Симоненко поднял трубку:
– Восемьдесят девятый слушает.
– Товарищ полковник?
– Да.
– Здравия желаю, товарищ полковник, это капитан Дубцов говорит из Днепропетровска.
– Слушаю вас.
– Товарищ полковник, тут у нас… в общем, я вам доложить хотел… да вот не знаю, с чего начать…
– Начните с начала, капитан.
– В общем, товарищ полковник, у нас вдоль маленьких домиков белых акация душно цветёт. И здесь недалеко, полчаса от Днепропетровска, село Жупаница, одна хорошая девочка Лида на улице Южной живёт.
– Так. Ну и что?
– Её золотые косицы, товарищ полковник, затянуты, будто жгуты. А по платью, по синему ситцу, как в поле, мелькают цветы.
– Так.
– Вот. Ну вовсе, представьте, неловко, что рыжий пройдоха Апрель бесшумной пыльцою веснушек засыпал ей утром постель.
– Это кто?
– Да еврей один, спекулянт, гнусная личность. Но дело не в нём. Я думаю, товарищ полковник, не зря с одобреньем весёлым соседи глядят из окна, когда на занятия в школу с портфелем проходит она. В оконном стекле отражаясь, товарищ полковник, по миру идёт не спеша хорошая девочка Лида…
– Да чем же она хороша? – Прижав трубку плечом к уху, полковник закрыл лежащее перед ним дело, стал завязывать тесёмки.
– Так вот, спросите об этом мальчишку, что в доме напротив живёт. Он с именем этим ложится, он с именем этим встаёт! Недаром ведь на каменных плитах, где милый ботинок ступал, «Хорошая девочка Лида!» с отчанья он написал!
– Ну, а почему вы нам звоните, капитан? Что, сами не можете допросить? У вас ведь своё начальство есть. Доложите Земишеву.
– Так в том-то и дело, товарищ полковник, что докладывал я! Два раза. А он как-то не прореагировал. Может, занят… может, что…
– Ну а почему именно мне? Ведь вас Пузырёв курирует.
– Но вы ведь работали у нас, товарищ полковник, места знаете…
– Знаю-то знаю, но что из этого? Да и вообще, ну написал этот парень, ну и что?
– Так, товарищ полковник, не может людей не расстрогать мальчишки упрямого пыл!
– Да бросьте вы. Так, капитан, Пушкин влюблялся, должно быть, так Гейне, наверно, любил.
– Но, товарищ полковник, он ведь вырастет, станет известным!
– Ну и покинет, в конечном счёте, пенаты свои…
– Но окажется улица тесной для этой огромной любви! Ведь преграды влюблённому нету, смущенье и робость – враньё! На всех перекрёстках планеты напишет он имя её. Вот ведь в чём дело!
Полковник задумался, потёр густо поросшую бровь.
Капитан тоже замолчал.
В трубке слабо шуршало и изредко оживали короткие потрескивания.
Прошла минута.
– Говорите? – зазвенел близкий голос телефонистки.
– Да, да, говорим, – заворочался Симоненко.
– Говорим, говорим, – отозвался Дубцов. – Ну так что ж делать, Сергей Алексаныч?
Симоненко вздохнул:
– Слушай, капитан… ну и пусть, в конце концов, он пишет.
– Как так?
– Да вот так. Пусть пишет. На полюсе Южном – огнями. Пшеницей – в кубанских степях. А на русских полянах – цветами. И пеной морской – на морях.
– Но ведь, товарищ полковник, так он и в небо залезет ночное, все пальцы себе обожжёт…
– Правильно. И вскоре над тихой землёю созвездие Лиды взойдёт. И пусть будут ночами светиться над нами не год и не два на синих небесных страницах красивые эти слова. Понятно?
– Понятно, товарищ полковник.
– А спекулянта этого, как его…
– Апрель, Семён Израилевич.
– Вот, Апреля этого передайте милиции, пусть она им занимается. Плодить спекулянтов не надо.
– Хорошо, товарищ полковник.
– А Земишеву привет от меня.
– Обязательно передам, товарищ полковник.
– Ну, будь здоров.
– Всего доброго, товарищ полковник.
Незабываемое