Забег на невидимые дистанции

Темперамент: флегматик, психотип: эпилептоид (застревающий) с элементами тревожного типа…

* * *

Дальнейшие сугубо официальные пункты Дадс Мэдсден внимательно читать не стал, удостоив беглого взгляда по диагонали. В процессе ознакомления он выделил для себя множество любопытных моментов, и теперь история болезни Йена Арчера Флинна пестрела красными тире, точками и восклицательными, словно кто-то внутри нее отчаянно сигнализировал о помощи, используя азбуку Морзе.

Несомненно, какое-то сообщение в подчеркнутых фрагментах вырисовывалось, словно выжимка. Концентрат чьей-то жизни.

Но Дадс не мог понять его характер: отрицательное оно, оптимистичное или противоречивое. Для анализа недоставало контекстных данных. Как ни странно, это не беспокоило его. Не беспокоило настолько, что он не счел нужным прочесть дневник наблюдений Аарона, в котором только что сухо описанное излагалось подробнее, иллюстрируясь живыми примерами в последовательности их проявления…

Дадс сделал себе чай, черный с бергамотом, покрепче и без сахара. Спокойно и без лишних мыслей выпил его, наблюдая, как погода за окном превращается в чудесную, а вместе с ней и его настроение. Осушив кружку, он вдруг неожиданно для себя схватил ручку и подписал все необходимые бумаги о переводе.

Оповестить Крэнсби, выслушать наблюдения Марты и побеседовать лично с Флинном было решено постфактум. В глубине души решение было принято, и он не стал от себя этого скрывать. Остальное – формальности. Главное условие для перевода Йена в терапию Дадс усмотрел практически сразу: отсутствие агрессии и нападений со стороны пациента. Прочее вполне можно продолжить лечить в иных условиях, а не среди вспыльчивых больных с приступами и иными особенностями вроде стремления поджечь себе голову.

У Дариуса было слишком хорошее настроение, чтобы не дать пареньку шанс.

Он вызвал Марту и попросил привести к нему Флинна после вечернего обхода, а Крэнсби записать на посещение завтра утром, вне зависимости от результатов планируемой беседы, сразу после которой они с Мартой обсудят наблюдения сегодняшнего дня. Дадс надеялся на внимательность старшей медсестры, порой в этом она не уступала следователю и чуяла обман за сто ярдов.

В продолжение дня перед глазами мистера Мэдсдена всплывали то мокрая тонкопалая кисть, робко машущая ему, то смуглое и худое, редко улыбающееся лицо Флинна. И то, и другое почему-то вызывало запрещенное, и оттого сильное сочувствие.

* * *

Они уверены, что помогают мне.

Но на самом деле это не помощь, я же знаю, мне ли не знать, это даже не лечение, а откладывание неизбежного на потом. Театр абсурда, в котором мы все тут играем роли, не имея права отклониться от предписанных паттернов поведения.

Тот, кто здесь в качестве врача, ведет себя только как врач. Тот, кто в роли больного, тоже не отклоняется от сценария. Даже если он ему не подходит. Нельзя.

Неужели они этого не понимают? Они же все считают себя взрослыми, умудренными, адекватными, образованными, превосходящими людишек в сером, которых якобы исцеляют болтовней и шариками кальция. Такие умные, такие неповторимые и благородные. А базовых вещей не улавливают.

Вещей, которые я, «мальчик без образования», отлично знаю, потому что ощущаю их кожей, кишками, костным мозгом их выучил. Спасибо, спасибо, представился случай уяснить простое правило. На всю жизнь. Никому не советую.

Глядя на их вышколенные, невозмутимые старания, на действия слепых, уверенных в своей особенной зрячести, я стараюсь не выдать насмешки – насмешки бродящего по мягкой палате, насмешки, которая разрушит ВСЕ. Мне смешно, что они делают вид, будто знают и понимают все на свете, а еще смешнее будет, если я замечу, что они себя в этом убедили. Они уже и сами в это верят, точно так же, как миссис Нейвил верит, что она – свеча, так где же между нами разница, разве кто-то заметит перемены, если нам поменяться местами? В конце концов, серый цвет нашей формы не так уж отличается от белого цвета их халатов. Белые вещи быстро пачкаются, да?

Бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно. Когда ладони потеют, их нужно вытереть о ткань, а еще лучше вымыть. В маленькой круглой раковине в моей маленькой квадратной комнате, в которой я не могу причинить себе вреда, в которой так приятно ходить, повторяя форму квадрата, против часовой стрелки.

Делают вид, будто знают и понимают все на свете, особенно мое состояние, естественно, это в первую очередь, они тут каждому это говорят. Более того – берут на себя смелость якобы исправить меня в лучшую сторону, избавить от мучений. Но где граница, где точка невозврата? Кто устанавливает нормы? Откуда им знать, каким человеку правильно быть, а каким неправильно? Им-то откуда знать? Они такие же люди, как я, точно такие же. А берут на себя полномочия не по размеру. Исправлять кого-то. Противоестественно и мерзко. Разве берется кто-то исправлять лист бумаги, когда он уже исписан? Это же сумасшествие. Чернила потрачены, белое испачкано, время назад не отмотать.

Ничего никогда не предотвратить. Если это так трудно понять, то я не знаю, кто из нас болен.

Назад.

Я делаю вид, что приобщаюсь к их мудрости, знаниям. Делаю вид, что меняюсь и подчиняюсь. Они играют свою роль, а я свою. Если не доиграть их до конца, пьеса никогда не закончится, верно? Если прервать ее, она начнется с самого начала. О, это я понял практически сразу, как попал сюда, на сцену. Отклонение рождает коллапс, коллапс расшатывает систему, и происходит сбой.

Мне приходится. Иначе отсюда никогда не выйти. А я все-таки на это надеюсь. У меня, знаете ли, и свои планы есть.

Откладывание неизбежного на потом. Ну разве не бессмысленно?

Их главная проблема даже не в том, что они в своей жизни не пережили ничего подобного тому, с чем столкнулись их пациенты, а потому и понять их не смогут, хотя обожают убеждать в обратном. Единственное, что они о нас понимают, это что с нами что-то не так, мы от них отличаемся, значит, это нужно исправить.

Втираться в доверие и изображать сострадание – это их любимое занятие номер один. Любимое занятие номер два – задавать хренову тучу неудобных вопросов, которые нет желания слушать, не то чтобы там отвечать на них, да еще и честно.

А отвечать приходится.

Как и демонстрировать послушание, когда в горле клокочет густая вонючая ярость, словно бурлящий гудрон. Иначе ты отсюда не выйдешь, о нет. Очень многое приходится делать, чтобы иметь хоть призрачную надежду выйти отсюда, зачастую эти вещи противоречат твоим желаниям, внутренней сущности и просто справедливости. Даже страшно потерять личность, а она нужна мне, как и билет домой.

Так вот, их главная проблема не в том, что с ними не случалось дерьма, из-за которого люди оказываются в психушке, а в том, что они не могут уяснить очевидного: неизбежное случается. Почему я это понял, а они нет? Ответ очевиден: неизбежное случилось со мной, а не с ними. Вот так просто. Теперь, чтобы восстановить баланс, я и сам обязан совершить неизбежное.

Вернуть вселенной маленький должок, перекинуть минус из одной части уравнения в другую. Дерьмовые вещи случаются, и это неизбежно. Те, на ком они оставляют свой след, должны впоследствии и сами совершать такие вещи для восстановления равновесия и в мире, и в своей душе. Это метка, которую не отмыть.

Непоправимость.

Ну скажите, разве это не естественно, не логично? Это же и есть подчинение закону причинно-следственной связи. На мой взгляд, равновесие и справедливость – это добро в чистом виде, без исключений. Я искренне не понимаю, зачем таких людей лишать свободы, переубеждать, пытаться переделать в скучных марионеток без цели и мечты? Ведь неизбежное все равно произойдет, прямо как приступы Сэма, которые не предотвратить. Только если остановить время, но такое в нашем мире невозможно, об этом позаботились.

Интересно, как наличие четкой цели концентрирует в человеке все силы и таланты во имя ее достижения. Как будто заранее знаешь, что стремление оправдано, что все гарантированно так и случится, нужно просто выложиться на максимум. Например, пробуждается умение притворяться и хитрить, обманывать и мимикрировать.

