Алеманида. Противостояние
Но иногда наступали минуты просветления, когда голову Аттала посещали мысли, недоступные даже Харольду. Это и останавливало советника от бегства с высокого поста, хотя истинной причиной всё же оставалось большое жалованье.
— Что молчишь? — бросил Аттал. — Ты же предложил мне свой план. Ну обстреляли мы их, а дальше?
— Никто не говорил, что будет легко.
— За такой ответ тебя надо не выпороть, Харольд. Нет! Шкуру спустить! Нам всем при рождении сказали, что не будет легко, — Аттал сжал кулаки. У него начал косить один глаз. — К вечеру прибывают вожди, которые дали мне своих людей. И они спросят, почему мы не взяли крепость?
— Если прямым приступом не возьмём крепость, то есть ещё один план, — сказал Харольд. — Но он сомнительный и требует глубокой проработки. Не стоит ждать, пока я его продумаю.
— Пока ты думаешь, у нас гибнут люди. Сомнительных планов мне с три короба наплетут мальчишки из таверны. Может, взять одного на твоё место, раз уж разницы нет?
— Конунг располагает огромными силами, — Харольд чувствовал гнев Аттала: его глаз ушёл к носу. — Мы можем год отправлять на гибель по тысяче человек каждый день, и наше войско не поредеет. В конце концов, можно и не отправлять солдат на штурм. Гарнизон обложили со всех сторон, римлянам некуда деться.
— Я не могу столько ждать. Да и конунги не согласятся обрести независимость таким способом.
Харольд хотел сказать, что слёту никто не берёт крепость, чаще надолго увязая в осаде, но поостерегся высказывать свои соображения вслух. Вместо этого он хладнокровно произнёс:
— Константин сюда не явится. Он не считает нас, алеманнов, угрозой, поэтому даже не дёрнется. Вот когда мы возьмём гарнизон, он подумает.
— При чём здесь Константин? — Аттал тяжело вздохнул. — Какой у тебя был план? Выкладывай. Почему мы не можем приступить к нему сейчас?
— План удивительно прост. Нам нужны толковые подрывники. Я долго их искал, но никого не нашёл в пределах Арелата. В Лютеции жил старый солдат, который служил ещё в армии вашего деда, да тяжёлая хворь отняла этот светлый ум. Но Калваг нашёл пару мастеров в Иберии.
— Ох уж эта Иберия! Кого там только нет. Мастера на все руки!
Аттал отвернулся и посмотрел на холст, на котором стояла фигурка крепости. Харольд наблюдал за медленно растекающейся по лицу конунга улыбкой.
— Что смешного?
— Ничего. У меня тоже есть идея. Признаюсь, мы словно поменялись мыслями. Это же я — сын Матайеса, грубый мужлан и человек без вкуса. А ты, мой советник — натура тонкая, огранённая и многим непонятная. Твой план какой-то топорный и неясный, бритт.
— В чём заключается Ваш план, мой конунг? — насторожился Харольд.
— Я слышу в твоём голосе глумление? — осведомился конунг.
— Ни в коем случае. Даже мысли такой не было, — поспешил оправдаться Харольд. — Так какой план?
— Гарнизон обороняет Эпихарид?
— Да, мой конунг.
— Что он за человек? Я знаю его, но мне интересно услышать твоё мнение. Сравнить, так сказать.
— Его не подкупить, не напугать. У него есть свой кодекс чести, которого он придерживается…
— Думаешь, один человек способен организовать оборону?
— В прошлый раз мне хватило пяти минут, чтобы гарнизон оставили, — сказал Харольд. — Ординарий комиту не ровня, поэтому я думаю, что да. Один человек способен организовать оборону.
— Неподкупный, не из пугливых, — повторил конунг. — Да, я такого же мнения о нём. А ещё он пропойца, бабник и казнокрад, который не любит, когда кто-то крадёт больше него. О чём я говорил?
Аттал закрыл глаза, пару раз глубоко вдохнул и посмотрел на Харольда. Косой глаз встал на место. Советник выдохнул, почувствовав, что опасность миновала.
— Обезглавить войско и крепость наша!
Аттал рубанул ребром ладони по воздуху.
— Это у меня-то план топорный?
