Три года октября

Это было сильным преувеличением: по моим подсчетам, беседа заняла от силы пятнадцати минут. Однако оправдываться я не стал. Вместо этого коротко спросил:

– Надеюсь, мой багаж в сохранности?

Она осеклась, явно ожидая от меня другой реакции.

– С ним вс-сё в пор-рядке. А вы, милый мой…

– Вот и отлично. – Я обогнул её, прибавляя шагу, чтобы старушка не поспела за мной.

– Н-надеюсь б-больше не увидеть вас в н-нашей больнице! – крикнула она мне в спину.

– Уж это я могу тебе пообещать, старая кошёлка, – пробормотал я, подхватывая сумки.

С хмурым видом я побрел обратно к вокзалу, отдуваясь от тяжести ноши. Относительно здоровые жители поселка – мужики, забивающие «козла» во дворах, и женщины, развешивающие белье, – вновь провожали меня ехидными взглядами. Видимо, решили, что я незадачливый торгаш, так и не сумевший всучить никому набор чудо-ножей или циркониевые браслеты.

Дорога до вокзала заняла минут двадцать, и всё это время я мучительно размышлял: что дальше? Вернуться домой и попытать счастья в частных клиниках? Или махнуть на всё рукой и сорваться в глухую деревню на Камчатке, где предложат в два раза больше денег и льгот? Но как тогда видеться с дочерью? После развода я и так физически ощутил, как стремительно отдаляюсь от неё в прямом смысле слова. Пройдет время – и отдаление станет бесповоротным и в переносном.

Мои невеселые думы оборвались, стоило мне выйти на перрон. У кассовой будки сидел знакомый рыжий кот. Он смотрел на меня единственным глазом и нервно подергивал хвостом.

– Тимофей?

Кот тут же подбежал и принялся тереться о мои брюки. Бросив сумки, я взял его на руки. Старый бродяга не сопротивлялся, а, напротив, вытянул мордочку, обнюхивая моё лицо. Его седые усы были ломкими, у ободранного уха белел островок гладкой кожи, где шерсть больше не росла. Под моими пальцами часто билось крохотное горячее сердце. Золотисто-зеленый глаз пристально всматривался в меня, словно пытаясь ввести в гипнотический транс. Но хвостатый «Кашпировский» то ли оказался шарлатаном, то ли переоценил свои мистические способности.

– Ты опять сбежал?

Прежде чем кот успел «ответить», на перроне показалась компания из пяти парней. Старшему – очевидному лидеру местной шпаны – было на вид около шестнадцати, младшему – не больше двенадцати. Они громко хохотали, перемежая речь отборным матом в пропорции пятьдесят на пятьдесят.

Лидер местной банды швырнул пустую пивную бутылку в стену вокзала под одобрительный свист и улюлюканье своих «вассалов». Никто не любит дворовых хулиганов (кроме их матерей), вот и я к этой контркультуре всегда относился с крайним предубеждением. И дело не только в том, что я вырос в благополучной интеллигентной семье, но и в горьком детском опыте столкновений с их братией. Мне случалось и спасаться бегством, и возвращаться домой в изорванной одежде или с синяком под глазом.

К сожалению, как и утром, перрон пустовал. Если в будке и находился кассир, он не рискнул выйти и сделать парням замечание. Я тоже не стал читать мораль, и вовсе не из страха. С годами человека моей профессии вообще трудно чем-то напугать, если только это не судебный пристав или – что еще хуже – приезд тещи на неделю. И всё же, будучи до конца откровенным, признаю: по спине пробежал неприятный холодок, когда взгляд вожака остановился на мне. Сперва он замер, словно встречающий, который наконец дождался нужного пассажира, а затем его губы искривились в неприятной улыбке. Его свита еще секунду обсуждала точность броска, но вскоре смолкла и она.

– Здравствуй, дядя, – произнес парень, сплюнув сквозь зубы. – Куда путь держишь?

– А тебе какое дело? – Мой голос звучал спокойно и, к моей великой гордости, отчетливо отдавал жесткой уверенностью. Этого хватило, чтобы задира сменил тон и поумерил пыл.

– Да так, просто интересуюсь, – пожал он плечами. Выудив из кармана четки, он принялся нервно перебирать их, видимо, пытаясь вернуть утраченную решительность. Мальчишки за его спиной затаили дыхание, ожидая продолжения речи своего «гуру». – Редко в наших краях увидишь незваных гостей… А вот котяра мне знаком.

