Группа вроде бы молодых людей, включая нескольких женщин, бежала по улице между каменных стен домов. Из пасти арки, ведущей в колодец[3 - Двор (санкт-петербургский жаргон)] за домом, высыпала орда троглодитов и, всей массой навалившись на ближайшего к ним мужчину, погребла его в шевелящейся тьме. Следующей жертвой стала, судя по визгам, женщина. Её крик был слышен даже сквозь тройной стеклопакет моих окон. Оба случая стали неожиданностью для бегущих, но, что я сразу же про себя отметил, у них был реальный шанс уйти, если бы дверь хотя бы одной парадной оказалась открытой…
Всё это происходило прямо перед моими окнами, но было темно, так что кое-какие детали ускользали из поля зрения. Их медленный бег, поначалу принятый мной за следствие усталости, на самом деле был спровоцирован заботой об одном члене их группы. Одна девушка или женщина – не знаю, несла на руках прижатый к груди свёрток. В какой-то момент я разглядел вытянутые предметы – что-то вроде жердей или вёсел в руках мужчин, видимо этим они не подпускали к себе из-за разложения потерявших скорость и силу трупов. Порождения смерти двигались и выглядели гораздо хуже, чем в первые дни: последние недели жары и бактерии-трупоеды хорошо потрудились. Однако те, что зависали в питерских дворах-колодцах в тени деревьев и камня ещё могли достать уставших беглецов.
Нужна была всего лишь одна открытая дверь парадной…
Не стану лукавить, что внутри меня шла борьба. Никаких противоречий, кроме уколов совести – той самой, которая эмоции, не было. Я знал, что эти люди ещё и с ребёнком на руках станут обузой. У нас было слишком мало еды, поэтому я цинично рассудил, что лишние рты нам не нужны. Вероятность, что выживут все была крайне мала. К тому же тогда не было информации о памяти троглодитов, как назвал их тот майор на радио: запомнят они куда вбежали эти люди или нет, я не знал, поэтому не спустился вниз и не открыл им дверь.
Волна тьмы, выползшая из колодца, стала расширяться в сторону центра улицы, где бежали люди. Когда она перехлестнула через двоих, уже полусъеденных членов группы, верёвки копошащейся мертвечины потянулись в сторону моего дома и чуть в сторону – по направлению к бегущим. Люди почти скрылись из моего поля зрения, пришлось перейти на другую сторону окна, чтобы видеть происходящее. Когда я обходил стол, стоящий вплотную к окну, из-за темноты и от того, что меня пошатывало, я задел спящую Жанну. Девочка не пошевелилась. Я устремил взгляд наружу, где уже завершалась кровавая сцена борьбы за жизнь.
Видимо, за то время, что я обходил стол, женщина с младенцем споткнулась о неровно лежащий булыжник мостовой. Защитники, выставив импровизированные копья, встали вокруг, пока другая женщина помогала упавшей встать. Та кричала что-то, думаю, что-то связанное с ребёнком. Вторая ударила её рукой по лицу. Затем первая наклонилась и подняла развернувшийся кулёк. В это время накатила волна самых быстрых, хорошо сохранившихся мертвяков. В принципе, шансов там не было ни у кого.
Первыми под укусами согнулись защитники. Палки – не то, что может остановить орду мёртвых.
Глядя на это, я вновь подумал: а где правительство, где войска? Почему никто не кинет в эту копошащуюся толщу разлагающейся плоти хорошую такую бомбу, чтобы их ошмётки развесило по близлежащим карнизам и крышам? Окончательного ответа я так и не получу, хотя кое-что узнать всё-таки удастся.
Я досмотрел всё до конца. До того момента, пока самый последний крик матери и плач младенца на её руках не оборвались и не ушли в резко дёргающееся, тёмное небытиё. Когда я отвернулся, меня встретил упорный взгляд Жанны. Помню, он меня тогда жутко взбесил, я чуть не ударил её, сдержавшись в последний момент. Не ей было принимать решение и не ей отвечать за него. Я молча обошёл стол и стал выкладывать на него то, что хранилось на полках.