— Неужели мерзавцы Агареса не справятся? Агарес! — Аттал крикнул. — Агарес!
Привратник вошёл в шатёр и поклонился.
— Позови Агареса. Он мне нужен.
Перс появился через полчаса. Всё это время Аттал ругался на медлительность Агареса и упрямство Харольда, который не соглашался с задумкой конунга.
Аттал подозвал Перса к столу, налил вина и склонился над картой.
— Насколько сложно проникнуть в крепость незамеченными?
— Если будет осада, как сегодня, то без проблем, — уверенно ответил Агарес. — Что нужно сделать?
— Убрать Эпихарида. И по возможности всех трибунов. Ты ещё способен возглавить своих ночных мышей?
— Вполне. Если сломать ворота и взять хотя бы территорию возле крепости, то и прятаться не придётся.
— Ты не понял. Со сломанными воротами это и баба сделает. Но второй раз мы их уже не отворим. Я могу только отвлечь силы римлян на оборону. Ты должен провернуть всё так, чтобы они от безнадёги сами открыли ворота крепости.
— Мне нужно подумать. Сколько у меня времени?
— За неделю управишься?
Агарес не любил, когда Аттал испытывал его на прочность, на способность выполнить невыполнимое.
— Если богам угодно, то справлюсь и за три дня, — твёрдо ответил Перс. — Позволите идти?
Аттал кивнул. Перс поклонился и пошёл к выходу.
— Нужно было дать ему на закуску Кустодиана, — бросил вслед Харольд.
— Везде не поспеть. У меня есть ещё одна мыслишка… Кажется, она лучше твоих подрывников и Агареса. Хотя перс всё же понадобится.
Аттал ждал три дня, прежде чем из Арелата пришли обозы с зажигательными снарядами. Разведчики сообщили, что III Галльский легион под управлением трибуна Филоника направился к гарнизону. Конунг знал, что перс ещё продумывает способы проникнуть в крепость, поэтому не стал ждать и пошёл на новый приступ.
В гарнизоне трёхдневное затишье использовали продуктивно. Дверь укрепили так хорошо, что даже сами защитники не могли её открыть. Настругали стрел и вооружили луками ещё две сотни человек. Чтобы не тратить продовольствие, часть женщин вывели из крепости в обход перекрытого тракта.
Пайки по очередному приказу дукса выдавали теперь два раза в день вместо трёх. За воровство двух оголодавших легионеров с лёгкой руки Эпихарида пригвоздили к столбам. А вору, который пытался увести лошадь, отрубили голову.
Едва дисциплина восстановилась, как Кустодиан поссорился с Эпихаридом. Препозит предлагал выйти из крепости и дать бой, но дукс считал, что у них недостаточно сил. Трибун Тит предложил покинуть крепость и направиться к Массилии. Эпихарид обругал юнца и сравнил с проституткой, которая всю оборону ныла, а во время затишья попросилась под крылышко наместника Урания. Но дукс понимал резонность такого соблазнительного предложения. Даже разведка Калвага не могла нанести легиону значительный урон на тракте.
Как бы ни изворачивался Эпихарид, Аттал всё же нашёл подход к приделу. В очередную ночь алеманны приступили к разрушительной атаке. На одно ложе баллист ставили с десяток маленьких амфор, отчего огонь разлетался гроздьями и попадал в людей.
Крепость огласилась нечеловеческими воплями и наполнилась запахом горелого мяса. Легионеры сдирали с себя кожу и умоляли закончить их мучения. Баллисты подогнали ещё ближе, и теперь загорелся урбс. Защитников на стене остались считанные единицы, поэтому алеманны смогли подобраться к крепости. Они накапливали силы и ждали, когда смогут снова снести ворота.
Когда Аттал убедился, что римляне заняты тушением пожара, то приказал баллистариям обстреливать врата. Они загорелись после первого попадания. Последующие выстрелы лишь усиливали беснующийся жар смолы. Такой подход в скором времени принёс плоды: дверь, неподвластная ударам камней, лопнула от напора огня.
В проход хлынули алеманны. Римляне построились в плотную фалангу вдоль почти всего придела. Алеманны налетали на римлян, словно на волнорез, и с каждым всплеском в море уносило всё больше тел. Лучников на стене перебили; первую линию гастатов раздавила толпа, которая становилась всё больше. Ни о каком восстановлении ворот уже не было и речи. Римляне отступали.
