Как хексы в школу ходили. Волшебные истории

И когда он поднялся к своей пещере, где ветер снова заговорил с ним на понятном языке, Бешайд сел у входа, обхватил руками колени и долго смотрел вдаль — туда, где внизу жили люди, которых он так старательно избегал… и которые всё равно не смогли его понять.

Поделился он своей обидой с Фогелем, а птица, устроившись у него на ладони и слегка склонив головку набок, долго молчала, будто перебирала в уме слова, чтобы не задеть его ещё сильнее. Затем тихо, но уверенно сказала:

— Это они говорят оттого, что доброго поступка от тебя не видели…

— Но я ведь зла им не приношу и не мешаю жить! — воскликнул Бешайд, и в голосе его впервые прозвучала обида, глухая, тяжёлая, как отдалённый рокот в горах. — Зачем меня обижать? Пускай они сами по себе, а я — сам по себе. Мы друг другу не нужны.

Фогель вздохнула, вспорхнула и, описав небольшой круг в воздухе, снова опустилась на его плечо, чуть прижавшись к его тёплой шее.

— Не расстраивайся, Бешайд, — сказала она мягко. — Просто люди от рождения ворчливы и сердиты: видят вину в других, а не в себе. Но это не потому, что они плохие. Они устают, боятся, им тяжело жить — вот и ворчат. Хотя, поверь, они умеют быть и благодарными, и добрыми. Просто доброе не всегда замечают, а злое — увы! — запоминается надолго. А равнодушие… оно тоже не всегда хорошо. Ты живёшь в этой местности, дышишь тем же воздухом, пьёшь ту же воду — хочешь ты того или нет, но соприкасаешься с жизнью людей.

— И что же? — спросил Бешайд, уже тише, словно боялся услышать ответ.

— А то, что людям нелегко даётся жизнь. Им нужна помощь, поддержка. Помоги им в чём-нибудь — и они заговорят о тебе иначе, с теплотой. Не замыкайся, Бешайд. Ты хоть и скромный великан, но благородный и добрый. А великан с такой силой может сделать для людей многое. Да и они когда-нибудь, может быть, помогут тебе.

Задумался Бешайд. Он долго сидел у входа в пещеру, глядя на медленно темнеющее небо, где одна за другой загорались звёзды, словно кто-то невидимый рассыпал над горами горсть серебряных искр. Слова Фогеля отозвались в нём глухим, но упрямым эхом. Конечно, жить в одиночестве проще: никто не обидит, никто не осудит, никто не потребует ничего. Но ведь и люди живут рядом, делят с ним леса, реки, горы. Разве можно вечно делать вид, что их не существует?

Он провёл рукой по волосам, взъерошив свой густой, жёсткий чуб, словно хотел стряхнуть сомнения, тяжело поднялся и направился к лесу. Шёл он медленно, но решительно, и в этот раз в его шагах чувствовалась не осторожность, а внутренняя борьба. Ветер шевелил вершины деревьев, ветки тихо скрипели, будто шептались между собой, наблюдая за этим странным решением великана. Сумерки уже спустились на землю, густые и прохладные, и лес начал наполняться ночными звуками — шорохами, криками птиц, далёким воем зверя.

Но Бешайд без труда заметил людей: внизу, среди деревьев, горели факелы, их дрожащий свет выхватывал из темноты силуэты дровосеков. Они работали даже ночью — топоры поднимались и опускались, раздавался глухой стук, треск древесины.

— Кто там? — испуганно спросили дровосеки, услышав тяжёлый хруст под ногами великана и чувствуя, как едва заметно дрогнула земля. Несколько человек схватились за топоры, выставили их вперёд, будто могли этими лезвиями остановить гору.

И тут из темноты выступил Бешайд. Свет факелов отразился в его глазах, и на мгновение они вспыхнули, как два угля, но в этом блеске не было угрозы — только неуверенность и робость. Его огромная фигура возвышалась над людьми, но он стоял неподвижно, чуть сутулясь, словно пытался стать меньше.

Дровосеки переглянулись, поняли, что великан не делает резких движений, не поднимает рук, не рычит — и постепенно успокоились, возвращаясь к работе. Почти все.