Взять хотя бы меня. Всю жизнь мне казалось, что я не умею врать, тем не менее я делал это часто и неграмотно, а потому бесполезно. Но как только я понял, что ложь и притворство – единственное средство достижения цели, то вошел в раж. Настолько, что мое вранье становилось все более системным, продуманным, сложным, приобретало двойное и даже тройное дно. Легенда, приобретающая черты реальности, потому что все больше людей верят в нее, включая уже и автора.

Тот, кто решает вести столь сложную игру, обязан обладать хорошей памятью, чтобы не облажаться. Этим я тоже похвастаться не мог. Не было у меня и возможности фиксировать где-то, кроме собственного черепа, кому и как я ответил, какую эмоцию изобразил. Но и тут мне на помощь приходит невыразимо сильное желание попасть на свободу и осуществить свой план. Это больше, чем мечта, это смысл моей жизни. Им никогда до него не докопаться, ни за что его не понять, даже если бы я сам его поведал. Чего, конечно, не случится, ибо я намерен выйти отсюда – по-хорошему или по-плохому.

Пришлось намеренно завалить тест на уровень интеллекта, чтобы они не ожидали от меня многого. Убеждение в исключительной правоте тестов притупляет бдительность тех, кто не знает, как обходить вопросы. Если ты сообразителен, можешь убедить всех в обратном и воспользоваться этим.

С дурачков со школьным образованием троечника взятки гладки. Еще не хватало, чтобы ко мне тут относились, как к хитроумному психу, которому нельзя доверять, за которым нужно следить внимательнее, чем за остальными. Быть наивным и предсказуемым в их глазах гораздо выгоднее. Никто не ждет от тебя подвоха или действия, не совпадающего с твоим психологическим портретом, который они дотошно вымеряют. Словно гребаные алхимики с колбами и мензурками.

Вот только химические элементы не умеют юлить в своих целях, а пациент, отвечая на вопросы, вполне. Под микроскопом нужно вести себя прилежно. Я довольно быстро разобрался, что могу использовать против них их же оружие, и постепенно собрал образ тихого, безобидного, раскаивающегося невротика. Разумеется, было и что-то, что мне не удавалось скрыть или замаскировать, просто потому что это физически невозможно.

Есть вещи, которые я не контролирую, которые я не выбирал… Но именно эти «оголенные провода», как я их сам называю, сделали подставную личность настоящей. А самое главное – они вызывали сострадание в моих конвоирах, правда, я никогда до конца не верил, что их сочувствие настоящее, скорее, они жалели меня, как бедного дурачка, который по глупости растерял все дорожки в нормальную жизнь. Который сам во всем виноват. А я и так знал, что сам виноват, мне их сочувствие нужно было только для того, чтобы приблизиться к цели.

Заподозрить меня в продолжительном притворстве мог разве что такой же скрытный лицемерный параноик, как я. К счастью, среди лечащих психиатров Вудбери исключительно здоровые люди. Но это как раз их проблемы.

Что касается меня, не считаю паранойю таким уж серьезным недостатком. Скорее это очень полезное природное чутье, безошибочно уберегающее от оплошностей. Осторожность, возведенная в абсолют. А в таком месте, как это, осмотрительность – вещь необходимая, как баллон кислорода под водой, и единственное оружие, которое нам оставляют, потому что не могут отнять. Это вам любой пациент скажет. Потому что, если быть откровенным, любой житель психиатрической лечебницы мечтает из нее выбраться, кого бы он из себя ни изображал на приемах.

С течением времени освобождение и исцеление отождествляются в сознании больного, а могут и поменяться местами. Меня это стороной не обошло. Билет на выход и последующая возможность претворить план в жизнь станут для меня куда более действенным лечением, нежели все таблетки, микстуры, капельницы, процедуры и разговоры на протяжении года. Еще одного потерянного года.