Эпихарид находился в ряду триариев и потихоньку отводил войско в крепость. Он понимал, что их сметут числом, и не хотел проливать кровь легионеров.
Алеманны уже хозяйничали на территории придела. Они жгли уцелевшие постройки, угоняли скот к лагерю и добивали раненых. Насиловали женщин, которые остались в приделе и перевязывали раненых после обстрела. Нападавшие озверели сердцем и устроили настоящую резню. Таков был приказ Аттала — не щадить ни старых, ни младых, убивать с особым цинизмом и жестокостью.
За два часа территорию придела вычистили от римлян. Выжившие спрятались в крепости. Алеманны подогнали баллисты и онагры ещё ближе, чтобы начать обстрел форта. Стену вокруг придела принялись разбирать, чтобы выстрелы с осадных машин беспрепятственно достигали цели. Пока алеманны закапывали мертвецов в общей яме, римляне готовились к обороне урбса.
Несмотря на успехи, Аттал не отказался от первоначальной задачи. Подрывники, которых нанял Харольд, прибыли в лагерь к концу недели. Для их прикрытия требовалась очередная атака на форт, чьи стены стерегли караульные. После долгих раздумий Аттал решил, что стоит накопить силы для одного общего удара.
Саперы готовились к подрыву, баллисты — к очередному обстрелу; Агарес рыскал вместе с нетопырями вокруг форта и искал слабые точки. По совету Харольда Аттал отправил к Массилии войско под руководством Калвага. Его задачей было вывести из строя или хотя бы задержать легион Филоника.
Ощущение беды повисло в воздухе. Римляне готовились к очередному отражению атаки, которая обещала быть упорной.
ГЛАВА IV. Массильский лес
Всю неделю в Массилии судачили только об осаде гарнизона. Одна часть солдат рвалась на помощь, вторая рассуждала о маловероятном вступлении массильцев в войну. Все сошлись на мнении, что Аттал не возьмёт форт приступом. А римляне будут до последнего отсиживаться в крепости, подчиняясь мятущемуся эго Эпихарида, который не желал сдаваться в плен.
Филипп, будучи одним из ординариев массильского легиона, даже задумал посетить гаруспиков, чтобы узнать будущее массильской цитадели. Но бросил эту затею после того, как подумал о том, что дороговизна ритуала вряд ли обеспечит римлянам благоприятный исход. Целыми днями Македонец слонялся по городу. Обходил все таверны и напивался до обездвиживания.
Уже который день Филипп ходил сам не свой. Он скучал по объятиям Вирсавии и ругал Кустодиана, который заблаговременно не позаботился о спасении женского населения форта. Филипп умудрился услужить префекту, поэтому ему дозволили посещать преторий.
В свободное от блужданий по городу время Македонец развлекался тем, что пил вино, а после разбивал кувшины и кубки. Филипп так много пил, что в претории не осталось бьющейся посуды, и он начал швырять в стены серебряную. От столкновения со стеной блюдца издавали глухой стук, стаканы оглашали звоном комнату. Филиппу особенно пришёлся по вкусу тяжёлый серебряный кубок трибуна, на котором изображалась война с квадами двухсотлетней давности. Ординарий швырял его с особым остервенением.
— Гера! Верни меня в Рим!
Он злился на Кустодиана и судьбу. Но в то же время понимал, что если бы не странная рокировка трибунов, то сейчас бы он руководил обороной крепости. Да, Аттал рассчитывал на него, но Домициан словно почувствовал, что под его носом плетут интриги.
Теперь Филипп томился в Массилии, а Эпихарид морочил голову Атталу в гарнизоне. Македонцу не было дела до римской жажды власти и большой войны. Он считал себя обычным наёмным солдатом на службе у римского государя.
В дверь постучались, а спустя миг — открыли с ноги. В комнату влетел трибун Филоник. Следом за ним ковылял посыльный комита Домициана Кастул. Филоник тут же взял кувшин и налил себе бокал вина до краев. Пока он пил большими глотками, стояла тишина. Трибун с громким стуком поставил пустой кубок на стол и обратился к Кастулу:
— Чего молчишь? Вещай.
— Что случилось? — растерянно произнёс Филипп.
