Книга 1. Ученик некроманта. Игры Проклятых

Александр Гуров

«УЧЕНИК НЕКРОМАНТА. ИГРЫ ПРОКЛЯТЫХ»

Не хочешь чувствовать боли — умри.

Хочешь вечной боли — стань бессмертным.

Прорицание первое

Ясеневые мечи стукнулись с сухим треском.

Один мальчик отступил, поскользнулся на мокрой траве, но не упал. Второй уже заносил клинок. Слишком резко, слишком зло для детской игры. В храмовом саду остальные дети визжали, бегали, играли в прятки и лова, а эти двое, нарушая обычаи культа Симионы, сражались так, будто вокруг них был не сад, а поле боя.

Третья матушка Ливия смотрела на них и не улыбалась. Среди адептов ее называли злой ведьмой за холодный голос, тяжелый взгляд и привычку не прощать слабость. Но сейчас в ее глазах не было ни злости, ни строгости. Только страх, который она слишком поздно научилась прятать.

— Умелые, — сказала Вёльва у нее за спиной.

Ливия вздрогнула. Прорицательница подошла бесшумно, как всегда. Казалось, она не ходит по земле, а парит над ней.

— Но побед им не будет, — продолжила Вёльва. — Ни славы. Ни долгой жизни при Храме. Назарину и Аарону уготовано другое.

Ливия заставила себя посмотреть не на прорицательницу, а на мальчиков. Так было легче дышать. Они были похожи, слишком похожи. Все в Храме считали их братьями. Ливия знала, что это ложь.

Один из них был ее сыном.

Десять лет назад она жила с бродячими артистами и верила в дешевую сказку: что красота может удержать мужчину, который привык брать все. Хозяин труппы улыбался каждой девушке, но Ливия решила, что она особенная и он выбрал ее. На следующий вечер он уже целовал другую.

А через девять месяцев у нее родился мальчик. Еще через несколько дней родила Лэйла, еще одна девушка из труппы.

Хозяин труппы дал обеим один выбор: дети или труппа. Дети означали изгнание, голод и зиму без крыши. Ливия выбрала дорогу, бросив сына при Храме.

Через два года она вернулась, прошла посвящение, стала жрицей, нашла мальчиков. И не узнала своего.

Они оба унаследовали лицо отца. Оба смотрели на мир одинаково упрямо. Оба смеялись так, что у Ливии сжималось сердце. Поэтому она решила не выбирать. Если Богиня лишила ее права знать правду, значит, у нее будет двое сыновей.

— Что ты видела? — спросила Ливия.

Голос почти не дрогнул. Почти.

Вёльва некоторое время молчала. Ветер тронул ее седые волосы. На миг она показалась Ливии не старухой, а трещиной в мире, через которую внутрь сочилась чужая воля.

— Я всегда восхищалась твоим мужеством, — сказала прорицательница. — Ты не спрашиваешь, можно ли тебе пойти с ними. Не спрашиваешь, кто из них твой сын.

Ливия похолодела.

— Ты знаешь?

— Я Видящая.

— Тогда скажи…

Вёльва посмотрела ей прямо в глаза.

— Подумай, прежде чем просить.

В саду мальчики снова сцепились. Один засмеялся, второй ударил сильнее, чем следовало. Детская игра. Детская ярость. Две жизни, которые еще не знали, что уже стали частью чужого пророчества.

Ливия открыла рот и закрыла, не проронив ни слова. Она могла узнать, кто ее сын. Один вопрос. Одно имя. Одна правда, которой она ждала десять лет. Но если она узнает, то потеряет второго.

— У меня двое сыновей, — сказала она.

Вёльва чуть склонила голову. В ее лице не было ни жалости, ни торжества. Только усталость человека, который давно знает: даже правильный выбор иногда ничего не спасает.

— Я знала, что ты ответишь именно так.

Ливия сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладони.

— Что их ждет?

— Мне было видение. Назарин и Аарон погибнут от руки колдуна, не дожив до двадцати весен.

Сад качнулся.

Ливия успела подумать только одно: им осталось десять лет. Десять лет — это много, если речь о чужих детях. Десять лет — это ничто, если они твои. Она почувствовала, как тело становится слабым, как земля уходит из-под ног. Но Вёльва не протянула руку. Прорицательница никогда не спасала человека от боли, если боль была частью истины.

— Ты можешь изменить это, — прошептала Ливия. — Ты ведь уже меняла судьбы.

— Я возьму их в ученики, — сказала Вёльва. — Обучу всему, что знаю. Дам им шанс.

— Шанс? — Ливия хрипло, почти безумно рассмеялась. — Ты пришла сказать мне, что мои дети умрут, и называешь это шансом?

— Да.

Слово ударило сильнее пощечины.