Выход во внешний мир и возвращение к оставленному занятию – вот это меня освежит, вне всяких сомнений. Но, как обычно, понимаю это только я. Врачи уверены, что мне нужно совсем другое, противоположное. Объяснять я устал, это бессмысленно (ненавижу бессмысленные действия, не ведущие к цели), я пробовал в самом начале. Они не понимают, даже не слышат. Будто у них барабанные перепонки лопнули, и чтобы лечить пациентов, совсем не нужно понимать, что они говорят.

Пришлось разработать иную стратегию и строго ей следовать. Благо свободного времени было предостаточно. Королем мира или великим иллюзионистом я себя не считал. Во-первых, я совершал ошибки, и поначалу их было непростительно много, я даже боялся, что меня могут раскусить. Но все мои выходки эти недотепы подгоняли под свои теории и невозмутимо продолжали лечение и наблюдение. Во-вторых, я был всего лишь скромным несчастным человеком с маленькой мечтой исправить ошибку, а не Гарри Гудини, замышляющим побег века.

Азарта или удовлетворения от происходящего я не ощущал, как, впрочем, и не чувствовал угрызений совести от своего многоуровневого обмана. Самодовольство и совесть больше не имели значения. Я становился ближе к задуманной цели – вот что действительно было важным. Важнее всего прочего, что существует в мире.

В чем же заключается мой план и почему я так отчаянно ему следую? Я уверен, что в нем отражается внутреннее стремление вещей занять истинное место в мироздании. Предназначенное им место. Правильное. Как я уже упоминал, неизбежное в любом случае происходит. Похищение моей сестры в тот вечер было неизбежным, а ныне таким является исполнение мной задуманного.

Не думаю, что моя воля играет здесь существенную роль. Она придаток, исполняющий функцию, доверенную свыше. Просто мир устроен так, а не иначе. Ничего не могу с этим поделать. Я подчиняюсь естественному порядку вещей. Не я же его придумал, в конце концов!

Мне нужно отсюда выйти, и никто, кроме меня, мне в этом не поможет. Хотя врачи были бы очень удивлены, я бы даже сказал, неприятно шокированы, узнав, о чем на самом деле общаются пациенты, когда их не слышат.

Выйти так, чтобы никто не заметил.

Внутренняя жизнь миниатюрного социума психбольницы отличается высоким уровнем взаимопомощи. Все байки и истории, которые тебе расскажут по секрету, а не ради пустого трепа (как можно решить со стороны), обязательно к чему-то ведут, маскируют что-то еще. И это точно не развлечение. Зачастую это закодированная информация о каких-нибудь важных новостях, изменениях в расписании или ближайших планах, а еще о лазейках – не физических, а скорее бюрократических – по которым можно отсюда выбраться. Ну или хотя бы приблизиться к этому.

Определенная модель поведения или последовательность действий, фраз (возможно, совсем незначительных), советы от информаторов по типу как обойти тесты и какие лекарства лучше не глотать, или просто полезное знакомство, вещь, фраза, на которую врач реагирует специфическим образом. Мы боролись с системой, в которой жили, теми способами, которые останутся незаметны.

Если выполнять условия правильно, они срабатывают. Но была одна проблема: психически неуравновешенные люди зачастую не способны к терпению, концентрации, соблюдению алгоритмов или убедительному притворству, а еще у них плохая память. По этой причине выходят отсюда единицы, а не десятки. И это не выздоровевшие пациенты, хотя позиционируют себя именно так, выбора у них нет. Это те, кто знал больше, чем врачи – со своим образованием и докторскими, как ни парадоксально. Аферисты в мире психбольниц, я ими восхищался и планировал стать одним из них.

Кстати, это еще одно доказательство того, что я не так уж и болен, как они преподносят. Полностью здоровым я себя, конечно, не считаю, я же не слепой, но и полностью поехавшим тоже. Иначе не смог бы строго рассчитаными действиями добиться желаемого перевода в терапию. Уверен, это дело уже почти решенное.

Мы тут называем свое отделением колонией строгого режима, а терапию – умеренного, хотя и там несладко. Но все-таки на шаг ближе к свободе. Пусть для лечащих врачей это и не кажется очевидной истиной, но для нас, буйных, это именно так. После года пичканья транквилизаторами добиться, чтобы тебя перестали считать опасным, это, знаете, все равно что воды утром глотнуть. Воскрешает из мертвых.