— Думаю, ты в курсе, что я снялся с лагеря? — сказал Филоник. — У меня был приказ дукса, но в армии даже среди них есть те, кто наиболее приближен к Августу. Эпихарид имеет меньше влияния, нежели Домициан, поэтому легионы Галлии стали жертвой бумажной волокиты более маститого трибуна.
Филоник замолк и вздохнул, обреченно качая головой. Он не желал подчиняться неразумному, по его мнению, приказу, только кодекс легиона запрещал самочинства. Хромой осведомитель Домициана присел на стул.
— Мой господин велел мне мчаться быстрее ветра. И вот я здесь. Дукс Эпихарид ждёт помощи, и этот славный офицер уже отправился на подмогу. Но у господина Домициана —точнее у великого доминуса Константина другие планы на Филоника. Комит Домициан знает о твоём разжаловании, Македонец. Он подчеркнул: сейчас нет достойной замены, поэтому берёт, что находит, — Кастул извлёк из-за пазухи свиток и передал Филиппу. — В префектуре Востока зреет угроза в лице Августа Лициния. Нашему Августу Эпихарид нужен как воздух, но дукс обороняет гарнизон. М—м—м, одним словом — сам прочитаешь.
Филипп бегло пробежался по письму, затем прочёл ещё раз, уже медленно. Домициан восстанавливал его в должности трибуна и приказывал возглавить легион Филоника. Тот должен был ехать на восток, чтобы возглавить IV Сарматский легион.
Пока Македонец знакомился с письмом, Кастул незаметно для Филоника передал ему ещё одну записку. Из неё Филипп понял всю абсурдность сложившейся ситуации, о чём, конечно же, не мог рассказать Филонику. Тот так нервничал, что не заметил подвоха. Восстановленный в титуле трибун Филипп скривил губы в ухмылке и вернул приказ Кастулу.
— Даты нет, — сказал Филоник.
— Господин сказал, чтобы вы решали вопросы в пределах своих возможностей. Мол, даю приказ, а договаривайтесь сами. Ты же читал письмо, — протянул Кастул, — прошу — не тяни кобылу за хвост.
— Выходит, я забираю твой легион, Филоник?
— Неслыханная наглость! — вскипел тот, но тут же успокоился. — Но мы солдаты, Македонец, и подчиняемся приказам, поэтому отдаю тебе моих ребят. Как жаль, что у Эпихарида, в отличие от Домициана, так мало власти в Галлии.
Филоник осторожно извлёк фалеру с лорики сегментаты и передал её Филиппу.
— Это награда за победу в битве с вандалами. Это моё личное достижение, но так повелось, что регалию легиона может носить только его трибун. Прими с честью и передай соратнику, когда тебя опрокинут, как и меня.
Филипп отложил диск в сторону. В его кирасе не было ни одной выемки для ветеранских медалей. Всю жизнь он служил делу в тени Кустодиана.
— Вечером в Рим отплывает торговое судно, — сказал Филоник. — На Марсовом поле я заберу легион, с которым отправлюсь в лагерь под Никомедией. Ты же сегодня вместе с легионом выдвигаешься к гарнизону Хлора, Македонец. Солдаты голодные до сражения. Лишнего поощрения не требуют, — Филоник осмотрел валяющуюся на полу посуду. — Приди в чувство и иди к Эпихариду.
Филоник отбил кулаком по кирасе и вышел из комнаты. Кастул откланялся и ушёл следом. Филипп налил вина и опорожнил кубок.
После этого трибун сразу пошёл к наместнику Массилии. Переговорив с ним, Филипп покинул город и направился в каструм, который располагался в пяти милях от стены. В Массилии теперь находились только те легионеры, которых Эпихарид оставил на случай падения гарнизона Хлора. Ураний не переживал за сохранность города — Массилия считалась неприступной цитаделью.
Филипп огласил приказ перед легионом, поменял кирасу с фалерой и написал письмо наместнику. Спустя три часа легионеры двинулись к осаждённой крепости. Трибун сразу решил, что основные силы пройдут через лес. Римляне уже знали, что тракт перекрыли алеманны.
