Золотой дурман. Книга вторая. Жертвы золотого идола

– Да я, право, не знаю, что и сказать, – пожимая ладони, ответила Пелагея. – На первый взгляд, деньги, конечно, немалые, да опять же лавка с товаром прибавком идёт… А ну как обманешь? Сегодня пообещал, а завтра и забыл? – устремила она на Прохора недоверчивый взгляд.

– Да ты чё?! – возмущённо тряхнул тот головой. – Что мне, побожиться, что ли?! Я своё слово сказал: двести рублёв из моей доли и лавка, да триста с Игната… Ты-то, чего сидишь – язык прикусил?! – повернулся он к зятю.

– Ну дык, сперва надо бы золото выручить, а посля и разговоры вести – сколько от каждого Пелагее положить. Кто его знат, чего может завтра случиться… – пожав плечами, ответил тот.

– Чего ты выкручиваисся?! – рассердился Прохор. – Даёшь триста рублёв из своей доли?

– Ну дык, чё тут сказать: знамо дело – неплохо просидеть дома и такой барыш отхватить, – уходя от ответа, взглянул Игнат на жену.

– Я тебя не спрашиваю, плохо или хорошо – не об этом сейчас разговор, – начиная терять терпение, поучительным тоном произнёс Прохор.

– Или как в прошлый раз, будешь хвостом крутить?!.. Смотри! – пододвинулся он ближе к Игнату.

– Ну а как же не дать, – с поспешностью ответил тот. Я Пелагее сразу посулил, что в стороне её не оставим…

– Ха! Посулил он! – резко оборвала Игната Пелагея. – Да если б я тебя Агрипиной не пужанула, то ни плошки, ни ложки от тебя б не дождалась. Вспомни, как ты из экспедиции вернулся! Только и слышала от тебя про твои мытарства, а о золоте даже не заикнулся. Если бы по пьяному делу не проболтался, так до сих пор бы ни сном, ни духом не ведали, – злобно сверля глазами мужа, продолжила она.

Игнат заёрзал на стуле:

– Да уймись ты, сварливая баба! Ну порешили же: пятьсот рублёв и лавку. Чего своим змеиным языком в душу лезешь?! И так столько перетерпеть пришлось, а тут ты ещё кусаешь.

– Укусишь тебя – вокурат! Только зубы обломашь! – ещё больше распалилась Пелагея. – Ха!.. Душу он у себя нашёл! Да у тебя вся душа в кусок золота оборотилась – всё под себя удумал загресть…

– Хмм… Дык так оно и есть… – хмыкнул Прохор. – Ну да ладноть… Давай ещё по одной! – добродушно хлопнул он в ладоши, чувствуя, что вот-вот разразится скандал. Игнат с Пелагеей враз замолчали и удивлённо посмотрели на Прохора.

– А ты, коли согласна со своей долей, так и нечего языком чесать. – грозно взглянул он на сестру.

– Ну, ежелив, братец, всё, как ты посулил, получится – тогда другое дело, – после непродолжительной паузы произнесла Пелагея.

– Посулить – это одно, а я тебе слово дал. И сумлений здесь никаких не может быть, – резко отрезал Прохор. – Вон и Игнат то же самое скажет, – кивнул он на притихшего зятя.

– Ну дык, договорено уже, чего об этом толдонить, – подал голос Игнат.

– А ты, это, того – наливай… – добавил он слегка заплетающимся языком. – Когда ещё доведётся такой отпробовать.

– Отпробуешь. Вот золото заберём, и жизня совсем другая начнётся, – наполняя чарки, уверенно произнёс Прохор.

– Эх! Хороша зараза! – выдохнул Игнат и, обведя взглядом стол с закусками, потянулся за солёным рыжиком.

– Зараза – это сивак в лавке, по двадцати копеек за штоф, – криво усмехнулся Прохор. – А здесь благороднай напитак.

– Я и говорю, что хороша, – поправился Игнат. Вот разговору сурьёзного у нас не получилось, только про сало, да про вино. А надо бы по делу, чтобы апосля каких сумлений не вышло.