Интерес к моей персоне почти угас. Тимофей, словно почуяв неладное, напрягся и, выпустив когти, вцепился в мое плечо. Хулиган неторопливо направился ко мне. Четки в его руках делали его похожим на проповедника какой-то странной секты, принимающей в свои ряды исключительно подростков.

– Отдай его мне. Я отнесу хозяину.

Прекрасно понимая, что, отдав кота этой шпане, я обреку животное на безрадостную участь, я лишь крепче прижал хвостатого к груди.

– Я тоже знаю его владельца. Спасибо за предложение, но я как-нибудь сам.

Гопник неприятно усмехнулся. Руки он опустил, но идти на сближение не перестал. Подойдя вплотную, он бесцеремонно оглядел меня с ног до головы. Я ответил тем же. Передо мной стоял нагловатый юноша с образованием в четыре класса, выбритой почти под ноль головой и нелепой рыжей челкой. Левую бровь рассекал тонкий шрам – вполне возможно, сделанный нарочно ради брутальности на простецком веснушчатом лице. С той же целью он не брился дней десять. Одет юнец был в черную майку с принтом безвестной группы, куртку цвета хаки и потертые джинсы, подпоясанные ремнем с массивной бляхой. На ногах красовались пыльные, когда-то белые кроссовки.

Никакой оригинальности.

– А в сумках что? – спросил он, пнув одну из них носком.

– Эй! – Его выходка не на шутку меня разозлила. Не будь в моих руках кота, я бы схватил его за грудки и мигом вытряс всю напускную храбрость.

– Да ладно, я же несильно.

– Без разницы. Я не давал тебе права трогать мои вещи!

– А кто тебя спрашивать будет? – громко бросил он и обернулся к своим. Те, как по команде, весело загоготали.

– Как тебя зовут? – решил я перехватить инициативу.

– Зачем интересуешься, дядя?

От этого «дядя» скулы сводило не меньше, чем от его тупой ухмылки. Подмывало придумать ему ответное прозвище вроде «племяша», но я сдержался, чтобы не опускаться до его уровня.

– Зачем? Затем, что ты разговариваешь со старшим, – я повысил голос, чтобы меня слышала вся компания. – Мне нужно знать, с кем я имею дело и как к тебе обращаться.

Помешкав, юноша выдавил:

– Ну, Петя. И чё?

Гогочущий смех его соплеменников ясно дал понять: произнесенное имя было фальшивым.

– Послушай меня, «Петя». Когда ты в последний раз обследовался у врача?

– Чего?

– Как часто ты скрипишь зубами по ночам и просыпаешься с чувством разбитости?

– Чего?!

– Тебя беспокоят бурление в животе, неустойчивый стул, анальный зуд?

– Ты что несешь, дядя? – Парень окончательно опешил от моих расспросов, особенно на столь деликатную тему. Он инстинктивно обернулся, ловя на себе неловкие взгляды своих подопечных.

– Замечал ли ты увеличение лимфатических узлов под мышками или за ушными раковинами?

– Нет у меня ничего такого! – огрызнулся он.

– Я врач, так что можешь мне довериться. Судя по твоему худосочному сложению, бледности кожи и шелушению на ладонях, я с уверенностью могу заявить: ты страдаешь гельминтозом. В простонародье – глистами.

Подростки за спиной своего стремительно теряющего авторитет лидера принялись смущенно отводить глаза, а кое-кто с трудом подавлял смешки.

– Нет у меня никаких глистов, понял ты… – Петя не договорил: в голосе прорезались плаксивые нотки. Разрыдаться сейчас на глазах у унизившего его «дядьки» и, что хуже, перед боготворившими его юнцами, означало окончательно похоронить свою репутацию.

Потоптавшись на месте и не найдя слов для ответного удара, он выдавил едва слышно:

– Мы еще встретимся.

С этими словами он поспешил прочь с перрона. Мальчишки запоздало и неуверенно побрели следом, обходя меня по широкой дуге – видимо, опасались, что я начну ставить диагнозы каждому из них. Когда они скрылись, Тимофей наконец ослабил хватку. Только сейчас я почувствовал, что его когти добрались до кожи, оставив на плече саднящие царапины.

– Все хорошо, Тимошка. Пойдем, я отведу тебя домой.

Вот так, из-за старого одноглазого кота и хулигана, возможно страдающего от паразитов, я вернулся в Старые Вязы, чтобы остаться здесь на следующие три года.