— А-а, это ты, — недовольно протянул Бруннхолцман, прищурившись и внимательно разглядывая великана и сидящую у него на плече Фогель. Лицо его было ещё более угрюмым, чем днём: усталость легла на него тяжёлой тенью, плечи опустились, движения стали резкими и раздражёнными. Он давно не отдыхал, желудок урчал от голода, а холод уже подбирался к костям.

— Зачем пришёл? — буркнул он, не скрывая раздражения.

— Чего тебе? — добавил он ещё более недружелюбно, сжимая в руке топор.

Бешайд кашлянул в кулак, перемялся с ноги на ногу, так что под ним тихо захрустела земля, и, опустив взгляд, почти шёпотом произнёс:

— Помочь хочу…

— Что? — дровосеки даже перестали работать и уставились на него, не веря своим ушам. Они никогда не слышали, чтобы великаны предлагали помощь. Такое и в сказках-то редко бывает.

— Э-э… хочу помочь вам… — повторил Бешайд, ещё тише, будто сам сомневался в своих словах.

Люди переглянулись. В их взглядах читалось недоверие, настороженность, даже страх. Ну в самом деле — с чего это вдруг такой громила приходит и предлагает помощь? Не иначе как ловушка, хитрость, что-то недоброе задумано.

Бруннхолцман хмыкнул, выпрямился и, не скрывая грубости, ответил:

— Без тебя справимся. Иди себе дальше.

Бешайд тяжело вздохнул, и этот вздох, прокатившись по лесу, словно тихий порыв ветра, задел верхушки деревьев. Он уже хотел повернуться и уйти — так же тихо, как пришёл, — как вдруг Фогель вспорхнула с его плеча, описала стремительный круг и приземлилась прямо на бревно рядом с Бруннхолцманом.

— Слушайте вы, люди, — звонко, почти сердито защебетала она, — этот великан очень одинок! Он хочет вам доброе дело сделать, чтобы вы больше о нём не говорили плохое. Знаете, как ему одиноко? У него нет ни друга-великана, ни родителей, а единственные соседи — это вы! И вы же его обижаете! Не стыдно вам?

Её маленькая грудка вздымалась от волнения, крылья чуть дрожали, а глаза блестели так, будто в них отразился огонь человеческих костров. Слова её прозвучали неожиданно громко и прямо — так, что не услышать их было невозможно.

Дровосеки переглянулись. Топоры один за другим опустились на землю, и в лесу вдруг стало непривычно тихо, только где-то вдалеке треснула сухая ветка. Лица людей, усталые и суровые, постепенно смягчались. Кто-то почесал затылок, кто-то опустил глаза, кто-то тяжело вздохнул. В их простых, обветренных чертах проступило смущение.

Они были людьми простыми, но не злыми. В каждом из них жила совесть, пусть и придавленная тяжёлым трудом и заботами. И вдруг до них дошло: ведь и правда — быть одному плохо. Это не просто скучно — это тоскливо, глухо, как в пустой избе зимой. А у них есть друг друга: вечером можно сесть вместе, поговорить, пошутить, разделить хлеб, отметить праздник. А у великана — никого.

Они посмотрели на Бешайда уже иначе — не как на угрозу, а как на большого, неловкого соседа, которого раньше просто не понимали.

Бруннхолцман почесал бороду, вздохнул и, немного помявшись, сказал:

— Ладно, великан… прости нас за грубость. Сам понимаешь, труд у нас тяжкий… устаём, вот и вырывается из головы то, чего на самом деле нет в душе…

— Прости, — добавил один.

— Не держи зла, — сказал другой.

— Мы не подумали… — тихо пробормотал третий.

Они говорили неловко, сбивчиво, но искренне, и в этих простых словах было больше правды, чем в самых красивых речах.

Бешайд сначала не поверил своим ушам, а потом лицо его просветлело, как небо после дождя. Он широко улыбнулся — немного робко, но от всей души — и, не зная, как ещё выразить радость, достал из своей сумки припасы.

— Угощайтесь… — сказал он.

И угощение оказалось на славу. Там были запечённая рыба с травами, густой ароматный бульон в огромном котелке, свежий хлеб и даже немного сушёных ягод. Дровосеки набросились на еду с таким аппетитом, что вскоре от усталости не осталось и следа. Они ели, переговаривались, смеялись, удивлялись вкусу — а Бешайд, смущённо улыбаясь, наблюдал за ними.