– А чего мы ещё не обговорили? – вскинул удивлённые глаза Прохор. – Подготовим всё, да и отправимся за нашим золотом.

– Да вот, мысля одна меня в беспокойство вводит, – осторожно произнёс Игнат.

– Это, чего ж ещё? – недоумённо спросил шурин.

Игнат в нерешительности замялся, раздумывая: рассказать будущему подельнику о причине своего беспокойства или нет. То потупив взгляд в пол, то переводя на Прохора, кряхтя и хмыкая, он всё-таки набрался решительности и протрезвевшим голосом произнёс:

– Помнишь, я говорил тебе, что закопал золото в двух местах?

– Ну! – кивнул Прохор.

– Так вот: за самородки я спокоен – они запрятаны так, что акромя меня их никто не найдёт. А вот за другое беспокоюсь, может случиться так – придём, а там – пусто, – развёл руками Игнат.

– Как это пусто?! – враз вскричали Прохор и Пелагея.

– Что-то ты, однако, хитришь, братец, – подозрительно прищурив глаза, произнёс Прохор. – Ежелив закопал золото – куды оно могёт подеваться? Только разве что сам ты его втихаря заберёшь?

– А вот туды! – выкатил глаза на Прохора Игнат. – Это золото я у инородцев к рукам прибрал. Ну, в общем, божок это ихний – у демечи Бакая в юрте висел… На охоту мы отправились, ну я и заскочил в юрту – вроде как кинжал забыл. Схватил идола, да и сунул за пазуху, а по дороге вижу – демечи, закрыв глаза, гундосит чегой-то себе под нос. Приглядел я приметное место, поотстал и спешился. Берег каменистый… Выкопал кинжалом ямку, завалил камнями идола, а сам думаю, кабы этот нерусь меня не хватился – с того и поторопиться пришлось. Всё скорей, скорей – ну и то ли оставил там клинок, то ли мимо ножен сунул, когда на коня садился. Приехали мы к месту охоты, хватился я, а ножны-то – пусты…

– Оставил и оставил, чего об этом убиваться? – пожал плечами Прохор.

– Да ты чё, Прохор, в толк взять не можешь?! – возмущённо продолжил Игнат. – Ежелив наткнутся инородцы на кинжал, то сумление их возьмёт: как же он там оказался? Ведь Бакай знает, что это мой кинжал и в том месте я был только раз – в день пропажи идола. А не наведёт ли это их на мысль: обсмотреть всё вокруг да покопаться?

– Да-а!.. – почесал затылок Прохор. – Ежелив не врёшь, то, выходит, шибко оплошал ты, Игнат, что не забрал свой кинжал. А теперь вот думай, как оно всё это повернётся.

– Не забрал… – хмыкнул Игнат. – Да уж уговаривал я Бакая сходить на охоту на то же место, но он и слушать не хотел – шибко убивался по этому идолу. Решился было один пойти, да как назло зарядили дожди проливныя с грозами, а там с Бийску за ясаком приехали – вишь, как всё перекрутилось…

– Ну и чего теперяча? – вопрошающе поглядел на зятя Прохор.

– А вот что! – всё больше распаляясь, продолжил Игнат. – На то место, где я спрятал золотого идола, мы сходу не пойдём, а остановимся у Бакая, оглядимся, постараемся выведать – не караулят ли иноверцы того, кто придёт за их истуканом. Если увидим, что всё тихо, тайно проберёмся к тому месту, заберём идола и, распрощавшись с Бакаем, уберёмся восвояси!

– Неплохо придумал! – немного помолчав, похвалил Прохор.

– Но что-то сумлеваюсь я, однако, что они так запросто поведают про засаду. А еслив нашли они своего идола да и оставили там же как приманку? Только мы его возьмём, а они тут как тут. Что тогда? – выжидательно посмотрел он на Игната.

