Три года октября

– Безбородов, рад, что вы очнулись, – Сергей Селин окинул подчиненного непроницаемым взглядом, явно оставив выводы при себе. Затем он переключил внимание на меня, демонстрируя куда больший интерес. – Итак, Родионов, с сегодняшнего дня это ваше рабочее место. А вы, Александр Викторович, – он даже не повернул головы в сторону старика, – немедленно отправляйтесь домой. Душ, сон, чистая одежда. Завтра с новыми силами начнете обучать коллегу всем хитростям ремесла.

– Степаныч, сердце в бляшках! – вскричал пьяный медик. – Ты что удумал, избавиться от меня после стольких лет дружбы?! Да ты мне по гроб жизни обязан! Должен на коленях молить, чтобы я остался! Я палец пожертвовал для твоего чертова музея! Чего тебе еще? Руку отрезать?!

– Александр Викторович, прекратите этот балаган! – Лицо Селина налилось пунцовым цветом. – Я требую, чтобы вы ушли. Завтра я не желаю видеть вас в таком состоянии, иначе уволю по статье!

– Да? И кто тогда будет учить твоего «белоручку» кромсать трупы? Сам-то ты при виде крови в обморок валишься.

– Вон отсюда! – Селин отступил на шаг, указывая на выход.

Безбородов хмыкнул, театрально склонил голову и зашагал к дверям. Проходя мимо каталки, он походя отвесил «пять» по стопе покойника, лежавшего под простыней.

– Простите за то, что вам пришлось при всем этом присутствовать, – с неловкостью произнес главврач, когда за Безбородовым закрылась дверь. – Когда он трезв, это совершенно другой человек.

– Надеюсь, завтра утром я познакомлюсь именно с тем, другим человеком.

– Значит, вы не передумали и готовы остаться с нами?

Я смиренно развел руки. Шанс покинуть эти края у меня был, и я им не воспользовался. А бесконечно менять решения – не в моем стиле.

– Слава богу! В таком случае позвольте показать вам остальные кабинеты, где предстоит проводить большую часть рабочего времени.

Поселили меня в здании с «родимым пятном» на боку – так я прозвал огромный участок обвалившейся штукатурки. Здесь я стал соседом Федора Пахомова и его кота Тимофея. Это было типичное общежитие советских времен: с узкими лестничными пролетами, наслоениями масляной краски на перилах и стенами, щедро украшенными незамысловатыми рисунками и словами.

В коридорах стоял густой запах вареной капусты, перемежающийся со звонкими криками детворы. Навстречу мне вылетели трое мальчишек лет семи-восьми. Тот, что бежал первым, едва не врезался в меня – к счастью, юное тело вовремя «нажало на тормоза» и замерло в паре сантиметров от моих сумок.

– Ой! – воскликнул пацан, задрав голову. – Здрасьте!

Не дожидаясь ответа, он припустил дальше. Его преследователи промчались мимо, на ходу выкрикнув то же приветствие.

– И вам здоровья, – произнес я, провожая взглядом их фигурки, окруженные пыльным ореолом света. Окно в конце коридора было грязным, но огромным, из-за чего всё пространство заливало яркими лучами солнца.

Остальные жильцы оказались менее радушными. Кто-то кивал лишь в ответ на мое приветствие, кто-то просто провожал хмурым взглядом, прижимая к себе тазы с мокрым бельем. Федор Пахомов мне не встретился. Я не знал ни номера его квартиры, ни даже этажа, а потому решил собрать информацию у местных.

– Добрый день, – обратился я к двум девчонкам, которым до совершеннолетия оставалось года два-три.

Они были увлечены беседой. Из обрывков я понял, что они подружки и родители одной из них категорически против ее похода на вечернюю дискотеку.

– Не подскажете, где мне найти квартиру Каринэ Еприкян?

Именно так звали покойную владелицу жилья, в которое меня определили. Она преставилась пару лет назад, родных не оставила, и недвижимость отошла муниципалитету.

– Не повезло тебе, дядя, – сказала та, которую держали в ежовых рукавицах. Синий лак на её ногтях почти сошел, крашеные волосы посеклись на концах, а корни выдавали натуральный цвет. Тонкую бледную шею опоясывал черный бархатный ремешок – чокер. В её глазах читалось легкое презрение. – Ведьма померла два года назад.

И снова «дядя». В тридцать с небольшим хочется верить, что ты еще котируешься у молодежи, но девушкам со стороны виднее. Против времени не попрешь.

