Серебряные горны
– Клубнику-то они уже не одну ночь снимают. И у Слюниных, и у Дуньки, и у Ивана Кузьмича… – стал связно рассказывать дет Митрофан. – Я уж и караулил, но ближе к утру приходють, когда шибко спать охота. Только вздремнул и вот тебе – как корова языком слизала…
– Народ заявленье писать будет! – стала наступать на Марину шустрая тетка.
– Товарищи, дорогие, я все поняла, будем искать виновных, – подала голос очухавшаяся от новой беды директор лагеря.
– Строго наказать! Со всей строгостью закона! – потребовал дед.
– Со строгостью, со всей строгостью! Ой, как зуб-то болит… – прошамкала Параскева.
– Очень строго накажем, очень строго! Сама к участковому пойду, и во всем разберёмся! – Марина Степановна встала из-за стола и потихоньку стала провожать делегацию к выходу.
– А за ущерб? Кто мне за ущерб заплотить? Это ж я сколько на своих цветочках потеряла… Там же лилии, люпины, ирисы! – не унималась тетка.
– Мы всё решим, всех накажем… а вы, Параскева, дойдите вон до того домика, – показала Марина рукой на едва видимый за окном медпункт, – и вам наша Докторица даст обезбаливающее. И поезжайте в райцентр. С зубами шутки плохи!
Делегация вдруг разом присмирела и покинула кабинет.
– Уф! Ушли! Марина, ты думаешь, это наши? – заволновалась Надежда.
– Безусловно!
***
Надежда в смятении подошла к двери своей комнаты. Заперто. Пионерская закрыта. У Алексашки его нет. Где же он? И Надя решительно направилась в сторону шестого корпуса.
Она поговорила с детьми, бесцельно слонявшимся у домика, а потом подошла к скамейке, где Лена увлеченно читала книгу. Надежда присела рядом и заглянула на открытую страницу:
– Интересная книга?
– Да-а, – подняла голову вожатая.
– Про любовь, небось?
– Не-е-е. Детектив.
– А что у вас сейчас должно быть по плану, Лена?
– Подвижные игры.
– А у вас что?
– Ой, Надежда Геннадьевна, они и так бегают, как угорелые…
– Вот именно – как угорелые!
– А Алла где?
– Алла? Да где-то здесь… – занервничала Лена. – Ребята, все ко мне! Быстро все ко мне!
Дети подбежали к вожатой.
– Доча, ты папу не видела? – тихо спросила у перепачканной землей дочери Надежда.
– Папа ушёл с Аллой в лес. За цветочками.
Надежда побледнела, машинально переплела хвостик на голове Шуры, чмокнула её в макушку и пошла назад. За её спиной Лена организовала игру, и долго ещё слышался голос детей: «Красное знамя, ударное звено, отдайте нам Галю и больше никого!»
«Как же так? Как так вышло?» – думала Надя. Она всегда считала, что такое могло случиться с любой женщиной, но не с ней! Не с ней и не с Женькой! А, может быть, это началось давно? А она и не видела…
Надя не заметила, что углубилась в лес. «Он мне изменяет! И с кем…» Она попыталась рассмеяться, но вдруг громко расплакалась. Это была истерика, когда после длительного напряжения достаточно малейшего эмоционального толчка. Постепенно она успокоилась и поняла, что жалость к себе закончилась. Изчезла, растворилась со слезами. Но появилась злость:
– Ну и ладно! Ну и не надо! Да пошёл он! Что, я сама не справлюсь?!
***
Марина Степановна сегодня заменила Ольгу, страдающую сильной мигренью, и присутствовала на кухне при закладке мяса в суп и масла в макароны. Но мыслями она постоянно возвращалась к кражам цветов и клубники в деревне Опятки. Обычно дети, если и обносили деревенские огороды, то происходило это в Бузово. Это село было ближе к лагерю, да и домов там было больше.