– Не-ее!.. – решительно дёрнул головой тот. – Еслив они найдут идола, то, уверен, Бакай не оставит его для приманки. Уж больно дорог он для их – демечи чуть умом не тронулся, когда обнаружил пропажу. На меня они не подумают – Бакай будет Мирона ожидать. Наверняка дошли до него слухи, что бежал он из-под стражи, – проговорился рассказчик.

– Какого Мирона? – вскинул удивлённые глаза Прохор.

– Ах да!.. – как будто что-то вспомнив, почесал затылок Игнат. – Я ведь тебе не сказывал: как завладел золотым идолом, а крайним оказался этот самый Мирон.

И он вкратце поведал историю с Мироном, утаив при этом эпизод расправы над арестантом.

– Да-а!.. Ловко ты с ним… – криво усмехнувшись, мотнул головой Прохор. – Идола заберём мы, а искать будут Мирона. А он, выходит, сам себя виновным сделал, сбежав из-под конвоя… Хитро придумал!

– «А кого искать-то? – промелькнуло в голове Игната. – Косточки Мирона наверняка уже зверьё обглодало…»

Возвращение к жизни

Непреодолимая тяжесть сна клонила голову. Стоило только прислониться к ещё неостывшей печи, как веки враз тяжелели, унося сознание куда-то далеко от гнетущей действительности… Марьяна резко встряхнула головой, чтобы сбросить с себя навалившуюся дрёму. Пламя свечи трепетно дрогнуло, освещая неподвижное лицо незнакомца.

«Какие правильные черты… – остановила она взгляд на бледном безжизненном лице. – Неужто вот так и помрёт, несмотря на мои старания, – печально вздохнула она. – Сколько дней минуло – неделя, две? Уже и счёт времени потеряла. Неужели прав был тятенька? Есть ли смысл в моих хлопотах?.. Разве что Господь смилостивится над ним…»

Марьяна встала, смочила чистую тряпицу отваром трав от бабки Серафимы и в который раз аккуратно протёрла подсыхающие раны.

– «Ещё бы капусту приложить», – подумала она и вышла в огород, где, выбрав вилок покрупнее, оборвала с него верхние листья. – «Вроде как и припухлости проходят, а он всё лежит без всяких изменений», – обкладывая зашибленные места капустными листьями, сострадальческим взглядом окинула она бедолагу…»

– «Но, что это?! Вроде как дёрнулась верхняя губа!»

Марьяна взяла свечу и поднесла её ближе к лицу незнакомца. – «Или мне показалось?..»

Но нет!.. Губы едва приоткрылись, словно прося воды. Она смочила тряпочку и приложила к губам незнакомца.

Вот уже и веко дёрнулось.

– Тятенька… – шёпотом позвала Марьяна. – Кажись, он очнулся…

Евсей соскочил с кровати и, протирая спросонья глаза, подбежал к незнакомцу.

– А верно… Гли-ко, гли-ко – вроде как глаза открыть хочет… – тихо произнёс он, словно боясь разбудить чужака.

– Можа, даст Господь, и обыгается,11 – перекрестился он на освещённые лампадкой образа. – А ты бы шла, вздремнула немного, ведь катору ночь без сна сидишь. – Ласково прикоснулся Евсей к плечу дочери.

– Да ты что, тятенька, какой сейчас сон?! – подняла изумлённые глаза на отца Марьяна.

– Чево у вас там?.. – послышался хриплый голос с печи. Дед Авдей, кряхтя, приподнялся и отдёрнул занавеску.

– Да сдаётся мне, чужак-то в себя приходит, – ответил Евсей.

– Ожил мертвяк, что ли?! Это надо ж!.. Ну, дай-то Бог, дай-то Бог… – повторил Авдей, пряча за занавеской седую голову…

Чёрная пелена, застилавшая глаза, стала понемногу рассеиваться. Сквозь неё начали проступать расплывчатые силуэты окружающих предметов.

– «Что это?!» – пронеслось в сознании Мирона. Тёмный силуэт, стоящий перед ним, постепенно обрёл очертания стройной девушки, которая вдруг склонилась над ним, и что-то приятное, влажное коснулось его лица.

Откуда-то издалека донеслись голоса, но слов он разобрать не смог.