Пока люди ели, он не стал терять времени. Быстро, но аккуратно он наломал ещё сухих деревьев, разломал их на части, сложил ровными рядами, связал крепкой верёвкой в большую вязанку и взвалил её на плечо, словно это была не тяжёлая ноша, а лёгкая корзина.

Когда дровосеки насытились, он наклонился к ним и сказал:

— Садитесь на вязанку. Я понесу и вас, и дрова в город.

Дровосеки переглянулись — и, не раздумывая долго, полезли наверх. Кто-то устроился поудобнее, кто-то всё ещё не верил в происходящее и нервно смеялся. Но вскоре все уже сидели на вязанке, крепко держась за верёвки.

Бешайд выпрямился и зашагал. Шёл он быстро, но осторожно, стараясь не трясти своих пассажиров. Для него эта ноша была пустяком — он и не такое таскал в горах. Лес расступался перед ним, ветви мягко касались его плеч, а впереди уже виднелись огни города.

У городской стены они оказались довольно скоро. Высокие башни поднимались в темноте, и на них горели сторожевые огни.

Но стоило стражникам заметить в темноте огромное движущееся нечто с множеством огней, как в городе поднялась тревога. Факелы в руках дровосеков метались в воздухе, и казалось, будто к стенам приближается какое-то огненное чудовище.

Зазвонили колокола — сначала один, потом другой, потом сразу все, оглушая ночной воздух тревожным звоном. Загрохотали пушки, вспыхнули выстрелы, искры посыпались вниз со стен. Стражники кричали, бегали, заряжали орудия, не разбирая, куда стрелять.

В городе начался настоящий переполох. Люди выбегали из домов в ночных рубахах, хватали детей, кричали, метались по улицам. Кто-то падал на колени, кто-то плакал, кто-то молился. Им казалось, что пришёл конец света, что на город идёт неведомая беда, от которой нет спасения.

И тогда Бруннхолцман, сидя на плечах великана, набрал в грудь воздуха и закричал так громко, что его голос перекрыл и колокола, и пушечные выстрелы:

— Эй! Прекратите! Это же мы — дровосеки!

На стене показался начальник стражи — высокий, сухощавый человек с острым носом и длинными усами, закрученными вверх. На нём был тяжёлый плащ, а в руках — подзорная труба, которую он поспешно поднял к глазам.

— А кто с вами такой большой? — крикнул он, не веря увиденному.

— Это наш новый друг — великан Бешайд!

— В-в-вели… кан? Б-бе-ша-айд?.. — начал заикаться стражник, опуская трубу. Лицо его побледнело, губы задрожали, а глаза расширились так, будто он увидел привидение. Его можно было понять: великанов боялись все, и мало кто хотел видеть их у городских стен.

Он пошатнулся, словно собирался упасть в обморок, но в последний момент взял себя в руки, резко выпрямился и, сжав зубы, закричал:

— Заряжай пушку! Быстро! Не подпускать!

Он сам схватился за фитиль, руки его дрожали, но он пытался выглядеть решительным, готовым вступить в бой хоть сейчас.

Заметив это с высоты плеча великана, Бруннхолцман снова закричал:

— Не бойтесь! Бешайд — наш друг! Он помог нам запастись дровами! Теперь мы всю зиму будем греться!

Остальные дровосеки тоже подняли шум, махали руками, кричали, чтобы стражники прекратили стрельбу, а люди успокоились.

Постепенно крики начали стихать, пушки умолкли, колокола затихли один за другим. Люди на стенах и внизу стали всматриваться внимательнее — и увидели, что никакой опасности нет.

Бешайд тем временем осторожно опустил вязанку у городской стены. Дровосеки спрыгнули на землю, а великан аккуратно уложил дрова.

— Утром разберёте, кому сколько нужно, — сказал он скромно. — Если понадобится ещё… скажите… я принесу.

И тут произошло неожиданное. Люди начали благодарить его. Сначала несмело, потом всё громче и горячее. Кто-то махал рукой, кто-то кланялся, кто-то кричал «спасибо!». В этих голосах звучала искренняя радость и облегчение.

Бешайд смутился. Он неловко переминался с ноги на ногу, отводил взгляд, не зная, куда себя деть от такого внимания. Щёки его, казалось, даже потемнели сильнее обычного, словно он покраснел.

