Собирай и властвуй

[Год двадцать второй] Второе рождение

Синглия, город-порт Декабрина

[1]

Жил Кунг в башне, стояла башня в предместьях города — невысокая, сложенная из камня, с зубчиками. Как в Декабрину приплыли, алхимик пригласил к себе, предложил у него и остаться, Рута от предложения не отказалась. Что она, дурочка, что ли, от такого отказываться?

Ярусов в башне три: на верхнем у Кунга личные комнаты и мастерская, средний — гостевые покои, нижний — кухня, баня, голем-склад, и тому подобное, хозяйственное. Рута, понятное дело, расположилась на среднем, выбрала себе комнатку самую приятную. Во всю стену, противоположную двери, лист волшебного льда, оправленный в оконную раму, и благодаря чарам кажется, будто и правда окно. Вид из этой диковины открывается на море и утёс вдалеке, щербинками в утёсе — гнёзда грифонов (создания крупные, с человека размером, из «окна» видятся крошечными, будто стрижи). Пол застелен ковром, с ворсом по щиколотку, кровать — тенётой, нежной тканью, получаемой от пауков-вышивальщиков. Изначально и не ткань вовсе, а паутина, как рассказывал Кунг, ценится очень дорого. В общем, приятно, одно слово, приятно!

Уютно устроившись на кровати, Рута раскладывает пасьянс — свой любимый, «Огненное колесо». Круги к овалам, квадраты к звёздам, переворот… звёзды к овалам, круги к квадратам, переворот…

— Рута, к тебе можно, маленькая? — осторожный стук в дверь, голос с лёгким гортанным акцентом, — хочу поделиться успехом.

Она быстро собирает колоду, убирает в ларчик, поправляет ночную рубашку:

— Да, конечно, я не занята.

Кунг входит: в правом глазу линза, какие используют ювелиры, в руках стрела, разгорячён.

— Погляди-ка на наконечник, что скажешь?

— Не знаю… — Рута пожимает плечами, — зелёным чуточку светится, словно гнилушки.

— В самую точку, маленькая, в самую точку! — плоское лицо алхимика озаряет улыбка. — Краак заказал снасть для охоты на гарпий, а с гарпиями, сама знаешь, шутки плохи…

— Краак? — морщит нос Рута, — это тот ярл, похожий на борова?

— Да… то есть, нет, не стоит сравнивать его с боровом, — Кунг хмурится. — Слушай же, что говорю!

— Да-да, хорошо, — Рута послушно смотрит на кончик стрелы.

— Так вот, сперва ничего не получалось, даже близко не удавалось подобраться, но стоило мне соединить камнесталь с настоем инеистого щавеля, как заклинание сложилось! Именно щавель, именно в наших широтах даёт интересный эффект…

Разговор, который вернее назвать монологом, продолжается ещё долго, заканчивается, как обычно, в постели. Любиться с Кунгом — нечто особенное, но сравнение Рута быстро нашла: грифон. То спокойный полёт, то падение камнем вниз, то острые когти боли, то мягкие подушечки ласки. После он, по обыкновению, курит трубку, а она, по обыкновению же, спрашивает о разном. Ответы всегда обстоятельные, слушать одно удовольствие. И не столько в новых знаниях дело, сколько в том, чтобы снова почувствовать себя маленькой девочкой.

— Вот ты говорил о щавеле, он же волшебный, так? — воркует Рута. — Чем тогда волшебные растения отличаются от артефактов?

— Начну издалека, — Кунг выпускает колечки дыма, — позволишь?

— Конечно, люблю, когда издалека.

— Вот и славно. Суть волшебства, как я тебе объяснял, в Ихоре. Урок с матрёшками, надеюсь, не запамятовала?

— Да помню я, помню, — Рута хихикает. — Если ковырять от самой маленькой, которая в серединке, которая самая главная, то можно проковырять дырки во всех остальных — это и будет Дыра.

— Именно, — кивает Кунг. — Мы же, алхимики, взаимодействуем с Ихором на уровне самой большой матрёшки — матрёшки мира физического.

— То есть, — Рута проводит над головой круг, — вот этого.