– А вы с ней родственники? – спросила вторая, любительница рваных джинсов и сапог с высоким голенищем. Подол её майки был завязан узлом, обнажая впалый живот и пупок с дешевой сережкой. – Или приворот заказать хотели?

Они переглянулись и звонко, по-девичьи рассмеялись – на удивление беззлобно. Я невольно улыбнулся в ответ.

– Нет, я ваш новый сосед. Надеюсь, у вас тут весело.

– А-а… – протянула крашеная с таким видом, будто хотела добавить: «Хоть и взрослый, а дурак». – Дальше по коридору, вторая дверь справа.

– На ней еще краской слово из трех букв написано, – хихикнула «ковбойша». – Мальчишки все стены изгадили, теперь на двери заброшек перешли.

– А почему вы называли её ведьмой? – спросил я у блондинки.

– Пф! – Она вскинула брови, выражая крайнее недоумение моей недогадливостью. – Потому что она и была ведьмой. Гадания, заговоры, привороты всякие…

– Она моей мамке помогла папку приворожить, – добавила вторая без тени иронии.

Я поблагодарил их и потащил сумки в указанном направлении. Девчонки тут же вернулись к обсуждению своих дискотечных проблем.

Дверь была голубого цвета, а буквы – кривые, разного размера и насыщенности – белого, поэтому надпись не слишком бросалась в глаза. Тем не менее я решил: как только обустроюсь, сразу же отправлюсь в местный магазин, куплю краску и закрашу это народное творчество.

Ключ в замке долго не хотел проворачиваться, но прежде чем я успел выругаться, заржавевший механизм с лязгом пришел в движение, и дверь с легким скрипом отворилась.

Комната оказалась маленькой, но солнечной. Деревянный пол, сползающие со стен обои в цветочек, одинокая лампочка без люстры под потолком. Кровать с панцирной сеткой справа, шкаф с покосившейся дверцей – слева. На подоконнике – безнадежно лысый кактус, в углах – пыль, паутина и мышиный помет. Я поставил сумки на кровать и выдохнул с тревожным облегчением.

До закрытия торговых точек оставалось пара часов, поэтому, бросив вещи, я поспешил за покупками. Необходимо было раздобыть еды, посуды и прочего по мелочи. Адрес магазина подсказала другая соседка – женщина лет пятидесяти, по форме напоминающая «Квадрат» Малевича, только красный (из-за цвета халата и тапок). Денег у меня хватало на месяц нормальной жизни в городе; здесь же этой суммы, скорее всего, хватило бы на полгода. Я забрал всю наличку с собой, рассовав по карманам: хлипкость дверного замка и неопределенность соседства требовали перестраховки.

Магазин, как и большинство строений в Старых Вязах, был памятником эпохи Союза. Внутри меня встретило просторное помещение, разделенное на отделы: продовольствие, бытовая техника, химия и комиссионка. Несмотря на многопрофильность, продавец был один. Впрочем, покупателей было не больше.

Из-за скудности ассортимента я остро почувствовал себя человеком, провалившимся в прошлое, во времена тотального дефицита. С потолка свисала липкая лента для мух, откуда-то справа доносилось радио с песнями восьмидесятых, на прилавке высились синие весы, а за ними – монументальная женщина в белом чепце и фартуке. Взгляд её был привычно подозрительным.

– Добрый день. Уютно у вас тут.

– Что-то зачастили городские проверки, – буркнула продавщица, воинственно упирая кулаки в массивные бока. – У вас там что, проверять больше некого?

– Я не из налоговой.

– Оно и видно. Весь такой любезный, холеный. Знаем мы вас – меняетесь чуть не каждый год. Украл, прогнали с работы, наняли такого же до следующего залета.

– Я гляжу, у вас в поселке все не слишком приветливы, – констатировал я досадный факт. Пожалуй, Пахомов оставался единственным исключением. – Даже не знаю, смогу ли я влиться в столь консервативное общество.

– Мы не только консервами торгуем, у нас и свежие продукты бывают, – возмутилась она, явно пропустив смысл слова мимо ушей. – И куда ты вливаться-то собрался? В наш поселок по доброй воле лет тридцать никто не переезжал.

– Я ваш новый патологоанатом, – признался я, изучая полки в надежде найти хоть что-то из списка.

– Батюшки! А с Бородой-то что? С Безбородовым, то есть. Только не говори, что помер или, того хуже, выгнали за пьянство! – Она нагнулась и извлекла из-под прилавка толстый гроссбух. Судя по виду, он был исписан почти до корки. – Он много чего в долг брал. У меня всё записано. Кто ж мне теперь деньги вернет?