2.

Главврач встретил мое возвращение с распростертыми объятиями, а вот Магдалина Алексеевна – с явным неодобрением. Ей до смерти хотелось заставить меня повторно отстоять очередь, но я уверенно проследовал к кабинету Селина, не обращая внимания на возмущенные возгласы за спиной. Несмотря на то что у шефа был пациент, Сергей Степанович любезно попросил того подождать в коридоре, едва я сообщил о своем решении.

«Уйти вы всегда успеете, – сказал мне Федор Дмитриевич Пахомов, когда я вернул ему беглеца-кота. – Вы ничего не потеряете, кроме времени. А вы слишком молоды, чтобы сокрушаться по этому поводу».

Селин вызвал Магдалину Алексеевну и распорядился подать нам чаю. Я не стал отказываться: с самого утра во рту не было и маковой росинки, а горячий сладкий напиток вполне мог на время унять голод. В ожидании напитка главврач поинтересовался, что заставило меня передумать. Я не стал вдаваться в подробности, упоминать кота или стычку на перроне, лишь коротко бросил, что по дороге на вокзал еще раз взвесил все за и против.

– Рад это слышать. Поверьте, вы не пожалеете. К нашему поселку легко привыкнуть, но сложно его покинуть. Даже вы, пробыв у нас всего ничего, не смогли уехать. – Главврач рассмеялся, я же ответил лишь сдержанной улыбкой.

Вскоре «Мада» внесла поднос. На нем сиротливо дребезжала единственная чашка и сахарница. Демонстративно выставив приборы перед начальником, она замерла.

– А где же чай для нашего гостя? – осведомился Селин.

– А р-разве он не отк-казался? – с вызовом глядя на меня, спросила старушка.

Главврач вопросительно уставился на меня, будто готов был принять слова подчиненной на веру.

– Нет, с моей стороны отказа не было. – Я решил не отступать. В тот момент горячий чай был для меня куда важнее тактичности по отношению к чужим причудам. – Напротив, я просил к чаю чего-нибудь сладкого. Пряников или конфет.

Селин перевел взгляд на регистраторшу. Та хотела было возмущенно возразить, но лишь запнулась, нервно пожевав впалые губы.

– П-пойду п-поищу в к-кульке со с-сладостями, что к-купила для вн-нуков, – хмуро проворчала она и медленно покинула кабинет.

– Старушка Мада… – вздохнул Селин. – Совсем с памятью у неё беда стала. Кстати, Алексей, как вы относитесь к музеям анатомических редкостей и аномалий?

«Если он предложит посмотреть свою коллекцию уродств – не вздумайте отказываться, – предупредил меня Пахомов. – Во-первых, он собирает экспонаты десять лет. Во-вторых, отказа он попросту не примет».

– Я не раз бывал в Кунсткамере и остался под впечатлением. Так что мой ответ: положительно.

– Прекрасно! – Главврач вскочил и поманил меня за собой. – В таком случае я обязан показать вам старовязовский музей. Он находится буквально за этой дверью. – Он указал на створку справа от стола, на которой висела табличка с лаконичным, но броским словом: «МУЗЕЙ».

– С удовольствием, но я бы предпочел сначала выпить чаю, а уж после созерцать двухголовых младенцев.

– Полностью разделяю ваше мнение! – заверил меня Селин, едва не хлопнув себя по лбу. – Совсем о нем забыл.

Я покосился на его чашку, с жадностью ловя аромат бергамота, который вместе с паром поднимался вверх, дразня обоняние. Главврач вернулся в кресло и скрестил руки на груди.

– Что касается двухголовых младенцев… К сожалению, в моей – вернее, в нашей – коллекции такого экспоната пока нет. Хотя, признаться, я был бы не прочь его заполучить.

Вернулась «Мада» с тем же подносом, но уже с другой порцией чая. Она водрузила чашку передо мной, громко стукнув донышком о столешницу. Рядом упали две конфеты весьма сомнительной свежести.

– Спасибо, – искренне поблагодарил я, получив в ответ лишь презрительный взгляд сквозь толстые линзы.

С напитком я расправился быстро. Главврач залпом осушил свою чашку, стараясь не отставать. Прежде чем отпереть заветную дверь и впустить меня в «святыню», он протянул мне бахилы, натянув вторую пару поверх собственных ботинок.