Пока начальница думала о своих заботах, Домна Ивановна молниеносно взвешивала, отрезала, опять взвешивала и кидала куски масла в кастрюлю с корявой надписью «Второе блюдо». Евдокия бегала за шефиней, как хвостик, и подбирала грязную посуду.
– Да что ты все путаешься-то под ногами, Евдокея? И ходит, и ходит…
– Так я на пенсии, имею право! На то, что слева, и то, что справа. Куда хочу, туда хожу! – обиделась Евдокия и, гремя кастрюльками, ушла в посудомоечную.
В столовую зашла Надежда и направилась к раздаче. Марина повернулась на голос подруги и встала спиной к плите. Домна тут же быстрым, отработанным движением вынула масло из кастрюли, бросила его в ковшик и, закрыв его крышкой, закричала:
– Евдокея, убери скоренько лишнюю посуду с плиты, а то тут не развернешьси!
– Бег-у-у, бегу-у-у! – донесся дребезжащий голос помощницы по кухне. Евдокия юрко подбежала к плите, схватила ковшик и унесла его в подсобку. А Домна уже интенсивно мешала черпаком макароны, размешивая в них следы масла.
Марина подошла к раздатке и вполголоса спросила:
– Ну что, Геновна, что-то случилось? Какое-то утро сегодня недоброе…
– Марина, а ты помнишь, я тебе рассказывала про Антона? Ну, про свидание с девочкой? – затараторила Надя.
– Ну, ржачка!
– А цветочки-то были садовые! Понимаешь, о чём я? Пойду сейчас четвертый отряд колоть. Они это, точно! А вы с Ларисой поищите следы от клубники. Ведь ел же её кто-то. И у уборщиц спроси аккуратно…
– Да посмотрю я, чё нам стоит… дом построить…
***
Надежда искала сына. По всему лагерю разносилась «Песня о первом отряде». Это была одна из её любимых песен, и она с удовольствием её подпевала:
Спой песню, как бывалоОтрядный запевала!А я ее тихонько подхвачу.И молоды мы снова,И к подвигу готовы,И нам любое дело по плечу.Но на сердце было нерадостно. Муж ведет себя непонятно, да еще и сын во что-то вляпался. Она поймала Антона на спортивной площадке, ребята собирались играть в футбол, и стала расспрашивать его о цветах, которые он подарил Леночке. Невдалеке стояла стайка его друзей, посматривая в их сторону. «А-а! Чует кошка, чьё мясо съела…», – подумала Надя и начала допытываться:
– Антоша, я тебя умоляю… Сколько цветов вы сорвали?
– Минутку! – серьезно произнес Антон и побежал к товарищам. Там он пошептался с ними и вернулся к матери.
– Где-то штук двадцать-тридцать!
– А сколько ночей вы ходили за цветами?
– А мы ночью никуда не ходили! Вчера днём только, чтоб вожатые не увидели, пока весь лагерь искал человека с зеленой пяткой! Но на всякий… минуточку! – Антон вновь подбежал к товарищам, пошептался с ними и вернулся с информацией:
– Ночью точно никто не ходил! И то мне, Сашке и Игорьку тетенька сама нарвала, когда мы сказали, что влюблены. А остальные в погорелом доме рвали, так там не живет никто…
– А клубнику кто воровал?
– Ми-и-ну-тку! – удивился Антон и пулей полетел к товарищам.
– А вот клубнику никто из нас не брал! Зуб даю! Парни у нас все порядочные! – отрапортовал мальчик.
Мать строго посмотрела на сына.
– Ну, честное пионерское! – поднял Антоша руку в салюте. – У кого хошь спроси! Смотри: как в Бузово заходишь, тети Любин дом, потом буржуев дом, с высоким забором и во-о-т с такой собачиной! А через два дома – погорелый дом…
– Как в Бузово? Вы разве не в Опятки за цветами бегали?
– Не-е-е-е!