— И опять верно. Теперь отвечу на вопрос.

— Да уж, хотелось бы, — вздыхает Рута, — пока я не забыла, о чём спрашивала…

— Терпение, маленькая, терпение, — Кунг смеётся. — У волшебных растений и животных отец один — Ихор, у артефакта же отцов два — Ихор и алхимик, вот в чём отличие. Обработать волшебный камень может и ювелир, изготовить артефакт — исключительно мастер предметного волшебства.

— Ах, вот оно что…

— Да, суть именно в этом. Работая с вещью, алхимик в прямом смысле вкладывает в неё частицу себя, частицу своей силы.

— Значит, — спрашивает Рута, — для создания артефакта высокой силы нужен же и высокой силы чародей?

— В самую точку.

— А вот если слабые алхимики объединятся и создадут один совместный артефакт, разве не возрастёт от этого его сила?

— Нет, силы чародеев не складываются, вещь будет всего лишь на уровне самого из них способного. Такие артефакты называют артельными, многие алхимики — в том числе и я — и артефактами-то их не считают. К этому разряду, кстати, относится и сердце голема, отлично тебе знакомое…

Дальше Рута не слушает, только делает вид. Спустя несколько минут проверяет, сладко потянувшись, не вернулась ли сила в артефакт, данный Кунгу от рождения. Вернулась, никаких сомнений, и вскоре на постельное ложе вновь опускается грифон…

[2]

Рута на пристани, любит здесь бывать. «Люди как корабли, — думает она, глядя с одного из пирсов в бесконечную синь. — Одни маленькие, другие — большие, одни плывут строго проложенным курсом, другие — как придётся». Путешествие от Тёплой Гавани до Синглии снится ей часто, жемчужина воспоминаний. Рута поднималась ночью на палубу из-за звёзд, Кунг — из-за бессонницы, но общий язык нашли быстро. Алхимик не только показал созвездия круга, ещё и рассказал о каждом, затем пришла очередь легенд и хроник. Больше всего Руте запомнилось предание о Кровавом времени.

— Известно, что после Разделения люди пробудились близ Ивинги, величайшей из рек Играгуда, но оставаться там было нельзя.

— Из-за Дыры?

— Именно. Тогда цверги изготовили для людей невероятных размеров корабли — ковчеги, уплывали те в трех направлениях: на север, на восток, на юг…

— Так и получились северяне, южане и ундинионцы?

— Так и получились.

Держава острова Синглия имя острова и носит, ещё её называют Северным Островом, или же просто Островом. По впечатлениям Руты, Синглия всегда с кем-нибудь, да воюет, а если не воюет, то к войне готовится. Взять ту же Северную Ленту: была ведь колонией поначалу, за свободу пришлось платить кровью, и большой. Как рассказывал Кунг, было пять Северных войн, и все очень жестокие. К счастью, теперь между Державой и Лентой союз, незыблемый и нерушимый, грифон и снежный медведь заодно.

Рута наблюдает, как легионеры поднимаются по сходням на палубы «грифов», боевых кораблей, взмахивают короткими мечами, возглас на всех один:

— Слава боеводе, слава!

Зачарованная слитным движением отрядов, она пытается вспомнить, кому объявлена война на этот раз. Какие-то острова в морях Студёного океана — Канаки и Оем, кажется. Один известен птицами с железными клювами, другой — дикарями-людоедами, если она, опять же, ничего не напутала.

— Удачи, — говорит Рута тихо, почти что про себя, — пусть ваши капитаны привезут вас всех назад живыми…

Знакомство с капитаном галеры, Браном, убедило в одном: неизведанного в мире океан, изведанного — капелька. Байками Бран сыпал, как из рога изобилия, а Рута не уставала слушать.

— Эй, красавица, слышь-ка, о Блуждающем острове тебе ещё не рассказывал! А история знатная, да-а.

— Ты бы за штурвалом лучше следил, красавец, — ворчит по привычке Натала.

— Не встревай, женщина, — отмахивается Бран, — не с тобой разговор.