– Не волнуйтесь, он жив и пока при должности. А по поводу долгов – это вам с ним обсуждать, не со мной.

Тревога на её лице сменилась любопытством и чем-то похожим на доброжелательность.

– Ой, как жаль, что Александр Викторович на пенсию собрался. Золотой человек. Люди у нас часто помирают – возраст, алкоголь… Он всегда помогал бумаги справить, никому не отказывал. Мы на него буквально молимся.

«Ага, а молитвы заносите в долговую книгу», – добавил я про себя.

Диалог я поддерживать не стал, опасаясь, что это втянет меня в ненужные обязательства, и перешел к делу. Через десять минут я вышел из магазина с двумя увесистыми кульками. Среди покупок значились: тарелка, ложка, вилка, нож, кружка, хлеб, консервы, палка сухой колбасы, немного овощей, фрукты, минералка и булочка с повидлом на завтрак.

Вернувшись в квартиру и наспех съев пару бутербродов, я принялся за уборку. Тряпки прихватил из дома, а метлу одолжил – признаюсь, без спроса – у ближайших соседей, рассчитывая вернуть веник до того, как хозяева спохватятся. Забегая вперед: маневр удался. Пыль, паутина и мышиные «подарки» мигом покинули привычные места и отправились в мусорное ведро. Я настежь распахнул окно, чтобы выветрить тяжелый застойный запах и впустить в комнату прохладный осенний воздух.

Я прошелся влажной тряпкой по всей комнате, и вскоре очередь дошла до старого шкафа. Внутри меня ждал приятный сюрприз от бывшей владелицы: матрас, подушка, простыня, одеяло и шерстяной платок – колючий, но удивительно теплый. На одной из полок я обнаружил лежащую лицом вниз фотографию в рамке. Протер пыль и стал рассматривать.

Это был черно-белый снимок пары в свадебных нарядах. Жених – смуглый, с мужественными чертами, длинным узким носом и высокими скулами. Прямой взгляд выдавал в нем человека военного, голову венчала папаха. Невеста – невысокая, с тяжелой черной косой и соболиными бровями. Лицо круглое, а глаза суровые, с «чертовщинкой». На ней был национальный головной убор и шаль. Выкидывать чужую память я не стал: на стене как раз нашелся гвоздик, где рамка, судя по всему, висела раньше.

Мысленно поблагодарив Каринэ Еприкян за постельные принадлежности, я быстро застелил кровать.

Через час комната была приведена в порядок, и я принялся разбирать сумки. Всему нашлось место. За окном стемнело, я включил свет – желтый, неяркий, но уютный. Голоса и смех неугомонных мальчишек в коридоре заставили вспомнить о дочери. Присев на край кровати, я достал телефон и принялся листать галерею. Здесь, в тысячах километров от нее, в чужом холодном месте, сердце защемило от грусти. Картинка перед глазами расплылась, но волю слезам я не дал. Шмыгнув носом, спрятал телефон и решил выйти на прогулку перед сном.

Город спал. Улицы были пустыми, из приоткрытых окон доносились лишь обрывки семейных перепалок да бубнеж телевизоров. Скудного освещения хватило, чтобы я изучил вывески: сельсовет, школа, столовая, библиотека и местная баня. Вечерний променад оказался познавательным.

Вернувшись, я прихватил полотенце, щетку и направился в общую ванную. По традиции пришлось отстоять очередь под пристальными взглядами соседей. К счастью, заговорить со мной никто не решился. В постель я лег чистым, бритым и чуточку более спокойным. Сон пришел быстро.

Снилось, будто я в СИЗО, и пятилетняя дочка пришла меня навестить. Не успел я вымолвить и слова, как к решетке подошла бывшая жена, принялась колотить дубинкой по прутьям и кричать: «Прием окончен!».

Я открыл глаза, чувствуя себя разбитым. Сон мгновенно выветрился, когда стук из сновидения вторгся в реальность. Стучали снизу – настойчиво, ритмично, будто сосед бил шваброй в потолок. Я пролежал около минуты, надеясь, что это прекратится, но звуки не смолкали. Злой и невыспавшийся, я сел на кровати и несколько раз с силой топнул по полу. Стук стих, но сон пропал окончательно.

Захотелось пить – зря я не принес воды с кухни. Делать нечего: натянув штаны и свитер, я вышел в темный пустой коридор. Было два часа ночи. На общей кухне, к моему изумлению, кто-то был.