***
Пришло время обеда для персонала лагеря. После бесконечной беготни по огромной территории есть хотелось ужасно. У плиты в белом халате стояла Ольга снимала пробы, и накладывала еду в стеклянные баночки. Вдруг СЭС нагрянет. А на следующий день в баночки закладывали новую еду. Марина тоже была занята – подписывала меню на неделю, и Надежде пришлось накрывать стол на троих.
– Уважаемая Докторица! Вам кисель или чай? – громко спросила Надя.
– Ну знаешь же, что я кисель не люблю… – откликнулась Ольга.
– А мне и того, и другого, и побольше! Е-е-е-есть хо-о-очу! – протянула Марина, оторвав голову от документов.
Вдруг Домна Ивановна истошным голосом закричала из подсобки:
– Марина Степановна! Скок, скок ко мне!
Марина, бросив все бумажки, с замиранием сердца понеслась в подсобку. Следом за ней сорвались и Ольга с Надеждой.
Домна суетилась у открытого мешка с картошкой, трехлитровых банок с огурцами и ящика с морковью.
– Ну, быстрей же скокайте!
– Так прискокали уже! – рявкнула Марина и посмотрела на джутовый
мешок, стоящий у ног шеф-повара.
– Во! Глядите-ка! И мешок картошки! И морковь привез, и пять банок огурцов соленых. Всё свое! Во, всё привёз! – радовалась, как ребенок, повариха.
– Да кто привёз-то? – хором спросили девушки.
– Да Константин Ляксеич же! Ребятам нашим… – махнула рукой на хоздвор Домна. – Нате, говорит, вам для детей из моего прошлогоднего урожая…
Надежда подошла к небольшому оконцу, выходящему на хозяйственный двор, и увидела, как Константин Алексеевич расплачивается с водителем. Орлов обернулся, встретившись с Надеждой глазами, засмущался и ушёл, не оглядываясь.
Надя вернулась в столовую к накрытому столу, а вездесущая Домна Ивановна посмотрела ей в след и хитро спросила у Ольги:
– Э-э! Докторица, а скажи-ка нам, Ляксеич-то правда в старшую втюримшишь? А то я своим бабам обещала разузнать этот момент!
– Ваше дело, Домна Ивановна, приготовить что-нибудь полезное и вкусное из этих продуктов, что Константин Алексеевич привез. И успокойте своих товарок! У Надежды Геннадьевны есть муж!
– Да какой муж? Женька что ль? Так он с Алкой из шестого отряда шарахается по кустам!
– Мама дорогая… Да откуда вы это знаете?! Целый день на кухне… А всё-то они видят! Вот писательницы-фантастки! – вступилась за подругу Марина, а про себя подумала, что бывают же на свете такие гадкие сплетницы. Всё-то им надо знать и жизнь чью-то обязательно отравить, ну а если не отравить, то подгадить. И улыбаться в лицо участливо и ласково, вот как сейчас!
– А вот и знаем! Мы тут как на передовой! Вся информация стекается в первые руки! – бойко отрапортовала Домна. И только она хотела открыть рот и сказать еще что-нибудь нелицеприятное, как Марина закричала:
– Так, всё! За работу! И хватит тут сочинять небылицы!
И никто не заметил, что под открытыми окнами крутится вездесущая проныра – Галя Кутикова. Тощая, высокая, с длинным носиком, девочка из шестого отряда. Весь взрослый разговор она услышала и на ус себе намотала.
***
Надежда решила, что сегодня ночью она будет караулить ребят старшего отряда. Не вздумается ли кому ягод поесть или цветов нарвать. Ее маленькие часики, которые Женя подарил ей на двадцатипятилетие, показывали два часа двадцать минут. Она вошла на веранду, в незапертую дверь, и закрыла её изнутри на щеколду. Глаза уже привыкли к темноте, и она заглянула в вожатские. Олеся и Сергей крепко спали по своим комнатам. У девочек тоже все были на своих местах. А вот во второй палате мальчиков… Надя прошла между кроватями и убедилась, что четыре кровати пусты. Илья сегодня ночует у матери, а другие где? «Ага! -подумала она. – Вот сейчас я их, голубчиков, и поймаю!»