Наше отделение, конечно, не ад на земле, но приходится сталкиваться со многими унизительными вещами, которые проще принять и пережить, если ты адекватный, а не неуравновешенный. Например, смирительные рубашки, привязывание к кровати, иные лишения подвижности или пищи, карцер для особо неугомонных, насильственные уколы различных веществ, сути которых мы зачастую не знаем, после которых тело само не свое, и голова тоже; ежедневное пичканье колоссальным количеством препаратов, едва откроешь глаза, бессмысленные процедуры, зачастую болезненные и безрезультатные, и многие другие нюансы, вся бессмысленность и оскорбительность коих доступна лишь тому, кто сталкивался с ними ближе, чем на страницах учебника.

Для человека, не лежавшего в отделении для буйных, где пациенты подсознательно воспринимаются каждым санитаром как потенциально неуправляемый скот, и это чувствуется во всем, нюансы, мной упомянутые, не будут иметь значения и останутся всего лишь мелочами, которым придают слишком много внимания. По этой причине я не буду их перечислять.

Но в продолжение темы скажу, что мы все ненавидим свои палаты. Они не тесные, комфортные, в них есть все необходимое, чтобы жить и не навредить себе. Кроме свободы. Наши комнаты – говорящий символ заточения, как шелковистые кандалы, которыми прикован к определенному пространству.

Никто из нас не явился сюда по собственной воле, никто. И все об этом помнят. Меня, как прочих, привели в эти стены насильно, желая добра, конечно же, и удерживают тоже насильно. Разве это честно, разве законно? Гуманно? Но этот простой факт у них принято игнорировать, словно они где-то нашли безоговорочное оправдание своему поведению. Однако все это, как и мое состояние, волнует меня меньше всего. Важнее то, что я намерен сделать: вернуть баланс порядку вещей.

Миссия для настоящего героя.

Как я заметил по их вопросам, меня считают то ли параноиком, то ли шизофреником с навязчивыми идеями (хотя идея у меня всего одна, и вполне естественная в моем положении). Я ведь не совсем идиот, понимаю наводящие вопросы, говорящие взгляды. К тому же Аарон довольно откровенен со мной – еще один хитрый прием, чтобы пробудить в пациенте искренность. Нет, в целом он неплохой человек, вот только наивный и увлеченный своими теориями до слепоты. Мне это только в плюс.

По таким, как Крэнсби, сразу видно, что с ними не случалось неизбежного и бремя вины не висит на них мертвой петлей, как и груз ответственности. За то, что обязан совершить в дальнейшем. От таких только и слышишь бездарное «все будет хорошо». Самое страшное, что они действительно в это верят. Проклятые оптимисты, живущие в собственных грезах, никогда не знавшие реальных проблем! Как будто розовые очки впаяли им в лицо, навсегда лишив рационального взгляда на мир.

И мне приходится притворяться таким же, хотя я ненавижу обманывать! На что только ни пойдешь ради достижения высшей цели. Кто оставил мне иной выбор? Кто?

Иногда у меня так хорошо получалось изображать постепенное выздоровление, что я сам начинал в него верить. Эта иллюзия временно притупляла обвинения совести. Самым главным и самым сложным было не перегнуть палку: после прилива вовремя изобразить отлив. Разбросать ракушки по берегу в таком порядке, чтобы все решили, будто вынес их сюда океан, а не человеческая рука. Если вы понимаете, о чем я.

Один-два неверных шага, и меня могли заподозрить, перепроверить, устроить очную ставку с собственной психикой, которая мне не так уж подконтрольна. А подозрения лечащего психиатра – первая трещина на льду у тебя под ногами. Двинешься дальше, и обязательно появится вторая. А стоять на месте вечно нельзя, так никогда отсюда не выйдешь.

Вперед.

Аарон добр ко мне и, кажется, даже привязался. Мой случай вызывает в нем сострадание, хотя у него, кажется, нет братьев и сестер. Но я все равно не очень его люблю – за плохо прикрытую жалость, в которой я не нуждаюсь, за излишнюю опеку и доверие, за социальный статус, в котором он – ученый, а я – лабораторная мышь. За то, что воспринимает меня не тем, кто я есть, а тем, каким я себя позволил видеть, хотя именно этого я и добивался (но разве так трудно разгадать мой спектакль? Неужели он так доверчив?).