– Извините…

– О, Алексей Дмитриевич! Рад вас видеть. А я как раз жду, когда чайник закипит.

– Федор Дмитриевич? – Я подошел ближе. Пожилой человек сидел на табурете у самой плиты, его силуэт подсвечивало синее пламя под жестяным чайником. В толстом свитере с высоким воротом он походил на полярника или старого барда. На его коленях дремал Тимофей. В темноте блеснул единственный глаз кота – узнав меня, он сощурился до полумесяца. – Вас тоже разбудили шумные соседи?

– Нет, – усмехнулся Пахомов, почесывая кота за ухом. – Мои соседи тихие, как камни на дне океана. Просто люблю ночные чаепития. Привычка. Берите заварку из жестяной банки. Конечно, вкус уже не тот, что в старые времена, но этот – более-менее приличный.

Я с радостью принял приглашение. Глаза уже привыкли к темноте, и отблесков пламени хватило, чтобы без труда отыскать на столе жестяную баночку. Насыпав две ложки заварки в стакан, я присел на свободный табурет.

– Значит, с сегодняшнего дня мы соседи.

– Да, – кивнул я, вслушиваясь в довольное урчание кота. – Уже прикупил кое-что из необходимого в местном магазине. Обживаюсь понемногу.

– И в какой же квартире вы остановились, позвольте полюбопытствовать?

– В той, где раньше жила Каринэ Еприкян.

– А-а… – протянул Пахомов. – Неплохая была женщина, пусть и занималась делом не совсем богоугодным.

– Она и вправду была ведьмой?

– Гадала на картах и кофейной гуще, лечила травами и заговорами, наводила и снимала порчу, пила самогон собственного изготовления и курила трубку. Что, если не это, делает женщину ведьмой? Надеюсь, не её озорной дух вас разбудил?

– Нет, – усмехнулся я. – Во-первых, ни в ведьм, ни в духов я не верю. А во-вторых, меня поднял на ноги сосед снизу.

– Хм, – старик задумался, и морщины на его плохо освещенном лице прорезались глубже. Тимофей заерзал на его коленях, потоптался и вновь свернулся калачиком, вперив в меня свой единственный глаз, прежде чем окончательно его закрыть. – А что, если я скажу, что под вами никто не живет?

– Я отвечу, что вы ошибаетесь. Стук доносился явно с нижнего этажа.

– В таком случае, друг мой… Вы ведь не против, если я буду вас так называть?

– Почту за честь.

– В таком случае, у меня есть только два предположения. Либо под половицей завелись крысы и каким-то образом шумят, либо это барабашка. В квартире прямо под вами дверь давно заколочена. Там жили отец с сыном, оба крепко пили и нигде не работали. Вот они на самом деле были шумными соседями.

– Вы ведете к тому, что они оба скончались от пьянства? – решил я угадать финал.

– Нет, – покачал головой Пахомов. – Хотя водка в их истории сыграла главную роль. Сын зарубил отца топором в пьяном угаре. Старик умер на месте, а парня отправили за решетку на четырнадцать лет. Сидеть ему осталось еще около четырех, если не выйдет по амнистии. А до тех пор квартира пустует.

– Чувствую себя мальчишкой, который слушает страшилки у костра в пионерлагере, – произнес я, пытаясь унять невольную дрожь в плечах.

– Ха! С вашей новой работой таких историй наберется на целую книгу. Кстати, как прошел ваш день?

Чайник отозвался унылым свистом. Федор Дмитриевич молча передал мне кота, и я так же безмолвно принял его на колени. Тимофей жалобно мяукнул, но вскоре принялся устраиваться поудобнее на новом месте.

– Как прошло знакомство с Александром Викторовичем?

– Не так, как я себе представлял, – признался я, наблюдая, как Пахомов наполняет стаканы. Густой аромат заварки мгновенно заполнил кухню. – Он был пьян и груб. К тому же предложил мне оформить бумаги на покойного за вознаграждение – решил, что я его родственник.

– Да, Безбородов не меняется, – вздохнул мой собеседник, медленно размешивая сахар. – Пьяница и грубиян. Но я застал времена, когда он был совсем иным.

– Почему же вы не предупредили меня, каков он сейчас? Глядишь, не пришлось бы разочаровываться.

– Никогда не любил тех, кто пересказывает финал еще не прочитанной книги, – усмехнулся Пахомов. – А может, просто не хотел, чтобы вы снова намылились на вокзал, не составив о Безбородове собственного мнения.