Она прилегла на пустующую кровать у окна. На соседней кровати кто-то зашмыгал носом, заворочался и затих. Надежда устроилась поудобнее и стала ждать. Она ждала и вспоминала…
Ей было тогда двадцать лет, и семнадцатилетний Евгений провожал ее с репетиции вокально-инструментального ансамбля, участниками которого они были. Стояла снежная зима. Под светом фонарей, ярко освещавших автомобильный мост через реку, падали и переливались снежинки. Её глаза сверкали, нежные щеки разрумянились. Женя ужасно боялся прикоснуться к ней. Наконец, решился, взял её руки в свои, снял варежки и потер их.
– Замерз, воробушек? Лапки холодные…
Евгений согревал её руки своим дыханием и вдруг решился сказать ей все, что хотел. Все, что накопилось.
– Надя, я не знаю, как сказать… Ты в нашем ансамбле – как огонек! И все к тебе слетаются. Знаешь, я в твоем присутствии становлюсь каким-то маленьким дурачком. Когда ты подходишь к синтезатору, у меня руки трясутся.
– Женечка, ну ты и есть маленький, – ласково ответила ему Надя, – ты в десятом классе, а я уже работаю… Я для тебя стара, а ты для меня мал. Мы с тобой друзья и ничего больше. И ты же знаешь, что провожаешь меня для того, чтобы большие оболтусы ко мне не липли.
– Надя, тогда я уйду из ансамбля! – решительно произнес он, не отпуская ее руки, – мне больно видеть тебя. Видеть, как парни клеятся к тебе.
– Женечка, не уходи! – шутливо отвечала она ему и, выдернув свои руки из его ладоней, ласково провела кончиками пальцев по его щеке. – Где мы ещё найдем такого талантливого клавишника? И поёшь ты замечательно! Душой поёшь! И мы все тебя любим и ценим! Несмотря на то, что ты самый молодой…
– Надя, я хочу, чтобы ты знала: я наверняка скоро уйду служить в армию, но когда вернусь, то найду тебя! И мы обязательно будем вместе! Воробышек, а хочешь, я тебе спою? – порывисто спросил он. – Пусть это будет наша песня. И петь я её буду только для тебя… – и он тихо, проникновенно запел песню Юрия Антонова «Двадцать лет спустя»:
Не мечтал о счастье я таком, я о нем не знал,
Даже целый мир с тобой вдвоем мне, наверно, мал.
Благодарен я судьбе своей за любовь, что нам дана,
Знаю, будешь мне нужна, всегда одна лишь ты, лишь ты одна.
Хочу, чтоб годам вопреки, так же были мы близки.
Так же были мы близки двадцать лет спустя…
Из сладких воспоминаний её вырвал осторожный стук в окно: тук-тук, тук-тук-тук! На соседней кровати подскочил Вовка Клюв и ломанулся к окну, но, увидев кулак старшей вожатой у своего носа, тут же забрался обратно в постель. Надежда на цыпочках подошла к окну и спряталась за занавеску.
За темным окном послышался шепоток Влада:
– Эй, Вован, дрыхнешь что ли? Кто дверь-то в корпус запер?
Надежда хрипловато прошептала:
– Вожатые заперли!
– Во черт! Открывай фортку. Принимай гостинцы. Держи первую!
– Давай! – протянула руку в форточку Надежда и взяла банку с клубникой. Запах ягод закружил голову.
– Держи вторую, третью… осторожно, придурок! Сегодня улов маленький… Цветы мы в лесу спрятали! Думаю, до утра не завянут. Ну, тварь Олеська! Это она дверь на ключ закрыла! Давай, Сенька, лезь уже! – приговаривал Решетников.
Сенька, вздыхая и кряхтя, полез в форточку. Спрыгнув на пол и увидев перед собой свирепо сдвинутые брови старшей вожатой, парнишка здорово струхнул. Надежда приложила к губам указательный палец, и Сеня, на всё согласный, дошел до кровати и лёг, натянув на себя одеяло.