Сбор
Из-за того, что орудовать приходилось в темноте и из-за физической слабости, вызванной отравлением, всё необходимое было выставлено на стол и, по возможности упаковано, лишь когда рассвет уже осветил нашу уютную, меблированную могилу. До момента, когда лагерь беженцев тронется с места, оставалось больше суток, но я хотел успеть туда пораньше и разузнать как там что. С одной стороны, вооружённые люди притягивали ощущением безопасности в творящемся вокруг хаосе, но с другой – они получали право командовать. Нужно было узнать, что творится в головах этих военных: зачастую вояки, оторванные от материнской структуры власти-подчинения, почти неотличимы от обычных бандитов.
Если быть до конца честным, в процессе сбора ко мне в голову закрадывалась мысль: а не оставить ли эту девочку здесь? Выглядела она очень нездоровой, что повлечёт трудности в дороге и не известно выживет ли она вообще. Но я решил, что для моего неоформленного пока замысла очень трудно будет найти другую столь же подходящую кандидатуру. Шансы на выживание у неё были всё же довольно высоки, её молодой организм быстро очистится от яда, если поместить его в нормальные условия. Нет, оставить её было бы ошибкой.
Из многочисленных упаковок разных круп я взял, как мне казалось, самые питательные: гречку и овсянку – это мы будем есть в лагере, потому что вряд ли многие из его обитателей захотят делиться своим скудным провиантом. Не было консервов, которые можно есть, не разводя костра. В связи с этим мне в голову пришла одна мысль.
– Жанна, проснись, – сказал я тихо, чтобы не напугать, теребя её за плечо.
Девушка отозвалась невнятными стонами, слегка приподняла голову, а затем снова уткнулась в сложенные на столе руки.
– Жанна, поднимайся, – уже более настойчиво сказал я.
– Что? – спросила она слабым голосом.
– Нам нужно кое-что сделать. Мы должны сделать это вдвоём.
– Что это?
– Встань, пройдись чуть-чуть, ты плохо соображаешь.
Девочка с трудом, облокотившись рукой о стол, поднялась, прошлась немного по кухне и уставилась на меня.
– Мы в этом подъезде не одни, – начал я – тут живёт одна бабушка и, может быть, у неё есть то, что нам нужно.
– Ты хочешь отобрать у неё еду? – пугающим отсутствием эмоций голосом спросила Жанна.
– Не совсем, – сказал я невнятно – мы возьмём то, что ей не понадобится.
– А почему тогда просто не попросить?
– Потому что эта карга пыталась обворовать меня в тот день, когда я тебя нашёл. И почти уверен, что она попытается сделать это снова, как только мы выйдем отсюда. Этим мы её и выманим: она живёт этажом выше, мы выйдем и спустимся вниз. И когда она войдёт в мою квартиру, мы проскочим в её. Понимаешь меня?
– Да, отлично. Мы ограбим старушку.
– Я возьму только то, что ей не пригодится.
– Откуда ты это знаешь?
Я промолчал.
– А если у неё этого нет? – спросила она.
– Тогда я просто уйду оттуда.
Жанна тянула время, смотрела на меня. Вообще, поражаюсь силе этого взгляда. Меня смутила тринадцатилетняя девочка!
– Ладно, пошли, – наконец согласилась она.
Пока мы шли к двери, её тонкие длинные ноги несколько раз подломились, я подхватывал её, хотя сам при этом покачивался. Её доверчивое объятие оказалось успокаивающим для меня. Не знаю, что: родство ли, установившееся между двумя людьми в смертельно опасной ситуации, ещё что-то, но случайные касания её очень худенького, но гибкого, хотя и ослабленного сейчас тела, облегчали мою душу. То, что мне сейчас предстояло сделать – занятие не из приятных.
Я распахнул дверь своей квартиры, чуть ли не ударом ноги, чтобы старая услышала.
События пошли по несколько иному сценарию.
Я и Жанна медленно спустились по ступенькам вниз, при этом я прошёл чуть дальше, чтобы дорогая соседка решила, что мы спустились на первый этаж. Нужно было ещё хлопнуть дверью парадной, чтобы убедить её, что мы вышли, но это привлекло бы мёртвых гостей, которым не хватило бы мозгов потянуть за ручку, чтобы открыть дверь, но хватило бы общей массы тел, чтобы просто выломать её.
Тихо, на мысках я прокрался обратно, чтобы подождать престарелую мародёршу. Мы оба понимали, что ожидание может быть долгим. То, что последовало дальше, было уже вне рамок привычного нам погибшего общества.