Ливия шагнула к прорицательнице, но остановилась. Вёльва была старой. Хрупкой. Седой. И благодаря своей силе очень страшной.

— Отдай их мне, — сказала Ливия. — Я увезу их. Спрячу. Сотру имена. Пусть они станут кем угодно, только не частью твоего видения.

— Поздно.

— Для Видящей нет слова «поздно».

— Есть. И тебе их не спасти. Дать им шанс могу только я. И то если мне повезет.

Мальчики в саду прекратили бой. Один помог другому подняться. Потом оба рассмеялись, будто мир не держал над ними занесенный нож.

Ливия не выдержала. Опустилась на колени перед Вёльвой и схватила ее за край одежды.

— Спаси их.

— Я попробую.

Ливия подняла на нее глаза. Несколько мгновений смотрела на нее снизу вверх. Потом, будто очнувшись, отпустила ткань и попыталась подняться. Ноги не слушались.

— Спасибо, — сказала она наконец. — Я этого не забуду.

— Нет, забудешь.

Ливия замерла.

— Что?

Вёльва наклонилась ближе. Ее голос стал мягче, и от этого еще страшнее.

— Ты не должна помнить этот разговор. И их — тоже. С этой минуты Назарин и Аарон больше не твои сыновья. В твоей памяти они будут только моим учениками. И все.

— Нет, — слово сорвалось само. — Нет, Вёльва. Этому не бывать.

— Так будет легче.

— Кому?

Вёльва не ответила.

Ливия посмотрела на мальчиков в последний раз. Один из них мог быть ее плотью и кровью. Второй стал сыном по той любви, которую она сама выбрала. Оба смеялись. Оба были живы.

Пока.

— Я ведь уже отдала его однажды, — сказала Ливия. — И вот опять.

— Иногда мы повторяем свой худший грех, потому что другого пути попросту нет, —Вёльва коснулась ее лба двумя пальцами.

Мир на миг стал белым.

Когда Ливия открыла глаза, в саду играли дети. Двое мальчиков дрались ясеневыми мечами, и Третья матушка уже не помнила, почему вид их смеха причиняет ей такую боль.

* * *

Женщина в углу пыталась кричать, но языка у нее больше не было.

Из горла вырывался только мокрый, рваный хрип. Пальцы, сломанные один за другим, лежали на каменном полу под неестественными углами. Белое платье Видящей пропиталось кровью и грязью. Послушники Храма хорошо знали, как лишить пророчество голоса. Но некромант знал, как вернуть голос мертвому.

Комната утопала в полумраке. На стеллажах темнели книги, кости, засушенные травы и вещи, о назначении которых лучше было не знать. Единственная свеча дрожала на столе, и пыль в ее свете казалась то ли серебром, то ли плесенью.

Некромант стоял в центре комнаты, укутанный в темно-красный плащ. Его лицо скрывал капюшон. Из рукава выглядывала костяная кисть.

Он опустился на одно колено и начертил круг. Вписал в него гептаду. Добавил несколько символов — небрежных, но точных. Потом снял с груди ламен и направил его в центр узора.

Пламя свечи дернулось.

И застыло.

Время в комнате стало медленным и тягучим, как патока. Из круга поднялся холод. Тонкая корка льда поползла по камню, добралась до ног Видящей, и женщина задергалась, пытаясь отползти, но тело уже не слушалось.

Некромант прошептал имя.

Стены ответили плачем.

Сначала тихим. Потом все более громким. Женские голоса молили о помощи, проклинали, захлебывались страхом. Их было много, слишком много для одной комнаты. Потом все разом оборвалось, и в тишине остался только низкий голос, идущий будто из-под земли:

— Слушаю, повелитель.

Некромант указал на пленницу.

— Видящая хочет рассказать пророчество. Но ей помешали, отрезали язык. Стань ее языком.

Дух скользнул из круга. Его нельзя было увидеть, но можно было заметить путь, который он оставлял: тонкая изморозь легла на камень, поднялась по стене, прошла через тень и вползла в тело женщины.

Видящая выгнулась. Сломанные пальцы заскребли по полу. Из горла вырвался хрип. Глаза закатились. На миг показалось, что она умерла. Но потом мертвый голос заговорил ее ртом:

— Когда воскреснет живой…

Некромант наклонился ближе.

— …и оживет дважды мертвый…

Лед на полу стал толще.

— …когда рабыня станет королевой…

Тень под капюшоном шевельнулась.

— …а бессмертный король добровольно оставит трон…

Пламя свечи почернело.

— …тогда и только тогда власть над самим собой станет для раба властью над миром.

Женщина обмякла.

Дух вышел из нее и растворился в круге. Свеча снова вспыхнула обычным огнем. Время дернулось и пошло дальше.