К утру следующего дня Филипп получил письмо от Эпихарида, из которого узнал подробный расклад сил. Трибун не понимал, как римский легион может склонить чашу весов на свою сторону. К гарнизону постоянно прибывало подкрепление, и численность войска Аттала по приблизительным подсчётам уже превысила сто двадцать тысяч человек.
Филипп понимал, что требования и желания Эпихарида о переброске легиона к твердыне Хлора — это одно. Но как трибун воплотит их в жизнь — совершенно другое. Македонец пока не представлял встречу с Кустодианом в случае, если легион всё же доберется до крепости. Хотя по замыслу Филиппа эта встреча не должна была произойти.
Перед входом в лес Македонец оглянулся и осмотрел на огромный форт. Насколько он помнил, больше Массилии был только Рим. Но порт на юге Галлии выглядел величественнее и имел более массивный оборонительный редут, нежели Вечный город.
Македонец про себя отметил, что конунг никогда в жизни не захватит Массилию прямым ударом. Город окружала мощная крепостная стена, которую осадные орудия алеманнов не смогли бы пробить даже за месяц. Стены взлетали в небеса на такую чудовищную высоту, что даже тирским инженерам было не под силу создать осадную машину, способную перебросить через них камень или зажигательный снаряд.
Путь к центральным вратам Массилии пролегал через перекидной мост, который приводился в действие усилиями двух привратников. Меньше чем за минуту мост поднимался, обнажая пропасть надо рвом. Врата защищали три решётки холодной ковки, которые поднимали лебедки. Если одна из решеток не успевала закрыться, то осаждающих ждали десятки бойниц.
С фронта врата закрывала стальная дверь толщиной в локоть. Она не боялась ни камней, ни огня, ни самого дьявола. Дверь высотой пятнадцать футов могла выдержать тысячи ударов. Её защитили от подкопа и снятия с петель.
Всю стену, словно муравейники, покрывали дозорные башни, сотни палинтонов и скорпионов7. Массильские баллистарии славились своим мастерством на всю Галлию.
Количество запасов зажигательных смесей могло соперничать с количеством морской воды. Однажды Массилию пытались осадить квады, но спустя недолгое время в ужасе бегали под стенами, сдирая с себя ошмётки кожи. С тех пор наместник понял всю пользу горючих масел и за два десятка лет скопил тысячи галлонов для обороны.
Защитники Массилии были готовы закрыть солнце стрелами и копьями. Город вмещал больше трёхсот тысяч легионеров, тысячи коней и сотни продовольственных обозов.
Все стратегические пути пересекали оросительные каналы, мосты через которые легко ломались и горели. На востоке и западе, почти до самой границы Массилии, стояли мелкие гарнизоны и крепости, окружённые болотистой местностью. Саму крепость ограждал широкий ров в виде подковы. К нему через вручную выкопанный рукав шла морская вода.
Северную оконечность Массилии защищала испещрённая холмами и неровностями пустошь. Она мешала пройти конницы и не давала возможности для маневров, а также затрудняла подвоз продовольствия и строительных материалов. Что делало невозможным установку штурмовых орудий. Для осады армии врага следовало иметь необъятное количество солдат, лошадей, съестных припасов и терпения.
С юга Массилию защищал тройной вал крепостных стен, уходящий в море. Неприступность города обеспечивал и один из мощнейших во Внутреннем понте флот, с помощью которого могло поставляться бесперебойное продовольствие.
Казалось, прочные стены морского порта можно осаждать десятилетиями. Массилия стояла, подобно древнему Карфагену в эпоху Второй Пунической войны. Её стены вросли в землю так же крепко, как корни многовекового древа.
Иногда трибуны спорили насчёт того, сколько человек потребуется для сносной осады Массилии. Мнения сошлись на двухстах тысячах пехотинцев. И не менее тысячи баллист потребуется для того, чтобы нанести крепости хоть какой-то урон.
Массилия уже давно превзошла Рим силой и богатством, а по качеству оборонительной линии приблизилась к Дамаску. Но как защитники, так и нападавшие знали, что любой форт можно захватить, если среди осаждённых найти сочувствующих осаждающим. Нередко неприступные цитадели наподобие Массилии брали только с помощью предателей.