Буквально сразу, как я оказался на пустом лестничном пролёте рядом с покачивающейся фигуркой девочки, я увидел спускающуюся по ступенькам тень старухи с топором. Эта карга была готова на всё ради выживания! При её возрасте в таком воздухе ей осталось жить две недели не больше, но бабка упорно цеплялась за жизнь. Она шла к нашей двери, особо не глядя по сторонам – она была уверена, что никого нет. В конце концов мы были молодыми и могли решить побегать наперегонки с мёртвыми на улицах Петербурга. Но то, с какой скоростью она воспользовалась предоставленной возможностью, меня искренне поразило. Выходит, что она специально сторожила нас!
Я кивнул головой. Жанна поняла всё сходу, взяла меня за руку, мы стали подниматься, медленно переставляя ноги со ступеньки на ступеньку, чтобы не шуметь.
В квартире старухи пахло так, как пахнет вообще у всех стариков, даже самых чистоплотных. Мне как-то доводилось бывать в доме для престарелых – этот запах ни с чем нельзя спутать. Он состоит из старческого запаха тела, чаще всего содержит нотки аромата квашеной капусты и прогорклого масла, на котором жарятся макароны. Всё это было и тут, но теперь к нему примешивался запах мертвечины с улицы, так что меня затошнило ещё сильнее, я согнулся пополам, снял марлевую повязку, и наблевал прямо на входной коврик старухи. Теперь скрыть следы нашего присутствия здесь было невозможно. Меня это даже развеселило: пусть карга знает, что не только она может проникнуть в чужое жильё.
Я не пошёл сразу на кухню, а остановился в прихожей, напротив входной двери, чтобы смягчить для Жанны мысль о мародёрстве. Там была вторая дверь – в кладовку. Толкнув её, вместо веников и совков, я разглядел целый склад еды старой ведьмы: стройные ряды жестяных банок, рассеивая слабый свет на десятки тусклых отблесков, доставали до потолка. Я взял одну из них. Розовая, вытянутая корова оповестила меня о том, что это говяжья тушёнка. Центнер тушёнки! Старая перечница хранила целый склад тушняка и пыталась пробраться к нам в квартиру, чтобы добыть ещё чего-нибудь!
Старуха не имела достаточно сил, чтобы унести много из моей квартиры, а всё, что она могла унести, стояло упакованное прямо на столе, так что действовать надо было быстро. Я зашёл на кухню и там нашёл упаковку спичек в целлофане и вытянутый предмет, похожий на электрическую зажигалку. На обратном пути я зашёл в импровизированный мясной склад старухи и захватил несколько банок.
Дверь отворилась, на заблёванный коврик чапнула нога в поношенном дермантиновом тапке и серо-буром чулке, сложившимся на щиколотке гармошкой. Мы смотрели на её появление как загипнотизированные. Паралич неопытного вора, застигнутого на месте преступления, охватил нас со страшной силой и заставил бояться немощную бабку. Тогда я был ещё охвачен путами, которые накладывает на нас общество.
От усердия (она несла несколько пакетов нашей еды) она не сразу оценила ситуацию, похоже, чавканье коврика её даже удивило. Что-то промелькнуло в её глазах только тогда, когда я окончательно вышел из кладовки пошёл к ней быстрым шагом, от которого, правда, у самого, кружилась голова. Боевая бабка выронила сумки и перехватила, двумя руками топор, который не выпустила, даже когда тащила еду. Но больше она ничего сделать не успела: я отобрал у неё орудие дровосеков и коротким, но мощным размахом всадил тёмное лезвие ровно в середину лба, так что его нижний край застрял между бровей. Это был конец старухи-мародёрки.
Не говоря ни слова, я сложил тушёнку в брошенные бабкой пакеты с нашей едой, поднял их и мотнул головой Жанне, чтобы взяла ещё банок, и, оскальзываясь в крови и своей блевотине, вышел за порог.
Окончание подготовки
Было уже светло, когда мы закончили приготовления. Вслед за убийством старухи пришёл шок, как от прыжка с крыши с верёвкой. Меня трясло, и ментальные силы, казалось, выпариваются из тела вместе с ледяным потом. Это было наказание с задержкой, которое било меня за совершённое преступление.
Как при обычной спешке перед отъездом куда-нибудь в отпуск не обошлось без ругани – так, спорили о том, что куда складывать. Правда, говорил в основном я, так как Жанна была не в состоянии что-либо доказывать. Это напоминало семейный сбор, когда самолёт вылетает через два часа, а вы ещё не упаковали даже свои трусы.