– Лиза? – попытался вымолвить Мирон.

– Гли-ко, губами шевелит, однако чевой-то сказать хотит, – кивнул Евсей на незнакомца.

– Вроде как зовёт кого-то? – ответила дочь.

– Ну, даст Бог, теперь на поправку пойдёт, – ободряюще заключил Евсей.

Словно гора свалилась с плеч Марьяны, и, хотя забот не убавилось, сознание того, что её хлопоты не прошли даром, вселяло надежду и радость в душу.

Чёрная пелена вновь заволокла сознание Мирона, закрыв появившееся на миг видение и оборвав доносившиеся до него голоса.

– Однако опять в бессознательность впал, – расстроенно взглянув на незнакомца, заметила Марьяна.

– Да ты погодь! Не сразу же вот так – взял и обыгался, – успокоил её Евсей…

Прошло несколько дней. Всё чаще и чаще отступала чёрная пелена, всё отчётливее становились окружающие его силуэты.

Однажды, открыв глаза, Мирон увидел сидящую боком к нему девушку.

– Лиза? – прошептал он… – «Но нет, не похожа», – приглядевшись, понял Мирон.

– Вы кого-то звали? – вскинув на него усталые глаза, спросила незнакомка.

– Нет, извините, я обознался, – еле слышно произнёс Мирон.

– Кто вы?.. – после недолгого молчания хриплым шёпотом спросил он.

Марьяна уже было собралась ответить, но тут заметила, что незнакомец не слышит её. В этот раз он не впал в беспамятство, но навалившийся вдруг сон заставил его забыться. Добродушная улыбка промелькнула на её лице.

– Всё у тебя будет хорошо, – тихо сказала Марьяна, глядя на исхудавшее, заросшее бородой, мертвенно-бледное лицо Мирона…

Каждый раз, открывая глаза, он задавал себе одни и те же вопросы: – «Как очутился я в этой крестьянской избе? Почему прикован к постели? Ранен?.. Но разве я участвовал в каких-либо сражениях? Кто эта красивая девушка, так заботливо ухаживающая за мной?» Но расспрашивать об этом пока не решался, чувствуя, что сил для серьёзного разговора ещё недостаточно. Марьяна, видя немощность незнакомца, тоже не просила его рассказать о себе.

Травы, настойки и мази, приготовленные ею и Серафимой, мало-помалу возымели своё действие: немощность день за днём отступала от Мирона, освобождая место жизненным силам.

– Как ваше имя? – наконец решилась спросить Марьяна.

– Мирон, – ответил тот. – Мирон Кирьянов, – уточнил он.

– Что с вами случилось? Почему вы упали с обрыва? И отчего у вас были связаны руки? – осторожно поинтересовалась девушка.

– Обрыва?! – недоумённо переспросил Мирон. – Со связанными руками?.. – вопросительно взглянул он на Марьяну.

– Ну да… Мы нашли вас под обрывом, повисшим на берёзе со связанными руками. Если бы не это деревце, вы наверняка разбились бы о камни – оно спасло вам жизнь. Да и ваше состояние трудно было назвать жизнью – вы были на волосок от смерти, – приятным грудным голосом ответила она Мирону.

– Так что же, с ваших слов, выходит: я, упав с обрыва, потерял сознание, а вы перенесли меня в эту избу? Но позвольте, сударыня, здесь в округе нет такого обрыва, чтобы, упав с него, можно было расшибиться насмерть, – пожал худыми плечами собеседник. – И почему у меня были связаны руки? Кто мне их мог связать – капитан-исправник? Но за то, что я тогда не совладал с собой, меня два дня продержали в арестантской и отпустили домой, – как бы рассуждал сам с собою Мирон. – И почему я нахожусь в этой избе? Может быть, мои друзья что-нибудь смогут прояснить?.. Ничего не пойму! – тряхнул он головой.