Мне пришлось согласиться с его опасениями. Если бы Пахомов выложил всю правду о старом патологоанатоме в тот момент, когда я вернулся с Тимофеем на плече, я бы точно направился обратно на вокзал, а не в больницу.

– Знаете, я даже рад, что меня разбудили мыши… или барабашка, – признался я, отхлебнув горячего чая. – Чувствую себя ребенком, который не хочет утром идти в детский сад. Ночь стала чуточку длиннее, а значит, наша с Безбородовым вторая встреча случится чуть позже.

– Поверьте, Алексей Дмитриевич, «Борода», как многие его называют, – прекрасный специалист и человек неплохой. Его просто нужно узнать получше. Он многому вас научит.

– Если только будет трезвым, – пробормотал я, поглаживая Тимофея.

– Будет, – заверил меня Пахомов. – Вот увидите. Сейчас он видит в вас соперника, а потому захочет доказать главврачу, что его рано списывать со счетов. Как минимум первые две-три недели он будет как «стеклышко». В эти моменты он – кладезь знаний… если только вы сумеете проявить характер.

– Другими словами, мне стоит ждать от него козней и подстав?

– Скорее, испытаний. Он захочет увидеть вас в деле. И вот тогда вы сможете показать себя с лучшей стороны. Если удастся – работа будет в радость, а не в каторгу.

– И каких же сюрпризов мне ждать? – спросил я, не заметив, как осушил стакан.

– Это ведомо только Безбородову. Но я вас предупредил, а предупрежден – значит вооружен. Этого может оказаться достаточно, чтобы не ударить в грязь лицом.

– Судя по вашим словам, вы очень хорошо его знаете.

– Я бы не стал преувеличивать, но да – мы старые приятели. Мы ведь еще в Чернобыле познакомились. Я прибыл с группой ликвидаторов, когда он, в качестве врача, уже три дня помогал пострадавшим. В те дни он был заядлым трезвенником, запаха спиртного на дух не выносил. Всё изменилось, когда от него ушла жена. Это было в начале девяностых.

Мне хотелось расспросить о причинах её ухода, но воспитание не позволило, а Пахомов не стал вдаваться в подробности.

– Ликвидация как-то сказалась на вашем здоровье? – предпочел я сменить тему.

– Раз в два-три года стараюсь проходить обследование в городе. С моим иммунитетом врачи обещают мне жизнь до ста лет. Разве что сердце может подвести. А вот что касается Безбородова – не знаю. Он не из тех, кто привык жаловаться.

– Спасибо за беседу и за чай, – произнес я, глядя на чаинки, плавающие на дне стакана. Будь Каринэ Еприкян жива, она наверняка предложила бы мне погадать на них.

– И вам спасибо, Алексей Дмитриевич. Потребуется помощь – обращайтесь.

– Кстати, о помощи. Вы не знаете, где здесь можно купить мышеловку или яд?

– Зачем? – Пахомов кивнул на кота. – Тимофей справится с грызунами лучше любой химии. Можете забрать его к себе на пару дней. Он выселит мышей, да и сам запах кота распугает остальных «гостей». Ну что, Тимошка, пойдешь к дяде Алексею?

Кот мяукнул и принялся разминать передние лапки, вонзая когти в мое колено, словно примеряясь к будущей охоте.

– Спасибо.

– Не за что. – Мой сосед поднялся, сполоснул посуду под краном и выключил плиту, погрузив кухню во тьму. – Я бы советовал вам купить завтра молока и поставить блюдце на подоконник. Угостите барабашку. Вдруг в шуме повинен всё же он, а не мыши…

3.

Меня разбудило урчание Тимофея. Кот восседал у меня на груди, а его единственный глаз глядел с явным укором. В зубах он сжимал крупную дохлую мышь. «Пока ты дрых, я трудился не покладая лап», – словно говорил его вид. Я одобрительно погладил его по мохнатой голове, и урчание мгновенно прибавило громкости.

Встав с кровати, я быстро собрался: оделся, умылся, привел себя в порядок и отправился на службу. Утром нежелание снова встречаться с Безбородовым стало еще острее, чем ночью. И всё же я заставил себя перебороть это чувство. В конце концов, я уже не тот мальчишка, что шел в первый класс с букетом гвоздик для учительницы.