Быстро попрощавшись, он развернулся и вместе с Фогелем отправился обратно в горы. В своей пещере он развёл огонь, приготовил себе ужин — простой, но сытный — и сел у очага. Пламя тихо потрескивало, отбрасывая на стены тёплые, живые тени. Фогель устроилась рядом, спрятав голову под крыло.

А Бешайд сидел и думал. Впервые за долгое время мысли его были не тяжёлыми, а светлыми. Оказалось, что помогать — приятно. Что люди могут не только обижать, но и благодарить. Что между страхом и дружбой иногда всего один шаг.

Он смотрел на огонь и размышлял, что ещё можно сделать хорошего, как ещё помочь людям, как заслужить их доверие не на один вечер, а надолго. И чем больше он думал, тем яснее становилось: эта новая, непривычная дорога ему нравится.

— У людей есть и другие проблемы, — сказала ему птица, которая, тоже накушавшись, уютно сидела у него на плече и лениво перебирала перышки. — Можно завтра прийти в город и спросить, чем ещё им помочь.

— Это прекрасная мысль, — согласился великан, и в голосе его уже не было прежней неуверенности — только спокойная решимость.

Утром они поднялись рано, когда солнце только начинало золотить вершины гор, и вернулись в город. Но стоило им подойти к стенам, как стало ясно — их там уже ждали. Люди заметили их издалека и собрались у ворот, переговариваясь, показывая на великана, но уже без страха — скорее с надеждой.

Работы оказалось много. Сначала к нему подошли строители. Они долго объясняли, размахивая руками, где и что нужно сделать, и Бешайд, внимательно выслушав, кивнул. Затем он встал на указанное место, глубоко вдохнул и начал копать. Земля под его руками поддавалась легко, словно мягкая глина. Огромные глыбы он вынимал так же просто, как человек вынимает камешки из кармана. Не прошло и десяти минут, как на месте будущего здания зиял глубокий, ровный котлован.

Потом он аккуратно, чтобы не повредить дороги, вынес землю на поля. Там его уже ждали земледельцы. Они принесли плуги — много, очень много, — и Бешайд, обвязав их верёвками, потянул за собой. Двести плугов сразу врезались в землю, вспарывая её ровными, глубокими бороздами. Земля переворачивалась, дышала, словно просыпаясь после долгого сна, и крестьяне не могли поверить своим глазам.

Затем его позвали к каменному мосту, который давно уже нуждался в укреплении. Бешайд поднялся в горы, выбрал там огромный валун — такой, что его едва ли смогли бы сдвинуть сотни людей, — и, обняв его, принёс вниз. Он аккуратно установил камень под свод моста, подправил, утрамбовал землю вокруг, и мост стал крепче, надёжнее, будто обрёл вторую жизнь. Теперь по нему можно было без опаски переходить даже с тяжёлыми повозками.

На следующий день работа продолжилась. Бешайд отправился к озеру, поверхность которого заросла водорослями. Вода стала тёмной, густой, лодки застревали, и никто уже не решался выходить на середину. Великан осторожно вошёл в воду, стараясь не поднять лишней мути, и начал очищать озеро. Он вытягивал длинные, скользкие водоросли, складывал их на берегу, прочищал проходы. Вода постепенно светлела, становилась прозрачной, и вскоре лодки снова могли свободно скользить по её глади.

Потом были стены. Два дня и две ночи, почти не отдыхая, Бешайд возводил новую городскую стену и сторожевые башни. Он таскал каменные блоки, укладывал их один на другой, подравнивал, укреплял. Под его руками грубые камни становились частью крепкой, надёжной защиты. Башни выросли выше прежних, стены стали толще, и город словно расправил плечи, чувствуя себя в безопасности.

Ой, много дел он сделал за этот месяц — и все они были полезными, нужными, важными.

И нельзя не сказать о Фогель. Маленькая птица, сидя на плече великана или кружась над ним, давала советы: где лучше копать, как укрепить, куда поставить камень. Она замечала то, что ускользало от других, и подсказывала вовремя. Благодаря ей у Бешайда всё получалось на удивление ловко и правильно. И в глазах людей он выглядел настоящим мастером — умелым, опытным, хотя, если честно, впервые в жизни держал в руках лопату или молоток.

Жители не могли нарадоваться новому помощнику. Но и они не остались в долгу.