Музей располагался в бывшем конференц-зале, которым по прямому назначению не пользовались, судя по всему, всё те же десять лет, а то и больше. Образцы, представленные здесь, теснились на специальных полках, в стеклянных шкафах и даже на Т-образном столе. Большая часть коллекции хранилась в банках с формалином, меньшая – в засушенном виде. Чего здесь только не было: человеческие мозги (одни на вид здоровые, другие – пористые, точно губка), почки, легкие – от правильной формы до деформированных метастазами, – иссеченные ладони и стопы. В одном из сосудов я даже разглядел целую кисть, на пальцах которой синела блеклая татуировка с именем «Коля».

Я медленно шел мимо стеллажей под восторженный аккомпанемент Селина. Он вдохновенно расписывал историю появления каждого трофея. Как выяснилось, львиную долю образцов он выпросил или выкупил у других медицинских учреждений, для которых те не представляли ценности. Остальное принадлежало местным жителям: органы были проданы музею родственниками усопших за символическую плату в виде «пузыря».

Для музея аномалий здесь было слишком мало истинных девиаций. Однако это замечание я оставил при себе, не желая задевать чувства хозяина. Спустя десять минут экскурсия начала меня утомлять, в то время как Селин, напротив, окончательно вошел в образ персонального гида. Особый блеск в его глазах вспыхнул, когда мы остановились перед самым невзрачным экспонатом – скрюченным пальцем, который лежал на дне банки и своей белизной напоминал личинку майского жука.

– Как вы думаете, кому принадлежал сей палец? – с азартом продавца лотерейных билетов осведомился главврач.

– Понятия не имею.

– Ну, хотя бы попытайтесь угадать!

– Даже не рискну предполагать.

– Ладно, не стану томить ваше любопытство. Это палец нашего действующего патологоанатома – Александра Викторовича Безбородова.

Признание меня огорошило, но совсем не по той причине, на которую рассчитывал мой собеседник.

– То есть как – действующего? А я тогда кто?

– Вы? Вы наш новый специалист. Александр Викторович уже немолод, ему давно пора на покой. Мы бы проводили его на пенсию со всеми почестями еще лет пять назад, да вот замены не находилось… до сегодняшнего дня.

Как мне вскоре стало известно, возраст был далеко не единственной причиной, по которой Селин мечтал расстаться с Безбородовым. Но всё тайное со временем неизбежно становится явным.

– Вы упоминали наставника, который введет меня в курс дела. Речь шла о нем? – уточнил я, не сводя глаз с заспиртованной фаланги.

– Да, Александр Викторович – блестящий профессионал и кладезь неиссякаемых знаний. Хотя, как и вы, он дипломирован по иной специальности – радиационной иммунологии. Именно поэтому он в числе первых отправился в Чернобыль в восемьдесят шестом. Уже в российское время за те события получил орден Мужества и медаль «За спасение погибавших». Безбородов – личность неординарная.

– Даже не сомневаюсь, – отозвался я, с трудом отводя взгляд от ампутированной конечности. – Мне не терпится с ним познакомиться.

– Тогда не будем медлить.

Мы спустились в подвал на лифте. Как только створки разошлись, мы оказались на небольшой квадратной площадке, упирающейся в широкую дверь. К ней была привинчена табличка: «Патологоанатомическое отделение». Чуть выше, для менее осведомленных посетителей, висела другая, попроще – «МОРГ». Эти четыре буквы то вспыхивали, то гасли из-за неисправной лампы размером с литровую банку. Электричество гудело в ней, как разозленное насекомое, попавшее в ловушку плафона.

Селин решительным толчком распахнул двери. Дальше наш путь пролегал по узкому холодному коридору вдоль бесконечной вереницы труб, с которых то и дело капала вода. Здесь нас встретили еще несколько дверей, большинство из которых были без опознавательных знаков. Лишь две могли похвастаться табличками. Одна вела в прозекторскую, вторая – в кабинет заведующего отделением.

Я внутренне приготовился к встрече с человеком, чье прошлое меня так заинтриговало. В мыслях я уже рисовал образ Александра Викторовича Безбородова: великий ученый, фанатично преданный делу. У него непременно должны быть залысины до самого затылка, аккуратная седая бородка, очки в массивной оправе и холодный, пронизывающий взгляд. Этакий доктор Айболит… вернее – Уженеболит.

Селин постучал и, не дождавшись ответа, заглянул в кабинет. Тот был пуст. Ни слова не говоря, главврач развернулся и направился в прозекторскую.