В больничном коридоре, как и накануне, было не протолкнуться. Казалось, все жители поселка разом захотели попасть на прием к терапевту – лишь бы оттянуть визит к Безбородову. Среди ожидающих я заметил вчерашнего хулигана «Петю». Увидев меня, он тут же отвел глаза. Рядом с ним сидела та самая продавщица – как выяснилось, мать и сын. Проходя мимо, я расслышал её суровый шепот: «А я ведь тебя предупреждала, и не раз: мой руки перед обедом! Вот и подхватил глистов».

– Мама! – сквозь зубы прошипел парень, заливаясь краской.

Дальнейший их разговор заглушил тяжелый взгляд Магдалины Алексеевны. Я поздоровался с ней, но, не дождавшись даже сухого «здрасте», проследовал дальше. За дверью с табличкой «Только для персонала» я спустился по лестнице. Лифт находился чуть поодаль, но его обычно использовали для перевозки каталок с усопшими, и пользоваться им без нужды не хотелось. Миновав прозекторскую, я открыл дверь кабинета патологоанатома.

Несмотря на то что до начала смены оставалось полчаса, Безбородов уже был на месте. Он сидел за столом и заполнял журналы. Гладко выбритый, пахнущий ядреным «Тройным» одеколоном, с влажными седыми волосами, зачесанными назад. Подняв голову и увидев меня, он вздрогнул и разразился руганью:

– Бляха-муха, невезуха! – от его резкого крика рыбки в аквариуме на тумбочке испуганно метнулись в укрытие.

– И вам доброе утро, коллега.

– Какой я тебе нахер «коллега», печень с кистой! – Как оказалось, трезвый Безбородов был еще менее дружелюбен. Впрочем, я заранее накрутил себя и был готов держать оборону. – Вчера я думал, что ты мне с бодуна привиделся. И вот те нате – хер в томате! Пришел! Улыбочку свою нацепил… Аж тошно. А ну, покинул отделение! Живо!

– Александр Викторович, я проделал долгий путь не для того, чтобы выслушивать оскорбления. Нравится вам это или нет, я буду здесь работать. Вы – человек в возрасте. Рано или поздно вам придется уйти, и тогда поселок останется без специалиста. Что тогда прикажете делать?

– Вот когда я почувствую, что спекся, или вовсе подохну прямо здесь, тогда и приходи! А сейчас – пошел прочь и не мешай работать!

К счастью, старику хватило благоразумия не вскакивать и не пытаться вытолкать меня взашей. Он замер, судорожно сжимая ручку, зависшую над журналом.

– И вы всерьез полагаете, что больница в мгновение ока найдет вам замену? – холодно спросил я. – Я не намерен ждать, пока с вас сойдет спесь.

– А мне плевать! Пусть после меня хоть сам Селин в кишках ковыряется!

– Возможно, вы злы на него или на меня. Но жители Старых Вязов – ваши соседи, друзья и знакомые – не должны страдать из-за наших натянутых отношений. Работа, особенно столь специфическая, как наша, должна продолжаться вопреки любым разногласиям.

– О, да ты у нас дипломат, – уже спокойнее пробормотал Безбородов, дописывая строку и ставя размашистую подпись. – Печешься о людях, которых в глаза не видел. Наверное, это помогает тебе ладить с живыми, но ты понятия не имеешь, что нужно мертвым. А здесь именно они – главные.

– Так научите меня.

– «Научите его»… – передразнил патологоанатом, хотя в его голосе уже не было прежней ярости. – По-твоему, это так просто?

– Нет. Но у нас впереди не один месяц. Возможно, полгода. К тому времени вы успеете убедиться в моих способностях и со спокойной душой оставите своих покойников в надежных руках.

– Видишь ту полку? – Безбородов ткнул ручкой себе за спину. Там стоял старый шкаф со стеклянными дверцами, до отказа забитый книгами. – Чтобы приблизиться к моему уровню хотя бы на десять процентов, тебе придется проглотить всю эту макулатуру.

– Готов начать прямо сейчас, – незамедлительно заверил его я, тактично умолчав, что про «десять процентов» он явно загнул. – Практикой займемся в рабочее время, теорией – по вечерам.

Безбородов всё же поднялся. Не для того чтобы прогнать меня, но и не для того, чтобы закрепить мировую рукопожатием. Я предусмотрительно отступил, давая ему дорогу.

– Идем со мной, – хмуро бросил он, махнув рукой.

Мы вышли в прозекторскую. В холодном белом зале, помимо вчерашнего мужчины, на каталке лежал второй покойник. Безбородов остановился возле «новичка», привычно шурша мусором в карманах халата.