Книги жанра литература 19 века
«У старика со старухою была курочка-пеструшечка, снесла она яичко в подполице… Положили яичко на полочку; мышка бежала, хвостиком вильнула, полочка упала, яичко разбилось…»
«Сеял-посеял дедка репку; и выросла репка – не часта, не редка, а большая-пребольшая… Пошел дедка тянуть репку… Тянет-потянет, вытянуть не может… И позвал дедка бабку…»
«Мы говорим, что мы умны; старики спорят: «Нет, мы умней вас были». А сказка сказывает, что когда еще наши прадеды не учились, наши деды не родились – в некотором царстве, в некотором государстве жил-был охотник Ермолай. И пошел раз охотник Ермолай под вечер на заводи, уток пострелять. Хорошо. Засел он в камыше, дожидается, когда утки на чистую воду ночевать прилетят…»
«Хорошо сказано об одной немецкой книге: «er lasst sich nicht lesen» – она не позволяет себя прочесть. Есть тайны, которые не позволяют себя рассказывать. Каждую ночь люди умирают в своих постелях, стискивая руки духовников и жалобно глядя им в глаза, – умирают с отчаянием в сердце и конвульсиями в глотке, из-за чудовищных тайн, которые не разрешают, чтобы их открыли. Время от времени, увы, совест…
«…На троне Царь. Среди палат Вельможи, в пышном одеянье, При свете тысячи лампад, С ним разделяют ликованье. Все радостью оживлено – И в чашах древних, драгоценных, Эгове прежде посвященных, Кипит безбожника вино!..»
"Человеческое, слишком человеческое" – произведение, важное с точки зрения развития творчества Ницше. В нем он переосмысливает значение своих идеалов и отказывается от них, разочаровывается в трудах своих кумиров. Ницше ищет свободу и освобождение от прописных истин и постепенно приходит к тем неординарным и эксцентричным мыслям, по которым мы его знаем в произведениях «Так говорил Заратустра» и «…
«Служил у одного короля солдат Климов, так, немудрящий солдатишка, – полковую конюшню чистил, только на то его и хватало. Вот, раз вечером наказывает Климову фельдфебель: „Полковницкий денщик говорил, что собирается завтра до света в конюшню зайти, чистоту посмотреть. Так ты, Климов, за ночь, гляди, все чисто прибери; а то, если что, – беда тебе будет!“…»
«Сдружились кошка с мышкой, поселились в одном доме и завели общее хозяйство. Вот, как-то осенью и говорит кошка мышке: «А ведь, надо бы нам, мышка, запас заготовить: не пришлось бы зимой голодать.» Сказано-сделано, купили они горшочек масла и поставили его под церковью в подвале – потому что уж оттуда никто украсть не посмеет…»
«Какая суматоха была у Елпидифора Перфильевича, исправника в Черноградском уезде …ской губернии. Уж именно суета суетствий! Господи твоя воля! Чистят, моют, двор метут, крыльцо скоблят, ну, всякая суета да и только! Да как и не суетиться: ведь Елпидифор Перфильевич сегодня именинник! Шутка! Сам Елпидифор Перфильевич именинник, слышите ли? Сам исправник, не то чтобы теща его Матрена Елистратовна…»
«Старик имел двух сыновей. Старший был – хоть куда: и разумен и на всякую работу мастер; только один за ним порок водился: трусоват был. Пошлет его отец куда-нибудь вечером, особенно, если дорога лесом или мимо кладбища, – хоть убей его, не пойдет. „Нет уж, батюшка, – говорит, – лучше я днем схожу, а то, еще лучше, брата пошли. Я боюсь!“…»
«С своими семью козленятками жила-была коза. Козленятки были всё хорошенькие, беленькие и козочка души в них не чаяла. Случилась один раз нужда козочке за кормом из дому отлучиться, созвала она козляток и говорит: – «Схожу-ка я, детки, в лес, вам гостинцев принесу; смотрите, без меня далеко не бегайте, сидите лучше дома да двери заприте, а не то не пришел-бы волк…»
«Жил-да-был старый король. Как пришло ему время умирать, позвал он к себе слугу своего Верного Ивана и говорит: – «Не встать уже мне, верный мой Иван, умираю я. Как умру, води моего сына, королевича, по всему моему дворцу, всё ему показывай: и палаты все и кладовые, и все сокровища, какие в них берегутся, только не води его в ту горницу, что в конце длинной галереи…»
«Продал мужик на базаре свою корову за двенадцать рублей. Идет он домой и слышит, в пруде лягушки квакают: „Ква, ква, ква!“ „Эх вы, – говорит мужик; – тоже понимаете: Два, два! Нет, не два, а двенадцать рублей за корову-то выручил.“ А лягушки всё свое: „Ква, ква, ква!“…»