— Стало быть, за красавицу ты меня не считаешь? Ну, хоть за женщину, и то хлеб…

— Не обращай на эту гарпию внимания, — капитан подкручивает ус, — сюда слушай. Сказывают, есть в морях Внешнего океана хитрый такой островочек, на месте ему не сидится, сегодня здесь, завтра — там, да-а…

— Слушательница твоя и сама как тот островок, — усмехается Натала, — сегодня здесь, а завтра — там!

— Не гневи меня, женщина, — рычит Бран, — за борт же сброшу!

— Хорошо, хорошо, уговорил, пойду големов проверю, — Натала воздевает в жесте примирения руки. — А то один с левой стороны совсем унылый, да-а…

— Значится, на чём это я… — капитан поправляет повязку через левый глаз, — а, ну да, Блуждающий остров. Сказывают, талисманов там видимо-невидимо, сокровищ — выше крыши, что на башне, и если тот островок сыскать, разбогатеешь в один миг, да-а…

Рута провожает «грифы» взглядом, время возвращаться в башню. Как же там стало скучно! Кунг занят каким-то важным исследованием, внимания не уделяет ни малейшего. Сбежала бы, да некуда. Почему, ну, почему Натала не взяла с собой?

— А ты неплохо здесь устроилась, как погляжу, — Натала осмотрела комнату, постучала согнутым пальцем по «окну». — Я попрощаться.

— Уплываешь? Так скоро?

— Да, очень выгодное предложение. И, предваряя твой следующий вопрос: со мной нельзя.

— Почему?

— На Беллкор плывём, а там последнее время неспокойно. Что-то большое и грозное затевается, верь мне, схлестнётся север с югом.

— Береги себя, — Рута порывисто обняла, — и спасибо за всё…

— Только соплей не надо, — Натала неуверенно похлопала по спине, — не люблю я их, знаешь же. Будь умницей, детка, пантеон даст, ещё свидимся…

Прихотливые улочки Декабрины, и Рута не спешит, подолгу задерживается у торговых рядов. Приценивается к серёжкам из жемчуга, когда гремит взрыв, земля вздрагивает. Огненная кисть раскрашивает небо красным, с той стороны раскрашивает, где башня Кунга. Рвётся крик, но Рута молчит, нужно бежать, но стоит. Как же сделать шаг, как сдвинуться с места? И когда все кричат, все бегут, она — истуканом…

У башни Рута через час, осталось от башни мало: камень, растёкшийся, будто вода, земля, спёкшаяся камнем. Рута чувствует жар, идущий от развалин, и на щеках тоже жар — слёзы. А мимо пробегает сорванец с осколком волшебного льда, в осколке — небо с утёсом грифонов…

[3]

Пристань Декабрины быстро удаляется, набравший ветер в паруса катамаран мчится стрелой. Рута стоит, облокотившись на поручни левой кормы, с правой что-то кричит Тай, размахивает руками.

— Наше направление… — разбирает она, — на запад!

Да уж, не поспоришь, хотя до сих пор Руте не верится, что плывёт в Играгуд, увидит волшебную страну цвергов своими глазами.

— Девочек не забыла покормить?

Подходит Ядвига, недовольная и злая, как всегда. Короткое кнутовище стека похлопывает по бедру, тёмные волосы зачёсаны назад и убраны под заколку, карие глаза, как камешки.

— Да, конечно. Лира, с хохолком которая, злющая до невозможности, палец едва не откусила.

— Она на море всегда такая, привыкай.

Оставшись одна, Рута искала работу, долго не могла найти ничего подходящего. Затем повезло — вовремя заметила объявление, очень пёстрое, с четырьмя звездочками по углам, пятой в центре. Цирку требовалась танцовщица, причём срочно. Не теряя ни минуты, Рута отправилась в указанное место: на палубу стоявшего в порту катамарана. Как и объявление, раскрашен тот был ярко: борт левой палубы в звёздах, правой — в полосах, во всю длину левой кормы слово «звёздный», во всю длину правой — «свет». То есть «Звёздный свет» — название как корабля, так и труппы.