Скоро к Бешайду пришли портные. Они долго мерили его, обходя вокруг, спорили, записывали, и в конце концов сшили ему тёплую одежду на зиму — прочную, удобную, из плотной ткани и меха. Сапожники починили его старые, изношенные сапоги, а затем сделали новые — мягкие, крепкие, как раз по его огромной ноге. Шляпники сшили ему шапку — тёплую, надёжную, защищающую от ветра.

Когда Бешайд надел всё это, он сам себя не узнал. Его старый костюм, доставшийся от отца, давно уже износился, порвался, потерял вид. А теперь он выглядел почти как принц — опрятный, ухоженный, даже немного важный.

К нему пришли и лекари. Они осмотрели его руки, на которых были царапины и синяки, приложили к ним травяные примочки, смазали раны пахучей мазью. Они объяснили ему, что делать, если вдруг заболит живот или горло, как заваривать травы, как лечиться. Бешайд слушал внимательно, кивая, стараясь запомнить каждое слово.

Парикмахеры тоже не остались в стороне. Они долго трудились над его головой, распутывали, подрезали, укладывали. И вскоре вместо прежнего «ужаса из волос» появилась аккуратная, даже модная причёска. Волосы легли ровно, стали послушными, и великан стал выглядеть совсем иначе.

И всё стало хорошо. Бешайда уважали, его ждали, ему радовались. Его приглашали на праздники, свадьбы, дни рождения, и он всегда приходил, немного смущённый, но счастливый. Рядом с ним неизменно была Фогель, которая, кстати, вскоре стала учить детей в местной школе — рассказывала им о мире, о природе, о разных науках и хитростях.

Бешайд научился у людей танцевать и петь. Когда он пел, его голос разливался над городом, глубокий и тёплый, как вечерний ветер, и люди слушали, затаив дыхание. Правда, танцевать с ним решались не все: слишком уж великан был велик, и многие боялись случайно попасть под его ногу. Он и сам старался двигаться осторожно, но всё равно иногда неловко задевал что-нибудь, и тогда смущённо извинялся.

Особенно подружился он с семьёй Бруннхолцмана. Дети дровосека часто приходили к нему в пещеру, бегали там, играли, прятались за камнями, смеялись. Бешайд с радостью наблюдал за ними, иногда помогал, иногда рассказывал простые истории. С самим Бруннхолцманом он часто работал вместе — таскал деревья, помогал строить лодки и даже корабли.

И однажды, глядя на воду, Бешайд задумался: а ведь и ему хотелось бы когда-нибудь построить свою лодку и отправиться в путешествие. Может быть, далеко-далеко, за моря и горы, чтобы найти себе подругу. Ведь он уже был взрослым великаном, и ему тоже хотелось семьи, тепла, близкого сердца рядом.

Фогель не раз говорила ему об этом, да и люди иногда с улыбкой намекали. И Бешайд, смущаясь, всё чаще задумывался о будущем, о дороге, которая однажды приведёт его к кому-то, похожему на него.

Он решил, что отправится в путь весной.

Но всё произошло гораздо раньше. После того как в городе отпраздновали Новый год — шумно, весело, с огнями и песнями, — в одно зимнее утро стражники, дежурившие на башнях, заметили движение у горизонта. Сначала они подумали, что это Бешайд возвращается из гор, и не придали этому значения.

Но когда фигура приблизилась, они поняли: это не он.

И тогда подняли тревогу. Но было уже поздно.

К городу приближалась великанша — злая и голодная. Она была выше многих скал, её шаги сотрясали землю, а дыхание вырывалось облаками пара в морозном воздухе. Лицо её было перекошено яростью, губы сжаты, глаза горели холодным, жёстким огнём — таким, в котором не было ни капли доброты. Казалось, за всю свою жизнь она не знала ни жалости, ни тепла.

На ней были шкуры диких животных, грубо сшитые, пропахшие дымом и кровью. На голове — тяжёлый шлем с изогнутыми рогами, придававший ей ещё более устрашающий вид. На груди болтались амулеты из камня и железа, звеня при каждом шаге, как зловещий колокольчик.

Но страшнее всего была её дубина. Огромная, сучковатая, с утолщённым концом, она казалась оружием, способным сокрушить целый дом одним ударом. И великанша размахивала ею легко, словно это была тонкая трость, играючи перебрасывая её из руки в руку.