Аттал не появлялся в Массилии больше двадцати лет и не видел, как она изменилась. Филипп часто думал, что перед объявлением войны конунгу стоило побывать в её окрестностях. Быть может, он изменил бы свои планы, осознав, что захват второго гарнизона и выход к югу не сулит ничего, кроме больших проблем. Филипп считал, что алеманны настолько уверились в своей силе и возгордились, что забыли место, из которого выбрались.
Македонец также думал, что Матайес лишь пытался отомстить, а идея независимости была оправданием для глупцов. Филипп на всю жизнь запомнил слова Кустодиана о том, что алеманны сражались с помощью подпольных и подковёрных интриг. Они уже забыли, как биться с римлянами на равных, забыли, что могут получить по лбу.
Спартанец говорил: достаточно крепкой оплеухи, чтобы превратить воинство Аттала в прах. «Они не скоро оправятся, а когда придут в себя, то посетуют на несправедливости мира и снова начнут собирать силы для нового нападения со спины». Иногда Филипп сравнивал алеманнов с сикариями8, хотя понимал, что отчасти сам был таким же.
В размышлениях трибун вышел на тропу, ведя за собой легион.
Тишину леса разорвал марш тысяч калиг и конских копыт. Слышалось редкое щебетание птиц, стучали дятлы. Примицерий Лонг предупредил: путь через лес замедлит движение легиона на сутки, а возле массильского леса хозяйничали банды. Особо дерзкие могли посягнуть и на обоз в растянувшемся хвосте легиона.
Филипп объяснял своё решение нежеланием вступать в бой с алеманнской конницей, которая, по сообщениям разведки, уже вторую неделю бесчинствовала на массильском тракте. Трибун посчитал, что при таком раскладе возможен только обходной путь через лес. Примицерий напомнил, что на лесных тропах даже одна засада может стать непосильной оборонительной задачей. Но Филипп упорно вёл легион через лес.
Спустя пять часов марша к легиону присоединились эквиты, которые сообщили, что тропа через пару миль завалена лесом. Лонг сразу предположил засаду, но Филипп неуклонно вёл легион к цели. Он оправдывался тем, что Эпихариду срочно нужна помощь и времени на обход нет.
Они дошли до места, которое описывали лазутчики. Путь завалили деревьями, причём явно с определённой целью. За искусственной лесной запрудой змейкой вилась тропка, уходя в глубокую чащу, где кроны деревьев почти не пропускали солнечный свет. Лес был настолько густым и непроходимым, что видимость ограничивалась десятью-пятнадцатью локтями.
Македонец спасовал и остановился. Подобные ловушки часто ставили пикты в Британии, как рассказывал Кустодиан. Филипп жестами приказал легиону занять боевое положение. Трибун призвал к тишине, раздражаясь от беспокойного фырканья коней. Эквиты вложили в луки стрелы, легионеры обнажили мечи.
В ожидании нападения они простояли четверть часа. Филипп кивнул горнисту и позвал за собой имагинифера9. Едва музыкант приложился к горну, как его кадык перебило камнем. Засвистели стрелы и пращи, а из лесных дебрей вышли воины в шлемах с петушиными крыльями. Камни выбивали эквитов из седел, разили легионеров. Римляне прикрывались щитами, но поток ударов лишь усиливался, словно боги в назидание наслали град из камней. Перепуганные кони не слушали команд и срывались с мест, внося ещё большую сумятицу.
Гладкие камешки, выпущенные из пращи, с удивительной точностью попадали легионерам в глаза и незащищенные части тела. На деревьях прятались лазутчики, словно дикие саксы. Они швыряли в легионеров внушительные булыжники.
Увидев бессилие трибуна, Лонг приказал выставить заслон из скутумов и развернуться лицом к угрозе. Обстрел прекратился, и легион с двух сторон зажали в тиски орущие галльские пехотинцы. Числом галлы превосходили легионеров. Особо ловкие бойцы арканами вытаскивали римлян из строя и безжалостно добивали.
Филипп с удивлением наблюдал за неиссякаемым потоком солдат. Он и не думал, что в лесной чаще можно спрятать целую армию. Стрела угодила в коня Филиппа. От боли ужаленное животное взвилось на дыбы и сбросило всадника. Нога Филиппа зацепилась за поводья, а обезумевший мерин потащил наездника в лесную чащу, не разбирая дороги. Филипп дотянулся до сапожного ножа и обрезал узду.