– Мы отобедали у Андрея… Потом пожар в усадьбе Воронцовых... После этого меня обвинили в краже драгоценностей, пропавших во время пожара. Не стерпев высказанной мне в лицо клеветы, я ударил исправника. Что же дальше?.. – задумался Мирон. – Меня отпустили из арестантской, и через пару недель я должен был прибыть в столицу и получить назначение к службе. Но меня, кажется, определили в рекруты… Всё! А теперь эти стены, – окинул он горницу недоумённым взглядом. – А как твоё имя, красавица? – с интересом посмотрев на Марьяну, произнёс Мирон. – Что-то я тебя не встречал в этих местах, да и среди крепостных не припомню такой. Откуда ты?

– Марьяной меня кличут. – С проступившим румянцем смущения потупила глаза собеседница.

– Марьяна… Какое редкое и красивое имя, – глядя в сторону, чтобы не смущать девушку, произнёс Мирон. – А кто этот мужчина, что подходил ко мне?

– Это мой тятенька, Евсей, – вскинула порозовевшее личико Марьяна.

И тут только он разглядел её дивные, добрые глаза.

– Марьяна, я никак не могу понять, что же всё-таки со мной случилось. Где я? – растерянно пробормотал Мирон, ошеломлённый её взглядом.

– Отдохните немножко. Думаю, вскоре вы всё поймёте, – застеснявшись далее продолжать разговор, поднялась со стула Марьяна…

– Тятенька, он не помнит, что с ним приключилось, – подошла к седлающему лошадь Евсею Марьяна и передала ему содержание разговора с Мироном.

– Хм!.. Говорит, из арестантской отпустили? – почесал затылок Евсей. – Дык можа, того… туда его и упекли – за то, что чужо добро пожаждовал12. И образок-то, что у его на шее, поди оттеля. Чудно как-то получатса: вроде простой служивый, а иконка-то больших деньжищь стоит… Апосля, когда везли, он и вздумал убечь, да и совался с горы-то… Да и где тут недалече арестантская? – пожал плечами Евсей.

– Да чего же ты говоришь?! – не согласилась с отцом Марьяна. – При чём здесь наши глухие места?.. Какие-то Воронцовы, пожар, драгоценности, исправник... Видать, не в себе он.

– Действительно… – задумался Евсей. – Чегой-то с головой у него, видать, приключилось. Ведь с такой высотишши брякнулся, – съезжу-ка я за Серафимой, можа, она чево скажет, – решил он, ловко запрыгивая в седло…

– Ну что, сердешный ты мой, вижу, с Божьей помощью скоро бегать будешь, – заключила Серафима, осмотрев Мирона. – Думаю, скоро без моего участия справишься…

– Ну и как ты полагаешь, пошто с им такие странности происходют? – спросил Евсей вышедшую из избы Серафиму.

– Ну дык вон какая рана на голове была. Вот после удара и случилось. Видать, не войдёт в память никак. Помнит только какое-то ранешне время.

– А как жа теперя быть-то? – вопросительно посмотрел Евсей на Серафиму.

– Ничего я тебе посулить не могу. Сделаю настой для него, но здесь опять же – надёжа только на Бога. Даст Господь – вспомнит он всё через какое-то время. Бывает, через другое потрясение в память входят.

Ну и кормить его уже можно: супчики жиденькие – куриные, свеклу, репу – пареную, травянку13 хорошо давать, кулагу,14 – наставляла она Евсея.

– Марьянка! – позвал он. – Возьми-ка в сарае посуду для Мирона. Да следи, чтобы только с неё и ел. А свою – подальше убери, а то, кто его знает, измещрит15 – выкинуть придётся.

– Тятенька, ты только ему не говори про это – не поймёт он ваших порядков, – с упрёком взглянула Марьяна на отца.

Евсей, ничего не ответив, только махнул рукой и пошёл за поскотину,16 чтобы проводить Серафиму.

Слух о том, что чужак пошёл на поправку, быстро облетел старообрядческий скит. Соседи зачастили в гости к Евсею: кто с курочкой, кто с яйцами и молоком, кто с диким мёдом, а кто и просто из любопытства.

– Вы долго-то не засиживайтесь. Да с расспросами не усердствуйте – слаб он ишшо, – предупреждал гостей Евсей.

