Её голос громко звучал в лестничном пролёте.
Топоча ножками, дети поднимались наверх.
На втором этаже, обогнув оставленные малярами стремянки, прошли свежевыкрашенным коридором. Возле двери с забрызганной краской табличкой «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН!» Людмила Львовна остановилась:
– Разобраться по парам. Не шуметь! Постников! Сколько раз можно говорить?! Отстань от неё!
Дверь отворилась, вышла нянечка, вытирая руки тряпкой.
– Ну, как? – повернулась к ней Людмила Львовна.
– Готово, – улыбнулась нянечка.
– Проходите, не толпитесь. И по порядку на горшочки.
Дети стали входить в комнату. Она была не очень большой, с двумя зашторенными окнами. Вдоль стены на узком деревянном помосте стояли двадцать белых пронумерованных горшков.
– Это какая, вторая? – спросила нянечка, пропуская детей и протянутой рукой касаясь их головок.
– Вторая. – Людмила Львовна вошла и встала напротив помоста. – Садимся спокойно, не мешаем друг другу. Андрей! Сколько раз тебя одёргивать?
Дети, спустив штаны, расселись по горшочкам.
– А что, не все? – Нянечка махнула тряпкой на пустующий горшок.
– Шацкого нет.
Людмила Львовна прислонилась к стене.
Нянечка отжала тряпку над ведром и положила на подоконник.
– Штанишки на коленках. Ниже не спускаем. Не толкаем соседей! Света! Кто не покакает, тот рисовать не пойдёт!
– А я не хочу.
– И я, Людмил Львовн.
– Посидите, посидите. Захочется. Не толкаемся, кому говорю! Кто покакал, тот встаёт.
Дети смолкли. Некоторые начали кряхтеть.
Через несколько минут трое поднялись, подтянули штаны и сошли с помоста. Потом встала девочка, придерживая юбку зубами, натянула трусики.
– Кто покакал, тот не шумит и спускается в зал. Не шумит и не задерживается, Рубцова!
Девочка скрылась за дверью.
Встали ещё несколько детей.
– Так, Алексеев не покакал, он садится снова. – Людмила Львовна подошла и усадила улыбающегося Алексеева. – Пашенко Наташа, ты ещё не хочешь посидеть? Ну, что это за крошка, куда это годится?
Пашенко мотала головой, натягивала колготки:
– Я не могу, Людмила Львовна.
– Ну, беги, ладно. Алексеев, не болтай ногами!
Нянечка унесла ведро.
– Людмила Львовна, а я только пописал.
– Теперь покакай.
– А я не могу. Не могу писать и какать. Я или пописаю, или покакаю.
– Не выдумывай. Сиди.
– А я всё равно не покакаю.
– А ты постарайся.
Встали четверо.
– Тебя что, прослабило? – Людмила Львовна заглянула в горшок Фокина.
– Неа.
– Чего – неа? Вон, понос, жидко совсем. Иди. Руки надо мыть перед едой.
Фокин разбирал запутавшиеся помочи.
– Господи, перекрутил-то! – Вошедшая нянечка стала помогать ему. На горшках остались шестеро.
– Ну как, Алексеев?
Алексеев молча теребил сбившиеся на колени трусы.
Одна из девочек громко кряхтела, уставившись расширенными глазами в потолок.
Бритоголовый мальчик громко выпустил газы.
Людмила Львовна улыбнулась.
– Вот, Алексеев, бери пример с Купченко!
Две девочки встали. Потом встал бритоголовый, потом ещё один. Сосед Алексеева тужился, сцепив перед собой руки.
Людмила Львовна достала из кармана халата часы.