– Давай, Жирдяй, теперь ты! – командовал за окном Влад.
– Да не полезу я! Я в тот раз чуть не застрял… – отнекивался Жора.
– Ну не застрял же! Жрать надо меньше, Винни-Пух! Давай, лезь быстрей!
– Может, я лучше в подвале переночую, а?
– Ты че, Жирдяй, спалить нас хочешь?
И Жоре ничего не оставалось, как лезть в форточку. Форточка была достаточно большой, чтобы мог пролезть человек. А Жора хоть и человек, но уж очень толстый. Как только он встал на полусгнивший, ненадежный ящик, тот мигом под ним развалился. Пока Жора лазал в подвал за другим ящиком, Влад продолжал рассказывать:
– Сечешь, Вован? Сегодня в нас мужик чуть не пальнул. Бежал за нами, орал, как резаный… Мы свернули на Бузово, пусть думает, что это деревенские…
Наконец Жора, пыхтя и кряхтя, залез через форточку в палату и нос к носу столкнулся с Надеждой:
– А-а-а! – крикнул он, но Надежда, зажав ему ладонью рот, довела его до кровати. Жора как кролик лёг на свою койку.
– Чё орешь, придурок?! – зашептал Влад и ловко спрыгнул на пол спальни. – Всех щас разбудишь! Представляете, какая завтра рожа у старперши будет?
Владик только сделал несколько шагов к своей кровати, как в палате зажегся свет и прозвучал довольный голос «старперши»:
– А сейчас я хочу посмотреть на лицо Влада Решетникова, который будет платить большо-о-о-й штраф!
Глава 11
На утренней планерке весь педагогический коллектив обсуждал поступок ребят первого отряда. Подростки, потупив глаза, переминались с ноги на ногу. Жора уже по третьему разу рассказал, как дело было. Ему ни в коем случае нельзя было возвращаться домой, так как отец его лупил нещадно, и он пытался всеми правдами и неправдами остаться на плаву:
– Ни одной ягодки не съели, – гундосил он, – всё этой тетке отдавали деревенской. Ну, жирной такой! Ой, ну, это… полноватой такой… А она их в райцентре продавала. А деньги мы не брали. Отдавали Владику за ликер. Так что мы с Сенькой ни при делах…
– Ну ты придурок, Жирдяй! Всех заложил! – злобно глянув на дружка, угрожающе прошипел Решетников.
В результате педколлектив принял решение: конфискованную клубнику передать чернобыльцам, а родителям воришек оплатить деревенским жителям нанесенный урон.
Марина Степановна собиралась уже отпустить педагогов, но тут Ева Петровна решительно встала и, укоризненно поглядев на Михаила Михайловича, покачала головой:
– Хочу напомнить Михал Михалычу, что пионерское лето – лето бодрости и здоровья, физкультуры и спорта. И вы должны приобщить каждого пионера к регулярным занятиям физической культурой. Это партийное требование мы должны воплотить в конкретную систему воспитания. Так организовывайте уже сдачу детьми норм комплекса ГТО. А то выдумали – ряжеными в футбол играть. Да плакаты безграмотные писать…
– Так, рано же для ГТО, Ева Петровна! Я всегда к концу смены начинаю, – вскочил со стула возмущенный физрук и посмотрел на Марину Степановну и Надежду, ища от них поддержки.
– Ева Петровна, Михал Михалыч работает по плану, и никаких замечаний к нему нет! – выпалила Надя.
– А вы и вообще помолчите, Надежда Геннадьевна, со своими мётлами! Вам сказали люди свыше – убрать это мероприятие… А вы!? А вы его всё-таки провели.
– Так! Ева Петровна! – Перебила её начальник лагеря и сдвинула брови. – У вас есть ещё, что сказать вожатым?
– Да, есть! Не забудьте, сегодня учеба вожатых! После полдника! И не смотри на меня волком, Сергей Степанов.
