Он зыркнул на Мансура, как бы желая сказать: «Нет времени, понял». Хорошо было бы в придачу ещё и язык показать, но это было бы слишком.
В кабинете собрались, помимо Алексеевны, Штепа Елизавета, Прибрежный и Козинцев. Разговор между ними, по всей видимости, выдался нелицеприятный.
– Скажи, пожалуйста, – Козинцев обратился к Петру, – ты все документы сдал на кандидата в депутаты?
Лицо Петра сделалось жёстким. Он и рта не успел раскрыть, как Козинцев прикрикнул:
– Так чего ты тянешь? У нас сроки поджимают. Вы мне так всю предвыборную кампанию завалите. Какие документы ему остались?
Прибрежный дёрнул усом:
– Надо получить справки о нежелании состоять в гражданстве Украины, – и взглянул на Штепу. – И Елизавете так же.
– Вы с этими справками не затягивайте, – голос Козинцева стал обыденным, но не утратил своей твёрдости. – Это уникальная ситуация, как будто из пальца высосана – справки эти. Тут мы можем хорошо так пролететь. Как говорится – замах рублёвый, удар херовый. Я прошу вас, Геннадий, держать это на контроле.
– Михаил Андреевич, я не могу всего успевать, я бухгалтер, у меня дебеты с кредитами.
– Если бы ты своими обязанностями весь день занимался, но нет, пасквили в газеты мы пишем, статьи придумываем. Я вам ещё раз говорю, давайте мы не будем размениваться, у каждого есть свои должностные обязанности, их и надо выполнять.
– Петь, Петь, – пропищала Лиза. – Там маленькая ошибочка в докладе мандатной комиссии, можешь, пожалуйста, перепечатать. Я тебе сейчас скину на почту, что нужно исправить.
В присутствии Козинцева Пётр не находил смелости дерзить. Он промычал «угу» и пошёл на рабочее место. В спину раздался голос Розы Белоусовой:
– Никакой ответственности у молодёжи, никакой.
Он включил компьютер. На экране только-только выплыла заставка Windows XP, как в кабинет вошли Козинцева и Азарович.
«Наябедничал» – догадался Пётр.
– Напечатай, пожалуйста, Мансуру прокламации, – бросил Михаил Андреевич.
И никуда не деться – Козинцеву достаточно было выдать одно лишь указание, чтобы отношения между людьми урегулировались, а работа коллектива упорядочилась. Пришлось вставать, тащится в коридор и запускать ризограф.
– Двести штук, – Азарович с таким отвращением глядел на трясущийся, издающий скрежетание агрегат, словно боялся, что ризограф вместо бумаги проглотит его самого.
– Я не люблю, когда наблюдают, как я работаю, – Пётр вытащил из лотка выпавший пробный экземпляр. – Вот, пойдёт?
Дедушка недовольно просопел:
– Хорошо, – и удалился в актовый зал регистрироваться на конференцию.
Тяжёлое ощущение бессмысленности сдавило юношу: «Кого это может впечатлить? Никто не будет их даже читать! Зачем я делаю это?» Ризограф с треском и грохотом заглатывал чистые листы бумаги, пропускал через своё чрево и выплёвывал лишённые души прокламации, изобилующие всевозможными марксистскими клише – от «трудового народа» до «пролетарского сознания».
– Привет, – раздался за спиной прекрасный девичий голос. – Я по делу, есть минута?
Сердце Петра затрепыхалось. Лера – как хорошо среди гнетущей суеты и потухших старческих лиц увидеть это юное живое существо!
– Конечно, есть, пойдём в кабинет.
Ризограф остался работать без присмотра.
– Я принесла тут кое-что, взгляни, будь любезен.
Пётр взял из её рук заявление о выходе из Союза. И тут же вся радость погасла, и вместо света что-то страшное и пугающее нависло над ним.
– Это из-за того, что случилось?
– Между мной и тобой, да. И вообще, мне осточертела ваша организация. Во-первых, мне надоело, что он относится ко мне как к какой-то школьнице, у меня есть самоуважение. Не какие-то остатки, а самое настоящее полное самоуважение.
– Ты показывала заявление ему?
– Вот ты и покажешь. Петя, сделай хоть что-то, чтобы я могла тебя простить.
Он спрятал заявление в ящик стола. Нечто страшное и пугающее так и висело над ним, и у этого нечто было название – ощущение необходимости перемен. Лера уходит, а он, Пётр, так и остаётся топтаться на месте. Она была уже не той девочкой с реконструкции, она стала старше и мудрее. И он ей завидовал.
– Помоги мне избавиться, поговори с Коновальцевым. Ты же его друг.
Пётр поморщился. Слово «друг» неприятно отозвалось в нём.
– Мне самому не хотелось бы говорить с ним.
– Ясно.
– Я сделаю, сделаю. Не обижайся только. Ты же понимаешь, что он воспримет твой уход как личную обиду?
– А не мои заботы! Почему я должна волноваться, чтобы кого-то там не обидеть, если я не чувствую себя полноценным человеком и хочу уйти?
Порой она становилась такой злюкой, и сейчас Пётр смотрел, как она сыплет злостью, и впервые яро прочувствовал всю ту бездну, что образовалась между ними.
Незадолго до конференции он приплёлся к ней в гости с бутылкой водки и палкой колбасы. Лера училась в колледже на воспитателя младших классов и снимала однокомнатную квартиру вместе с двумя одногруппницами, крымскими татарочками Эсфирь и Асие. Эсфирь, как самую младшую, троица отправила спать в комнату, а сама принялась пьянствовать на кухне. Ася нарезала колбаску, Лера расставила стопки, а Пётр разлил горькую.
– После первой же практики в колледже я поняла одну вещь, – рассказывала Лера, – я ненавижу детей.
– А раньше ты этого не понимала? – спросил Пётр.
– А раньше, – она хлопнула водки. – Раньше я этого не понимала.
Первая стопка, как и всегда бывает, пошла невкусно и наполнила нутро неприятным жаром. Ася отправила в рот жирный кусок колбасы и махнула ладошкой:
– У неё теперь новая манечка.
Лера устремила на подругу глазки, в которых уже сверкал пьяненький отблеск.
– Хочу быть журналисткой. Я хочу всем доказать, что я не просто Валерия Балабанова, – она выпрямила спину и согнула ручки так, как складывает передние лапы собачка, стоя на лапах задних. – Я – деятельная Валерия Балабанова. – И вновь хлопнула горькой. – А детей я терпеть не могу. Да, да, в Союзе я как маленький ребёнок. Он всегда довлеет надо мной, всегда указывает, ни одну мою инициативу он не принял, и всегда критикует, всегда. Я устала. Я хочу иметь хоть каплю самоуважения.
– К нему на свадьбу ты, видимо, не пойдёшь.
– О, больная тема, – воскликнула Ася.