Чувствуя, что силы понемногу возвращаются, Мирон попытался встать с кровати. Превозмогая ещё не утихшую боль, он медленно поднялся на ноги и осторожно попробовал сделать шаг, но тут же пошатнулся, и подоспевший Евсей едва успел подхватить его под руки.

– Чего-то голова закружилась, – улыбнулся Мирон.

– Слаб ты ишшо, обнесло, видать. Едва с кровати съерыхался,17 а уж бегать хошь. Вот погоди чуток, обыгаешься, тогда хоть пляши, – развёл руками Евсей.

– Я счас!.. Совсем забыл, – выбежал он в сени. – Вот два батажка изладил, – поднял Евсей вверх крепкие берёзовые палки, сделанные под костыльки. – С ними-то оно тебе ловчее кондылять будеть.

Мирон с благодарностью взял из рук Евсея подарок. Опираясь на костыли, поднялся с кровати и попробовал сделать несколько шагов по горнице.

– Ну вот, большая подмога, – остановился он, крепко держась за палки.

– Уже по горнице кондыляет?! – раздался голос от порога. – А мы с Евсеем тебя чуть было не похоронили.

– А-а, Антип!.. Проходи, чево в дверях встал, – повернулся к гостю Евсей.

– Гли-ко – дранощепина! Крыльца-то18 как торчат… – подойдя ближе, кивнул Антип на исхудавшего Мирона.

– Дык ты ж видал, как он угробился, – вот и схудал, – ответил ему Евсей. – Что-то давненько глаз не кажешь, – укоризненно поглядел он на соседа.

– Да брат мой Осип на помочи19 позвал – троестен20 к избе решил пристроить, вот и загостился у него, – оправдался Антип.

– А тут намедни Серафиму встретил, так она мне всё обсказала – ну я и к тебе. Да вон мешок ореху шулушоного на гостинцы принёс – в сенях оставил, – кивнул Антип в сторону двери.

– Куды ж естоль-то?! – удивлённо взглянул на него Евсей.

– Пущай шшалкат, – махнул рукой гость. – Большая от их пользительность…

Вот так Мирон Кирьянов, волею судьбы, оказался вдали от проезжих горных троп, в староверческом ските, спрятанном от мира глухой сибирской тайгой…

Ясное предосеннее утро прохладой окутало Телеутскую землицу, пеленой тумана накрыв таёжные дали.

Но вот поднявшееся из-за вершины горы солнце прижало к земле белое хмаревое покрывало и, пробившись сквозь густую хвою деревьев, искорками зажглось в каплях росы.

Опираясь на батожок, Мирон вышел на крыльцо дома. Впервые он решил пройти за поскотину – в дремучую тайгу, со всех сторон подступающую к скиту. Огромный пёс выскочил откуда-то из-за угла дома. Обнюхав его сапоги, он приветливо завилял хвостом, видно, признав за своего.

– Откуда ты такой? – потрепал пса по мохнатой гриве Мирон. – Ну, давай, иди на место, в следующий раз познакомимся поближе.

Пёс, видимо, поняв, что у человека свои заботы и ему не до него, лизнул незнакомцу руку и убрался восвояси.

Мирон поднял голову вверх, к макушкам величественных елей, и полной грудью вдохнул свежий аромат утра. Пьянящий дурман тайги, принесённый лёгким ветерком, немного вскружил ему голову…

Наслаждаясь ласковыми солнечными лучами, он вышел за частокол, окружающий разбросанные поодаль друг от друга избы, и, прихрамывая, направился вглубь леса. Что-то неуловимо знакомое было в этих величественных, устремлённых вверх елях и раскинувших мохнатые лапы кряжистых кедрах, в этом наполненном запахом пихты воздухе. Где-то он уже сталкивался с подобным. Но где?..

– «Чудное место… Как я попал сюда?» – сбивая сапогами утреннюю росу, Мирон силился вспомнить события последнего времени. – «Не заблудиться бы», – оглядывался он вокруг, запоминая ориентиры на местности.