Надя не подала виду, но очень удивилась, почему учебу вожатых ведёт не она, а старший воспитатель. И как только все разошлись, задала Марине Степановны этот вопрос.
– Надя, у тебя и так дел полно, пусть что-то и Ева Петровна делает. К тому же, как ты заметила, она очень любит всех учить.
***
Надежда наводила порядок в пионерской. Решила сделать небольшую уборку, протереть накопившую за десять дней пыль, расставить на свои места барабаны и горны, брошенные детьми как попало.
В помещение ворвалась Ирочка.
– Надежда Геннадьевна! Еле вас нашла! – плюхнулась на стул запыхавшаяся девушка и, прижав одну руку к сердцу, начала торопливо говорить:
– У нас в отряде несчастный случай! Я в панике! Я во всем виновата!
– Ирочка, что случилось? – бросила Надежда влажную тряпку на пол и подошла к девушке.
– Да мальчик у нас один есть, такой непоседа. Попу себе распорол гвоздем.
Лицо Надежды побледнело, и она опустилась на стул.
– Ира, какой мальчик? Его не Антон зовут?
– Что? Да, Антон…
– Где он? – закричала Надя и уже на крыльце услышала:
– В медпункте!
***
В медпункте был самый обычный день. На стульях уже сидели обработанные зеленкой два синяка, одна царапина и одна огромная шишка.
Антон лежал на кушетке животом вниз. Докторица накладывала ему повязку на ягодицу и выслушивала рассказ из уст потерпевшего:
– Нет, Ольга Григорьевна! Это было никакое не хулиганство… Ой-ой! Это мы проверяли, как Суворов через Альпы переправлялся, – объяснял Антон.
– Ну и как, получилось? – поинтересовалась доктор и начала осторожно бинтовать поврежденный орган.
– Я думаю, что должно было получиться. Я просто в сторону немного съехал, а там гвоздь! Во-о-от такой! Ой, щиплет!
– Терпи давай, Суворов!
В медпункт влетела Надежда, увидела сына и осела на пол. Докторица обернулась:
– Ой, Надежда Геннадьевна! А чего это с вами? А у нас все хорошо! Все у нас нормально. Царапина небольшая. Вот, скорую ждем, зашивать поедем! Лариса, нашатырь!
***
За полчаса до обеда из динамика прозвучал громогласный сигнал горна «Слушайте все!». Через несколько минут все отряды собрались на линейке. Марина Степановна оглядела детей и вожатых и голосом Левитана объявила:
– Ребята! Сегодня в нашей стране произошло страшное, печальное событие.
Со стороны четвертого отряда прорвался детский веселый голосок:
– А мы знаем, Антон Михайлов попу распорол гвоздем. Его старшая вожатая на скорой помощи увезла!
– Нет, ребята, не в лагере, а в стране. На железнодорожном переезде в городе Арзамасе произошел взрыв трех вагонов, которые перевозили груз для горных предприятий Казахстана.
Взрывом был уничтожен 151 дом, более 800 семей остались без крова. По официальным данным, погиб 91 человек, пострадали 1500 человек. В стране объявили траур.
Марина обвела взглядом серьезные, испуганные лица детей и продолжала:
– Сегодня у нас после полдника было запланировано кино, а после ужина дискотека – все это отменяется. Внимание, лагерь! Смирно! Председатель совета дружины, приспустить флаг!
***
Линейка закончилась, отряды начали строиться на обед. Дети в молчании расходились, кто-то даже плакал. Но некоторые, возможно, расстроились не от крушения поезда, а из-за того, что не будет дискотеки. Ведь подружки уже очень удачно поменялись платьями. А кто-то очень хотел посмотреть французскую кинокомедию «Папаши», которая недавно вышла на экраны.
Шурочка и ее подружки – востроносая Галя и белокурая, похожая на фарфоровую куколку Маша – обсуждали событие дня:
– Девочки, я недослышала, у нас что, кровь брать будут? – заинтересованно спросила у девочек Шурочка.
– Почему? – не поняла Галя.
– Ну сказала же начальница лагеря, что много человек осталось без крови, – терпеливо пояснила Шура.
– Ой, девочки, я боюсь кровь сдавать! Я лучше домой сбегу! – пискнула Машенька.
– И я! – поддержала ее Галя.
– Нет, девочки, я, конечно, ваша подруга и я не могу позволить своему уму и сердцу вас выдать, но кровь, девочки, сдать надо! Раз мы маленькие, то у нас только немноженько-немноженько возьмут! Вот столечко…
***
Уже у столовой Евгений подошел к Ирине и, прищурив глаза, язвительно сказал:
– Ирочка, чтоб вы знали… аппарель – это пологая насыпь. Короче, устройство для прохода солдат и техники… Что сегодня и соорудили ваши воспитанники! И знайте, когда вы читаете детям о подвигах, они обязательно будут пытаться их повторить! И смотреть за детьми надо! Смотреть! – выпалил в лицо испуганной вожатой музрук.
Ирина покраснела и чуть не плача залепетала:
– Простите, Евгений Юрьевич, простите!
***
Марина Степановна и участковый миллиционер деревень Бузово и Опятки, шестидесятилетний Семен Алексеевич, вошли во двор супружеской пары Линды и Кренделя.
– Эй! Хозяева! Есть кто дома? Линда, не прячься за сарайку, тебя все равно со всех сторон видно, – закричал строго участковый, пряча под козырьком фуражки смеющиеся глаза.
Из-за деревянной постройки выплыла Линда в ярко-желтом нарядном платье в горох и с огромным бантом сзади. Волосы пышно начесаны и собраны в куколь, губы ярко накрашены. Она подплыла к незваным гостям с ангельской улыбкой на лице, перед которой редко кто мог устоять. Так по крайней мере она сама считала.
Семен Алексеевич давно знал хитрющую, вороватую Линду. Хорошо знал и ее родителей, родивших дочку на старости лет и избаловавших ее донельзя. И сейчас старался не повестись на ее уловки, а нагнать на нее страху. Участковый заговорил грозным голосом:
– Тааак! И куда это вы, гражданочка Парамонова, собрались?
Ее несколько нелепый, даже комичный вид мешал ему отнестись к ней со всей серьезностью. Блюститель закона заулыбался во весь рот, и глаза его вновь засияли весельем, как у мальчишки.
– Дак, чай, в райцентр еду, на рынок! – пропела гражданка, потупив глазки с сильно накрашенными коротенькими ресничками.
– Чего купить хочешь аль продать? – взял себя в руки участковый.
– А чё продать-то? Нечего мне продавать… Из всего имущества-то во – Глафира Порфирьевна! А купить хочу… Макияж себе! И бусики такие, красненькие и тени такие, зелененькие…
– Бусики, говоришь? Бусики носят бабусики…
– А ты чего приперся-то, Ляксеич? А ты, Маринка, чё, за творогом пришла? А то мне некогда. Ехать поди надо! Ишь, еще и на возраст мой намекает!
– А никуда вы сегодня, гражданка Парамонова, не поедете… И завтра не поедете… И до-о-о-лго еще не поедете…
Из-за угла дома выглядывал Крендель. И как тут опять не рассмеяться: одет он был в кирзовые сапоги на босу ногу, в черные семейные трусы и грязно-белую майку, наверно, в Линдину, на несколько размеров больше. Крендель, при рождении Афанасий Николаевич, жутко боялся участкового.
– Так, хозяйка, приглашай в дом, – миролюбиво сказал участковый и, не ожидая радушного приема, открыл дверь и пригласил Марину Степановну внутрь.
На кухне у Линды было грязно, здесь, видно, редко прибирались. Под ногами сновали тараканы. Марина безжалостно наступила на одного из них, и к горлу подступила тошнота. «И это мы у неё творог и молоко покупали? – подумала она. – Ужас!»