– Александр Викторович, вы здесь?! – крикнул он, оглядывая зал. Помещение казалось необитаемым, если не считать металлических столов и каталок, на одной из которых лежало тело, прикрытое простыней. Тишина. – Безбородов, где вы?

И снова ни звука.

Запах здесь стоял, прямо скажем, специфический: смесь дезинфекции, едких реактивов и чего-то болотистого – будто совсем недавно здесь вскрывали труп в глубокой стадии разложения. К такому, пожалуй, невозможно привыкнуть. А если возможно – то это еще хуже. Вдруг этот аромат въестся в одежду, и я, свыкнувшись, перестану его замечать? Зато прохожие будут оборачиваться мне вслед. Что если дочь не захочет обнимать меня при встрече? Что если я останусь вечным одиночкой просто потому, что ни одна женщина не рискнет пойти со мной на свидание?

От таких мыслей следовало избавляться немедленно, иначе я рисковал сорваться с места и броситься прочь по коридору под удивленные возгласы Селина.

Мы замерли в центре зала. Главврач высматривал подчиненного, а я – призраков и оживших мертвецов. Если мне повезло и я не разглядел ничего сверхъестественного, то Селину повезло меньше: патологоанатома нигде не было.

– Может, он вышел подышать и скоро вернется? – предположил я.

– Безбородов – затворник. Он покидает подвал только в двух случаях: когда уходит поздно вечером домой и… – Главврач запнулся. Было что-то еще, о чем ему явно не хотелось говорить.

Покрутив головой, Селин остановил взгляд на маленькой дверце вспомогательного помещения. Недолго думая, он рванул её на себя. Полумрак каморки прорезал мощный свет прозекторской. В тесном пространстве между швабрами и чистящими средствами сидел пожилой человек. Он спал, прислонившись щекой к стене, а между его ног примостились пустая бутылка водки и граненый стакан с влажным дном.

– Он пьян? – спросил я. Увиденное меня покоробило, хотя в глубине души я ожидал чего-то подобного. Виной всему – киношные штампы, где представители этой профессии всегда предстают циничными пропойцами.

Главврач поднял стакан, резко вдохнул и с брезгливостью поставил обратно.

– Определенно, – констатировал Селин и виновато взглянул на меня. – Я был с вами честен не до конца. Главная причина, по которой мы ищем замену Безбородову – не его возраст. Вернее, не только возраст, но и эта пагубная привычка.

– И часто он… употребляет на рабочем месте?

– Подозреваю, что чаще, чем мне удавалось поймать его с поличным, – нехотя признался Селин. Он схватил пьяного за плечи и принялся трясти что есть силы. – Эй! Очнитесь! Ну же, черт бы вас побрал, вставайте!

Безбородов что-то нечленораздельно пробурчал и снова затих.

Мое желание познакомиться с наставником поближе мгновенно испарилось, уступив место утроенной жажде немедленно покинуть Старые Вязы. Но давать заднюю было поздно.

– И чему он сможет меня научить? Как пить не закусывая?

– Не стоит делать поспешных выводов, Родионов. Александр Викторович – прекрасный специалист, и я уверен, что он оправдает ваши ожидания на все сто… как только протрезвеет. Полагаю, ваше присутствие как раз повлияет на него благотворно.

В кармане главврача затрезвонил мобильный. Звонили из регистратуры: какому-то пожилому посетителю стало плохо, требовалось срочное вмешательство. Селин поспешил ретироваться, пообещав вернуться при первой возможности. Я же остался в прозекторской один и решил осмотреться, чтобы понять, что меня ждет впереди.

Хотел я того или нет, но ноги сами привели меня к каталке. Судя по очертаниям фигуры под простыней и массивным стопам, здесь лежал мужчина почтенного возраста весом под центнер. На большом пальце белесой ноги болталась бирка. С осторожностью, словно боясь разбудить «спящего», я подошел ближе.

– Анатолий Васильевич Тарасенко, 08.09.1950 года рождения, – прочел я шепотом. – Причина смерти: а) бронхопневмония, б) генерализованные метастазы, в) рак нижней доли легкого.

– Примите мои соболезнования…

Я едва сдержал крик и резко развернулся. Позади стоял Безбородов. Его шатало из стороны в сторону, как бывалого моряка в шторм.