– «Что привело меня в эти края?» – перебирал Мирон в памяти события, развернувшиеся вокруг их поместья… – «Лиза? Почему она не поверила мне?»

После того как его определили в рекруты, отношения их в корне изменились: «Ты думаешь, я брошу всё и свяжу свою судьбу с нищим солдафоном?» – звучали в памяти её напутственные слова.

Последнее, что ему запомнилось, – крепостные, предназначенные в рекруты, и он среди них… А что же было потом?..

Как ни старался Мирон восстановить дальнейшие события, в его памяти оставался провал, какая-то непреодолимая стена вставала между проступающими эпизодами прошлого и настоящим:

– «Кто же так жестоко пошутил со мной?» – вновь вернулся он к событиям тех дней. – «Откуда взялся лоскуток от моей одежды на окне в доме Воронцовых?.. А ведь тот капитан по-своему был прав: что он ещё мог предположить, сравнив эту улику с моим кафтаном. Почему же я тогда не сдержался и ударил его?» – осуждал он себя за давно прошедшую историю. – Но его издевательские высказывания о моих отношениях с Лизой…», – нахмурил брови Мирон. – «А возможно, я правильно сделал», – заключил он.

Мысли его прервал нежный голос, напевающий мелодичную песню.

– «Кто же так красиво поёт в этой глуши?» – опешил Мирон и прислонился к могучему стволу кедра.

Через какое-то время из поредевшего тумана, словно паря над землёй, показалась статная девичья фигура.

– «Уж не видение ли это?» – тряхнул он головой.

Но нет – силуэт не исчез. Лёгкой походкой, не замечая Мирона, видение подошло ближе, постепенно превращаясь в Марьяну. С букетом лесных цветов, в прилипшем к мокрому телу платье, облегающем стройную фигуру, она была похожа на сказочную лесную нимфу.

– «Может, наваждение захлестнуло моё не совсем окрепшее тело?» – Обвёл Мирон взглядом могучие стволы елей и кедров. – «А это – лесная хозяйка?» – остановился его взгляд на Марьяне.

Между тем она подошла совсем близко и, вскрикнув от неожиданности, смущённо прижала букет к груди. Видение враз обернулось реальностью.

– В-вот, вышел п-погулять, да услыхал ваше пение, – заикаясь, растерянно пролепетал Мирон, не в силах оторвать взгляда от прекрасной феи.

– Как вы меня напугали! – вспыхнув румянцем, ответила Марьяна. – Я очень извиняюсь, но ваше пение так заворожило меня, что я, приняв вас за видение, замер, боясь пошевельнуться, – немного придя в себя, потупил взгляд Мирон.

– А я на озеро ходила, да вот цветов по пути набрала, – ещё больше покраснев, опустила глаза Марьяна.

– Я тоже любил у себя в имении каждое утро в пруду купаться, – поддержал её Мирон.

– Если вы пойдёте прямо, то упрётесь в ручеёк – он и выведет вас к озеру. Здесь близко – рукой подать.

– Благодарю вас, но я немного устал, и, если вы позволите, то пойдёмте вместе до дома.

– Хорошо… – стесняясь прилипшего к телу платья, пропустила его вперёд Марьяна.

– Не холодно в такое время купаться? – не оборачиваясь, спросил Мирон.

– Нет… – слегка улыбнувшись, коротко ответила она.

– А я случайно сюда забрёл. Хотел немного пройтись, но засмотрелся на окружающую красоту и сам не заметил, как здесь оказался.

– А не побоялись, что заблудитесь? – поддержала разговор спутница.

– Я хорошо ориентируюсь на местности. Нас в кадетском корпусе обучали этому.

– Вы закончили кадетский корпус? Расскажите мне когда-нибудь свою историю. Ну, то, что помните…

– Да, конечно, – с готовностью ответил Мирон. – Сожалею, что до сих пор ничего не рассказал о себе человеку, который спас мне жизнь. Не знаю, смогу ли я хоть как-то отблагодарить вас за проявленную заботу.