— О-хо-хо, посмотрим на тебя, — седоусый мужчина берёт за подбородок. Пальцы у него жесткие и шершавые, как неотёсанное дерево. — А личико ничего, хм, смазливое…

— Ага, мне тоже нравится, — говорит парень с лицом не менее смазливым.

— Мелочи, — ворчит усач, — нужно смотреть, как двигается. Давай, лисичка, спляши нам что-нибудь, а мы посмотрим.

— Что, прямо здесь?

— Кхм, а где ж ещё? Впрочем, если умеешь на воде отплясывать, то возьмём без промедления…

Сбросив плащ, Рута показывает, что умеет, а умеет она немало.

— Во даёт! — парень корчит умильные рожицы. — Не знаю, как тебе, дружище Олдос, а мне девчонка по душе! Не хуже Хлои будет, упокой пантеон её пламенную душу…

— Речь о прежней танцовщице, так? — спрашивает Рута после танца, спрашивает с испугом. — Она погибла?

— Ага, разорвали гарпии, — парень продолжает дурачиться. — Я даже знаю, какая именно — самая из них главная…

— Заткнись, — говорит Олдос и парень тут же затыкается. — Спору нет, девчонка хороша, но выслушаем и другую половину.

— Звать их? — спрашивает парень.

— Зови.

Катамаран мчался всё быстрей и быстрей, причём на одних парусах. Рута с жадностью вдыхала солёный ветер, солёные же шуточки Тая, успевшего не только перебраться с правой палубы на левую, но и приобнять за талию, слушала вполуха. Материал парусов — булатик, ткань столь же эластичная, сколь и прочная, частица заключённого в ней волшебства расходится по полотну замысловатыми узорами. На случай безветрия два артефакта-механизма, и артефактов-опреснителей тоже два, и артефактов-кухонь. Плавание будет долгим, тут уж ничего не поделаешь, но безнадёжным его никак не назвать.

— Издеваетесь? — Ядвига постукивает кнутовищем по бедру, — она же хлипкая, как рыхлый снег, того и гляди, растает.

— Мнения аналогичного, — кивает Вурфин, худой горбоносый старик.

— Что же, паритет, — Олдос дёргает длинный ус, — за мной решение. Дам, кхм, девчонке шанс. Выдержит программу в Декабрине — возьмём в труппу, сломается — найдём замену.

— Не помню, Олдос, говорил ли, — восклицает парень, уже успевший шепнуть Руте, что зовут его Тай, — но ты определенно голова!

Она не сломалась, выдержала, хоть и тяжко пришлось. Больше всего досталось, как и следовало ожидать, от Ядвиги, сдувавшей пылинки с трёх своих гарпий — Лиры, Виолы и Флейты. С клоуном, наоборот, выступать было интересно, оказался им, во что Рута никогда не смогла бы поверить, угрюмый Вурфин. Тай ходил по канату, фокусничал и жонглировал, Олдос сражался с волшебными зверями, гнул камнесталь, ну, и тому подобное. Рута же, помимо участия в номерах, уборки и прочего, танцевала, танцевала, танцевала. И теперь она в деле, пятый участник, так необходимый труппе, выступающей под знаком Хакраша.

[Год двадцать четвертый] Второе дно

Играгуд, город-порт Кипелар

[1]

В небе над торговой площадью висят механические крылатки, от одной к другой тянутся транспаранты с ярко вспыхивающими объявлениями. На ближайшем к Руте можно прочесть: «Трактир «Левиафан» — лучшая в городе морская кухня». Мешают транспаранты очень даже, поскольку Рута и Тай на ходулях. Хорошо ещё, что ходули из волшебного дерева — свалиться с таких практически невозможно. У Руты трико золотистое, у Тая — красный и чёрный ромб, её от палящего Игнифера защищает обсидиановая звёздочка, его — зачарованный тенётовый платок. Для переговоров тоже есть вещицы — длинноговорители, исполнены в виде обруча.

— Не спи, лисичка, кинь «птичку» в музыкантов!

— Ха! По-твоему, это музыканты? — фыркает Рута. — Честно тебе говорю, я бы предпочла Лиру, Флейту и Виолу!