– Курение и работа с токсинами доконали вашего родственничка. – Он прошуршал по карманам мятого халата, извлек пластинку жевательной резинки и отправил ее в рот прямо в фольге. – Я его не слишком хорошо знал, но слышал много доброго. Жаль его. Искренне жаль. Если хотите, я помогу с оформлением бумаг… за небольшое вознаграждение.

Язык у него заплетался, веки жили своей жизнью, то открываясь, то закрываясь невпопад. Чтобы сохранить вертикальное положение, патологоанатому пришлось опереться бедром о металлический стол. Он ни капли не походил на того врача, которого я себе воображал. Вместо залысин – густая шевелюра, которой позавидовала бы модель из рекламы шампуня. Вместо аккуратной бородки – колючая недельная щетина. Да и на зрение он, вопреки моим ожиданиям, явно не жаловался.

– Не нужно. Он мне не родственник.

– В таком случае я вынужден просить вас покинуть секционный зал. Посторонним вход воспрещен.

– Я сотрудник этого учреждения. Более того, ваш коллега. Меня зовут Алексей Дмитриевич Родионов. Рад знакомству, – слукавил я, протягивая руку.

Безбородов вяло пожал ее своей четырехпалой ладонью и тут же отдернул, будто я причинил ему физическую боль.

– Это какая-то ошибка, – пробормотал он. – Я работаю один. Всегда работал один. Мне не нужен помощник.

– Об этом вам стоит переговорить с Сергеем Степановичем. Он и должен был нас представить, но ему пришлось отлучиться.

– Бред какой-то. Видишь это?! – Он сунул мне под нос кулак. Если бы не отсутствие пальца, жест мог бы показаться оскорбительным. – Я ему отдал дистальную, промежуточную и проксимальную фалангу среднего пальца, чтобы он мне никого не подсовывал! Не то чтобы я специально его отрезал ради этого… Так вышло. Короче! – Он махнул на меня рукой и развернулся к своей каморке. – Кому я это объясняю? Не нужен мне напарник. Это всё, что я хотел тебе сказать, Лёшка.

– Это не вам решать! – я невольно повысил голос. – Тем более что я не просто коллега, а ваш преемник.

Безбородов замер, а затем медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой среды, обернулся.

– Преемник? Хм… А вот сейчас обидно было. – Плечи старика поникли. Дрожащая рука извлекла изо рта липкий комок жвачки вперемешку с фольгой и спрятала его в карман мятого халата. – И тебе не стыдно?

– Простите?

– Ты заявляешься сюда – в место, которое тридцать лет служит мне домом, – и говоришь, что пришел меня выселить. Тебе не стыдно?

– Александр Викторович, я понимаю, что у вас есть повод злиться. Но, поверьте, у меня и в мыслях не было указывать вам на дверь. Я вообще не хотел соглашаться на эту должность.

– Но ведь согласился…

– Да. Но я был готов отказаться и даже навсегда уехать из поселка.

– Тогда уходи.

– Я… не могу. – Мне становилось всё сложнее подбирать аргументы. Старик довлел надо мной, точно изваяние, застывшее в немом укоре, хотя он был примерно моего роста и стоял в десяти шагах. – Я уже дал согласие. Мне нужна эта работа.

– Хм. Всем нужна работа, чтобы набивать карманы. Но не для каждого это призвание. Для меня – да. А для тебя?

– Те, кто идет в медицину, становятся врачами именно по призванию, иначе мой путь завершился бы еще на первом курсе, – этот ответ казался мне единственно верным.

– В морге поздно лечить пациентов. Здесь ставят окончательный диагноз. – Мутные глаза смотрели на меня с нескрываемым презрением. Этот взгляд одновременно и нервировал, и вызывал жгучее чувство стыда.

В тот момент я отчетливо осознал: двоим нам здесь не поместиться. Безбородов не научит меня ничему новому. Даже если его заставят обучать меня до истечения контракта, он превратит мою жизнь в профессиональный ад.

– Но правильный окончательный диагноз поможет в будущем назначить верную терапию живым, – подытожил я.

– То-то и оно. Вот только не каждый терапевт способен стать хирургом. Я хоть и пьян, но глаз у меня наметан. Ты из другого теста, парень. Тебе лучше с живыми. Оставь мертвых тем, кто умеет слушать их тайны, не боясь испачкать руки.

Тут мне нечего было возразить. Я ведь и вправду ехал сюда лечить, а не вскрывать. Но место терапевта было занято, и тот, кто его занимал, как раз возник в дверном проеме.