Крэнсби никак не мог понять очевидные вещи, даже если слышал их неоднократно. Простой пример: сколько бы раз я ему ни объяснял, что предметы на его столе должны лежать либо параллельно, либо перпендикулярно друг другу, в следующий раз, как я приходил на прием, там снова все было в хаосе, который сводит с ума. Аарон при этом делал вид, что все нормально, будто его совсем не волнует, что вещи лежат неровно, под идиотскими углами друг к другу, и все углы разного градуса, это просто невыносимо; или что края предметов свисают с края стола, что совсем уже неприлично, вызывающе, вульгарно.

Я не мог общаться с ним, пока он не приведет рабочее место в порядок, за процессом чего я тщательно следил. Это одна из немногих вещей, которые я так и не научился в себе контролировать или хотя бы игнорировать. Утешал себя тем, что со стороны эта причуда, должно быть, безобидна. Но каждый раз, как я спокойно просил его привести стол в порядок, в трахее у меня клокотал один и тот же вопрос: почему Крэнсби не мог сделать все ДО ТОГО, как я приду?! Он ведь хорошо знал, как меня это раздражает. Ответа я так и не нашел.

Баланс должен быть везде, включая чьи-то вещи и документы. Моя задача: трансформировать хаос в порядок. Вот зачем я здесь. Вот почему со мной все это случилось. Весы стремятся к равновесию. Я – весы.

Еще мой психиатр делал вид, что не может понять, каким образом некоторые ощущения приобретают вкус и цвет. Для меня было в порядке вещей, что стены в моей палате на вкус как прокисший йогурт (лежа у себя, я часто ощущал, будто вместо языка у меня кусок свернувшейся молочной кислятины), а воспоминания о случившемся вызывают во мне липкий аромат ярости, который как будто оживает в груди и, перебираясь в горло, превращается в кипяток.

Порой я думаю, не сильно ли умничал и стоило ли все это ему выкладывать. Но убедительность требует от нас честности, и временами я выкладывал почти все, что чувствую: мне и самому это становилось нужно. В моменты особо близких разговоров хотелось искренне рассказать Аарону, что самым действенным лечением будет выпустить меня отсюда и позволить сделать то, что я должен сделать. При мысли об этом у меня пылали щеки и накатывались слезы, я готов был вывернуть душу наизнанку и во всем признаться взамен на освобождение…

Но во мне было четкое осознание, что Крэнсби не поймет меня и не будет содействовать. Все нужно делать своими силами.

То и дело я слышал, что помешался на случившемся «инциденте», так они все его называли, что у меня навязчивое желание заново пережить его, но в другой роли, и даже то, что у меня якобы триггер на маленьких девочек, возраст которых примерно соответствует возрасту моей похищенной сестры, когда я видел ее в последний раз. Я спрашивал, что означает «триггер». Он показывал мне фотографии детей и просил описать, что я чувствую. Но я не мог, потому что злился. Меня выводило из себя, что на мои вопросы не отвечают, при этом все время задают свои – было бы легче, если бы я их не слышал.

А еще меня злило вот что: они старались сглаживать углы с невероятной фальшивостью и называли вещи не своими именами. Например, слово «инцидент». Зачем они его употребляли, почему именно его? Что вообще значит это слово и почему кто-то решил, будто оно подходит в моем случае? Если слышать его десятки и сотни раз, как слышал я, начинаешь сомневаться, существует ли вообще слово «инцидент» в языке, оно становится просто набором звуков без значения, за ним больше ничего нет – нет того, что оно призвано скрывать, затерлось от злоупотребления, вывелось, как пятно. Почему нельзя было сказать, как было? Не «до инцидента», а «до того, как твою сестру похитили по твоей невнимательности». Не «после инцидента», а «после того, как ублюдки украли маленькую девочку, пока ты пил пиво с тупорылыми дружками, которые оказались тебе важнее».