Стражники сразу поняли, какая сила заключена в этой незваной гостье, и что одолеть её будет непросто. Но сдаваться они не собирались. Раздался выстрел. Пушка грохнула так, что стены задрожали, и ядро, рассекая морозный воздух, пролетело сотни метров и с глухим ударом упало у самых ног великанши, взметнув снег и землю.

Это было предупреждение. Но она лишь остановилась, присела, внимательно посмотрела на чёрное ядро… и вдруг рассмеялась.

— Ха-ха-ха! — раскатился её хриплый, грубый смех. — Вы решили меня напугать хлопушкой?.. Ха-ха-ха, да меня вы этим не остановите! А теперь я покажу вам, на что способна.

Тут она со всего размаху ударила дубинкой по мосту. Бах!

Каменный свод, который с таким трудом возводили мастера, который выдерживал годы дождей, морозов и тяжёлых повозок, в одно мгновение дрогнул, треснул и рассыпался, словно был сделан не из камня, а из сухого хлеба. Огромные глыбы с грохотом полетели вниз, разбиваясь о воду и друг о друга, поднимая ледяные брызги и клубы пыли.

Люди, шедшие по мосту, не успели даже вскрикнуть как следует — земля ушла у них из-под ног. Вместе с ними в холодную, тёмную воду полетели лошади, ослы, нагруженные повозки, мешки с зерном, бочки, сундуки. Всё перемешалось — крики, ржание, треск дерева, всплески.

— Помогите! Помогите! — раздавались отчаянные голоса, захлёбывающиеся, прерывающиеся холодом и страхом.

Люди барахтались, цеплялись друг за друга, пытались выбраться на обломки, но ледяная вода быстро сковывала движения, тянула вниз.

Но великанша даже не посмотрела в их сторону. Она уже заносила дубину снова — и следующий удар обрушился на мельницу, стоявшую неподалёку.

Грохот был такой, будто сама земля треснула. Деревянные стены разлетелись в щепки, тяжёлые жернова раскололись, крыша взмыла вверх и рухнула, превращаясь в груду обломков. Всё, что строилось годами, исчезло за одно мгновение.

Мельник, услышав шум, выбежал из амбара, прижимая к груди мешочек с пшеном. Он застыл на месте, не веря своим глазам. Перед ним больше не было ни мельницы, ни его труда, ни его достатка — только пыль, обломки и пустота.

А великанша не унималась. Она зарычала, подпрыгнула — и от её приземления задрожала земля. Волнами пошла дрожь по улицам, стены домов покрылись трещинами, кое-где посыпалась кладка. Деревья, не выдержав толчков, с треском валились на землю. Даже горы откликнулись глухим гулом, словно недовольно ворочались во сне.

В это время Бешайд сидел у реки и ловил рыбу на завтрак. Он спокойно наблюдал за водой, как вдруг почувствовал, что всё вокруг словно вздрогнуло. Вода пошла кругами, удочка задрожала в его руках.

С деревьев, тревожно каркая, сорвались вороны и взмыли в небо. Рыба мгновенно ушла на глубину, исчезнув из виду. Где-то в горах с грохотом сошли снежные лавины, срываясь с вершин.

А затем до него донеслись далёкие звуки — рычание, крики, грохот пушек.

— По-моему, там беда! — сказала Фогель, которая сидела на камне и внимательно наблюдала за происходящим. Её маленькое тело напряглось, глаза стали острыми и тревожными. Она сразу поняла: в городе случилось что-то страшное.

— Ты права… — с тревогой произнёс Бешайд.

Он бросил удочку, даже не оглянувшись, и побежал туда, откуда доносился шум. Земля глухо гудела под его шагами, снег разлетался в стороны. Фогель взмыла в воздух и полетела рядом, не отставая ни на мгновение.

Они успели вовремя. Великанша уже ломала городскую стену. Камни вылетали из кладки, как выбитые зубы, башни трещали, осыпались. Стражники стреляли из луков, из пушек, но стрелы отскакивали, ядра лишь глухо ударялись о её тело, не причиняя вреда. Она словно не чувствовала боли.

Жители, крича, разбегались по улицам, прятались, падали, спотыкались, теряли друг друга в панике.

Увидев великаншу, Бешайд остановился, словно налетел на невидимую стену. Он не ожидал увидеть здесь кого-то из своих — тем более женщину. И от этого зрелища ему стало тяжело: не только от разрушений, но и от того, что именно великан причиняет людям такую беду… да ещё и великанша.