцать лет, — тихо пояснила ведьма старая, как-то особенно холодно взглянув на почти-дочь. — Вот, почему мне не нравится и никогда не нравился твой выбор, пельмешечка.

— Тётя! — осадила её Марго.

— Молчу, молчу! Я тише воды, ниже плинтуса… — она плюнула на изображение, и видение исчезло.

— Значит, шуршик был прав?! — вновь опустившись на табурет у дверей, сокрушённо покачала головой растерзанная ужасом и противоречивыми чувствами женщина, затем тревожно взглянула на тётушку и внезапно отхлестала себя по щекам с таким остервенением, что глаза Присциллы округлились.

— Что за шуршик? — осторожно осведомилась мадам Бурвиле́ски, испуганно прижимая флакончик с провидческой жидкостью к груди. Поведение племянницы пугало: а ну как на почве ревности и обманутых ожиданий родная кровинушка подвинулась рассудком? Всякое ведь может случиться! Понимая, однако, что дел сердечных в такую минутку лучше не касаться, старая ведьма решила свести тему в менее щекотливое русло: — К тебе приходил шуршик? Это не к добру, дорогая… Шуршики просто так к людям не захаживают…

— Пустое! — отмахнулась в конец расстроенная девица. — Я ему всё равно не поверила! — и она в отчаянии обхватила голову руками, неваляшкой закачавшись на табурете. — Дура! Какая же я всё-таки дура! — корила себя королевишна, пока на неё не снизошло озарение: — Владислава надо предупредить!

— Даже не думай! — вскинулась тётя. — Слышишь?! — она опустила изрядно потрёпанную временем и трудами метёлочку в бурлящее варево и стала нервно побалтывать ею. — Пусть исполнится, как предписано! Это ему наказание за безразличие к нашему роду, за твоё унижение, в конце концов! — и вынув орудие колдовского саспенса на свет божий, с раздражением брызнула зельем в племянницу.

Марго отшатнулась. Но к общему удивлению, платье из дырявого тут же превратилось в элегантное и белоснежное, более того, отутюженное, словно бы его только что доставили от портного.

— Ну, вот. Я же говорила! — удовлетворённо кивнула тётушка. — Прекрасный получился пятновыводитель. С причёской справишься сама, — и, подойдя к племяннице, она покровительственно тронула бедняжку за плечо. — Как говорил Верлибий: «Что наша жизнь? — дорога на Голгофу. А эпитафия — лишь скомканный итог…» Королевство Владислава обречено, тут уж никакие предупреждения не помогут.

И самое ужасное, что мадам Бурвиле́ски была права.

Ночь в Мирославль-граде после свадебных торжеств выдалась умиротворяющей. Пышное празднование бракосочетания королевской четы утомило горожан и гостей столицы настолько, что многие давно видели десятый сон. Кто-то кое-как добрёл до собственной постели; кто-то умудрился ошибиться покоями и даже не заметить этого; кто-то, свернувшись калачиком, почивал в карете; кому-то повезло распластаться в телеге, а иному кутиле и под нею; особенно стойкие по части хмельных возлияний дремали прямо на столах, но были счастливцы, что притомились и под ними. Тем не менее среди всей этой безмятежной идиллии из трактира «Чёрная каракатица» глухо, но призывно-зазывающе доносились звуки бравурной песенки: