– Мама, я не хочу замуж. Тем более, за мужчину, которого совсем не знаю. И Виталик…
– Ш-ш-ш, – грозно зашипела мама, хмурясь. – Даже имени его не произноси в этом доме. Ты ведь знаешь, какие будут последствия.
Я наклонилась ближе к маме и понизила голос до едва слышного шепота:
– Но я влюблена в него.
Мама метнула в меня тяжелый взгляд. Несмотря на внешнюю кротость, она умела посмотреть так, что иногда кровь стыла в жилах. Прямо как в этот самый момент. Я даже начала жалеть, что когда-то поделилась с ней информацией о своих дружеских отношениях с милым парнем Виталиком. Между нами ничего особенного не было, мы даже не целовались и не держались за руку, это было запрещено. Но между нами однозначно витало нечто большее, чем просто дружба.
– Тише, Алсу! – снова зло прошипела мама. – Завтра же скажи парню, что выходишь замуж. И больше нигде рядом с ним не появляйся.
– Но он поступил в интернатуру в ту же больницу, что и я, – прошептала достаточно громко. Я пыталась спорить с мамой, хотя заведомо понимала, что этот спор проигран.
– Значит, ты переведешься в другую.
– В какую?
– Отец поможет подобрать.
– Мама…
– Не спорь, Алсу, хуже будет. И тебе, и мне.
Я тяжело, порывисто вздохнула, снова выпрямляясь. Мама была права. Узнай отец о Виталике, мне было бы несдобровать. Мы с мамой и так с трудом выпросили, чтобы папа отпустил меня учиться в медицинский. Потом с боем упрашивали его позволить интернатуру. Он упирался, аргументируя примером мамы, которая прекрасно всю жизнь живет без работы. У нее есть образование, мама музыкант по классу скрипки, преподаватель, который ни одного дня в жизни не учил играть никого, кроме своих детей. Но Эмиль забросил инструмент через полгода после начала обучения, и папа ему позволил. Потому что мужчинам в нашей семье и нашем мире позволено намного больше, чем женщинам. А вот я прошла полный курс и даже смогла полюбить этот инструмент. Иногда он позволял мне отвлечься от моей неопределенной судьбы. Уйти в мир музыки и забыться, представить себе, что я полностью свободна от предрассудков своей веры и семьи. Мне, конечно, грех было жаловаться, потому что у моей кузины, например, все было еще строже. Обучение домашнее, в университет она ездила только с одним из братьев, он же ее и забирал, за малейшие провинности она могла быть выпорота отцом. Гадиля была настолько запугана, что вне дома боялась и взгляд поднять. Так что мне, наверное, действительно не на что было жаловаться. Но как же хотелось иногда позволить парню взять себя за руку вместо этих робких касаний кончиками пальцев. Хотелось открыто посмотреть ему в глаза, как смотрят девочки-славянки. Гордо задрав подбородок, показать, что знаешь себе цену. Позволить поцеловать просто потому что хочется. Но нельзя. Харам. Хотелось громко зарычать и топнуть ножкой. Все, чего мне так отчаянно хотелось, – все харам! Я ненавидела этот уклад.
Мама поднялась, промокнув пропитанным перекисью ватным диском последнюю ранку.
– Ну вот, жить будешь. Ну же, дочка, веселее. – Она присела рядом и погладила мою руку. – Не отчаивайся. Я тоже плохо знала твоего папу до того, как вышла за него. Посмотри, насколько мы счастливы. У нас двое взрослых детей, Карим подрастает. Такие красавцы. Любимые, обласканные.
– Мама, а ты любишь папу?
– Люблю, конечно, – с улыбкой ответила она. – Как можно не любить собственного мужа? Создатель завещал.
– Мам, давай начистоту. Ты правда любишь или потому что так предписано?
– Правда люблю, – ответила она с улыбкой и теплотой в глазах. Как бы я ни пыталась рассмотреть обман, его не было. Она и правда испытывала к папе самые глубокие чувства. – Все началось с почтения и уважения. Это те чувства, которые ты должна испытывать к мужу, Алсу. Потом они плавно перерастают во влюбленность, а там уже и до любви рукой подать.
– Мама, но как же я начну его уважать, если совсем не знаю? А вдруг он жестокий и холодный? У их семьи такой бизнес, что вряд ли меня ждет инфантильный и мягкотелый муж. Скорее наоборот.
Мама снова погладила мою руку.
– У папы тоже бизнес не сахар, но посмотри, какой он любящий.
– И строгий, – пробубнила я.
– А как иначе воспитывать детей?
– В любви и уважении.
– Ты разве не любишь и не уважаешь отца?
Я покаянно опустила голову.
– Люблю, конечно, и уважаю.
– Ну вот. А строгий он, чтобы вырастить из вас достойных людей.
– Мгм, – неопределенно промычала я в ответ.
Мама улыбнулась и потянула мою голову к себе на плечо. Ласково погладила по щеке.
– Помечтай о Касиме. Когда я готовилась к никаху с твоим папой, я так и делала. Ложилась на кровать и фантазировала о нем. Представляла себе, какой он заботливый, нежный. Как я влюблюсь в него и буду счастлива. Как он возьмет меня за руку и приведет в свой большой дом, чтобы сделать счастливой, чтобы подарить мне большую семью и детей, о которых я мечтаю. В конце концов все так и получилось.
–Я попробую. Спасибо, мамочка.
– И говори со мной, дочка. Если тебе надо выговориться, если одолевает страх. Ты же знаешь, я всегда рядом.
– Спасибо, – тихо повторила я.
– Эля, ужин будет сегодня? – раздался снизу голос папы.
– Уже идем, Вахид! – ответила ему мама, встав и приоткрыв дверь. Потом повернулась ко мне и прошептала: – Но завтра же скажи Виталику о том, что выходишь замуж.
– Это же еще не решено, – прошептала я в ответ.
– Алсу, боюсь, все решено. Спускайся к ужину. Думаю, отец как раз за столом и объявит.
Я снова тяжело вздохнула и встала, чтоб последовать за мамой. Пока шла за стол, мне казалось, будто я отправляюсь на эшафот. Я правда пыталась мыслить позитивно и представлять себе, как буду счастлива, но слова папы все равно прозвучали, как гром среди ясного неба:
– Касим вернулся. Он хочет провести никах через месяц.
– Так скоро? – выдохнула я. – Что за спешка?
Папа метнул в меня тяжелый взгляд.
– И так засиделись. Десять лет. Сколько еще нужно ждать, Алсу?
– Я же учусь еще.
– С мужем будешь договариваться об учебе.
– А если он запретит? – выдавила из себя я.
– Если запретит – будешь рожать детей и сидеть дома.
– Но образование…
– Пригодится, чтобы лечить семью, – отрезал папа, и я вздрогнула, потому что для меня это прозвучало так, словно судья вынес приговор и стукнул деревянным молотком по такой же платформе. По коже растекались неприятные колючие мурашки, заставляющие меня съежиться под давящим взглядом отца. – Возражения? – резко спросил он, а я покачала головой и опустила взгляд в тарелку.