На подиуме троица, у каждого в руках большой мясистый лист. У первого из «музыкантов» листок волнистый, с колком и струнами, пиликает на нём, будто бы на скрипке; у второго — зубчатый, водит сверху вниз стальным прутом; у третьего — ни дать ни взять лопух, бьёт колотушкой. Рута тянет с пояса свёрточек величиной с конфету, в такой же яркой обёртке, дёргает за нить, подбрасывает. С лёгким хлопком в небе появляются соловьи, целая стайка, разливаются на все голоса, затем взрываются один за другим, распадаясь на десятки крошечных колибри. Колибри собираются в буквы, буквы вспыхивают, висят в воздухе какое-то время. Зеваки внизу громко хлопают, свистят, читают, водя пальцем: «Сегодня и только сегодня, не пропустите! Сладкоголосые сирены на четвёртой южной арене».

Прилавки более чем разнообразны: угол хиромантов отмечает огромная ладонь, вырезанная из друзы кристалла, торговцу зельями помогают живые щупальца, продавец сладостей защитил товар от мух и ос липким зонтом, звездочёт принимает в шатре-обсерватории.

— Эй, подружка, у меня тут неприятности, — звенит в обруче голос Тая, — муравьище с крючницей схватились, сожги их Страфедон!

— Ух ты! — выдыхает Рута. Взглянуть бы хоть одним глазком, но как не задирает голову, шатёр-обсерватория перекрывает весь обзор. Вот его бы Страфедон спалил, было б хорошо!

Как крючница, так и муравьище — животные волшебные, созданы при помощи чар. Первая — увеличенная до размеров коровы мокрица, второй — увеличенный до тех же размеров муравей. Используют и крючницу, и большого муравья для перевозки товаров — можно напрокат такую животинку взять, с почасовой оплатой, а можно, понятное дело, и купить. Стоят они дорого, потому и чар накладывают много. В том числе, чтоб ни на кого не нападали, однако, как вот выясняется, находит и на них.

«Хорошо же, — думает Рута, — свою потеху тогда устроим, раз поглядеть не получается!» Над шатром-обсерваторией подброшен свёрточек, и на полнеба вырастает полубык-получеловек со шкурой, как у ящерицы, по шкуре надпись на западном наречии: «Смертельный номер! Человек против динотавра! Каждый вечер на третьей восточной арене!».

— С ума, что ли, сошла?! — вопит Тай, — меня вот-вот растопчут, а она — хлопушки!

— Да не случится ничего с тобой, — хихикает Рута, — ты же акробат. А акробаты, сам говорил, всегда на четыре точки приземляются!

— Ага, на четыре головы, — раздаётся в обруче шипение. — Ну, погоди у меня, лисичка, отведаешь хлыста…

Большой зеркальный купол занимает место точно в середине площади, разбрызгивает во все стороны игниферовы лучи. Руту так и подмывает подбросить над ним хлопушку, посмотреть, что будет. Рука сама собой тянется к поясу, хлопает по нему, возвращается. Нет уж, дудки! Цверги — не люди, шутки лучше не шутить. Скорее всего, хлопушка и не взорвётся вовсе, но может взорваться и площадь, не исключено же.

— Не знаешь, случаем, для чего эти купола нужны? — спрашивает у Тая, когда тот догоняет.

— Тебе не всё равно?

— Любопытно же!

— Ну, не знаю, склады какие-нибудь…

Складов на торговой площади хватает и без зеркальных куполов: галереи в виде вытянутых мыльных пузырей и каменные кубы, коконы со стекающей со стенок слизью и покрытые инеем морозильные камеры… И ещё много, много вариантов. Отдельный ряд занимают голем-склады, и прямо здесь же работают артельщики — собирают сердце на заказ. Тай срывает с пояса хлопушку, подбрасывает на ладони.

— Может, не стоит? — предупреждает Рута, — не любят артельщики лишний шум.

— Чего бояться, мы же акробаты! — корчит рожицу Тай. — А акробаты всегда на все четыре приземляются, как кошки!

Вверх поднимается сотканный из света шар, взрывается дождём цветных осколков. Кружатся, как в калейдоскопе, собираются в слова: «Соревнование мастеров иллюзии на второй западной арене — вы не поверите глазам!».

— Да сколько можно! Держите их! Выбейте ходули!..

Со всех сторон рвутся гневные крики, прыгать и правда приходится, а потом бежать. Мимо лавок с амулетами, оружейных мастерских, парфюмерного угла, где можно приобрести духи и притирания хоть на каждый день из четырёхсот в году.

— Дурак! — Рута смеётся, бьёт напарника кулачком в плечо, — ходули им оставили!

— Подумаешь, ходули, — Тай поправляет платок на шее, — новые выдадут.

Бесконечной площадь только кажется, есть у неё край, уже близко. Слышно движение по оживлённой магистрали, видны пики цитаделей по другую сторону, а вот и подземный переход. Прежде чем спуститься, Рута подбрасывает последнюю на сегодня хлопушку, та разворачивается искрящимся серпантином, можно прочитать: «Арены Кипелара приглашают на ежегодный фестиваль циркового искусства. Только у нас, в том сверхгороде, где цирк и был придуман!»

[2]

Стены зала обшиты кристальными панелями, о цене которых можно только предполагать, длинные столы составлены квадратом, под самым потолком крест-накрест два каната. Рута, жонглируя ледяными булавами, скользит по одной диагонали, Тай, жонглируя факелами, по другой. В центре составленных столов клетка с открытым верхом, в ней гарпии, прикованные цепями к полу. То щёлкают игольчатыми зубами, то принимаются верещать в три голоса, то налетают друг на друга, размахивая когтями-крыльями, то смотрят, пылая алыми глазами, вверх. Пересекаются канаты как раз над клеткой — щепотка специй к цирковому номеру.

— Нет-нет, — мотала Рута головой, — я на такое не согласна! Это же смертельный номер получается!

— Спокойнее, лисичка, — подмигнул Тай, — у меня есть средство…

В одной его руке появилась машинка, похожая на миниатюрный иглострел, в другой — жёлтый пакетик.

— «Радуга», так? — догадалась Рута, — но она же запрещена…

— Только крайние варианты, красный и фиолетовый, — возразил Тай, — остальные можно, если в умеренных количествах.

— Ну, не знаю… — Рута почувствовала себя мышкой, принюхивающейся к кусочку сыра в капкане: пусть и понятно, что подвох, но устоять перед искушением — никакой возможности…

— Поверь, после этого, — Тай зарядил в машинку жёлтую иголочку, — сможешь не то что по канату — по потолку ходить!

— А если мне станет плохо? — она уже обнажала руку для укола.

— Не станет, — заверил Тай с видом знатока. — Вся прелесть в том, что действие только на астральный узел, строго на один…

Принцип, сковавший города Плеяды в одну цепь, гласит: в движении — жизнь. Герб же украшает акула — с огненным плавником, Кристальными зубами, чешуйчато-чёрным телом. Кушанья на четырёх столах, соответственно, расставлены так, чтобы не сидеть на одном месте, а переходить от стола к столу. Мужчины, негромко переговариваясь, щеголяют заключёнными сделками, дамы, унизанные украшениями, щеголяют мужьями и вечерними платьями. На канатоходцев смотрят скорее со скукой, чем с интересом, однако декада циркового искусства, извольте помнить, и не пригласить циркачей — плохой тон. Руте всё равно, смотрят на неё или нет, скользит слева направо, справа налево, булавы с каждой новой встречей на перекрестье по одной переходят к Таю, факелы — к ней.

— Расскажи ещё о «радуге», об астральных узлах, — попросила после того, как ощутила действие жёлтой иголочки, после танца на канате, танца на острие иглы.

— Да я и сам по верхам только, — пожал плечами Тай, — есть семь точек, каждая со своим цветом.

— Какой цвет у узла, такой и у «радуги», так?

— Ага, первый здесь, — Тай приложил руку к промежности, — цвет его — красный.

— Даже не буду спрашивать, — хихикнула Рута, — почему красная «радуга» под запретом.

— Давно хочу попробовать, кстати, — Тай приблизился, понизил голос, — но достать очень сложно…