Некромант молчал.

Пророчество было безумием. Набор невозможных условий. Живой должен воскреснуть. Дважды мертвый — ожить. Рабыня — сесть на трон. Бессмертный король — добровольно отказаться от власти. И только после этого раб получит мир.

Другой решил бы, что судьба смеется над ним, но некромант лишь улыбнулся.

Он шагнул к Видящей и вытащил клинок. Женщина едва подняла голову. В ее глазах было уже не пророчество, а простая, человеческая мольба.

Он вонзил сталь ей в горло.

Кровь быстро растеклась по полу, добралась до края магического круга и зашипела на льду. Некромант вытер клинок о край плаща и посмотрел на мертвую Видящую без злости. Почти с благодарностью.

— Я исполню его, — сказал он. — Каким бы безумным оно ни было.

Глава 1. Полумертвый

Кто пришел сюда, в страну коней…

Рыба плывущая…

Птица поющая…

Он погиб коварной смертью.

Эггьюмская надпись

Тропа вилась между холмами, узкая, почти незаметная, будто сама земля стыдилась того, куда она ведет. По обе стороны цеплялись за плащ кусты с красными, как свежая кровь, шипами. Ветер гнал пыль по камням, хлестал по лицу, забивался под капюшон.

Путник шел быстро.

Серый плащ скрывал худое тело. Капюшон — лицо. Со стороны он казался взрослым, если не смотреть на походку: в ней еще оставалась мальчишеская угловатость. Ему было пятнадцать. Пять из них он прожил так, что уже не знал, имеет ли право называться живым.

Сумерки сгущались. Осень темнела быстро, будто солнце боялось задерживаться в этих местах.

За холмом показалась деревня. Кривые крыши. Старые дымоходы. Бледный свет за закрытыми ставнями. Дым поднимался лениво, будто и ему было страшно выходить наружу.

Собаки почуяли чужака первыми.

Они взвыли разом со всех дворов, сорвав тягучую тишину. Но люди не вышли. Никто не крикнул, не замахнулся, не приказал псам заткнуться. В деревне уже знали, кто пришел. И знали, к какому месту он идет.

Путник не обернулся.

Он прошел между домами, мимо запертых дверей и щелей, из которых за ним следили глаза. Потом свернул к краю деревни, туда, где когда-то стоял его дом. Теперь там были только обугленные стены.

Он остановился.

Пепелище почернело от старой сажи, которую не смыли ни дожди, ни годы. Камни заросли травой. Ветер гулял там свободно, как в пустой могиле.

Небо грохнуло без предупреждения.

Тучи закрыли последние полосы заката. Дождь ударил резко — мелкий, колючий и злой. Он стекал по плащу, по костяной кисти, выглянувшей из рукава, по руинам, где когда-то сгорели отец, мать и все, что мальчик называл домом.

Из ближайшей избы выскочил ребенок.

Он был слишком мал, чтобы бояться, как взрослые. И слишком упрям, чтобы верить материнским сказкам об оживших мертвецах. Мальчишка остановился на крыльце и с восторгом уставился на серую фигуру.

Следом появился отец — босой, в поспешно накинутой рубахе, с вилами в руках. За его спиной мелькнула женщина. Она схватила сына за плечо, но тот еще успел выкрикнуть:

— Маловат для некроманта!

Путник обернулся.

Порыв ветра сорвал капюшон.

Мальчик на крыльце перестал улыбаться.

Левая половина лица у пришлого была человеческой: бледная кожа, темный глаз, мокрые от дождя волосы. Правая — мертвой. Без кожи. Без плоти. Темная магия выела ее до белесой кости. Челюсть шевельнулась, и в этом движении было что-то настолько неправильное, что отец попятился, забыв о вилах.

Пришлый не был мертвецом.

И человеком уже не был.

Ребенок наконец поверил во все сказки сразу. Женщина втянула его в дом. Отец задержался на миг, встретился взглядом с полумертвым мальчиком и тоже исчез за дверью. Внутри тут же задвинули засов.

Сандро снова посмотрел на руины.

Огонь вернулся в память без спроса. Черный дым у пола. Жар, от которого трещали балки. Крик отца. Мамин голос, сорванный в хрип. Его собственные руки, слишком маленькие, чтобы что-то удержать. Чужая сила, чужая воля, чужое проклятие, которое пережевало его жизнь и выплюнуло обратно — уже в таком виде.

— Они виновны, — прошептал Сандро.

Костяная часть челюсти дернулась уродливо. Слова вышли жалкими, почти детскими, и от этого он возненавидел себя еще сильнее.

Живые боялись его. Мертвые не приняли бы за своего. Некроманты сделали из него ошибку, а люди видели только чудовище.

Но он любил жизнь.

Этого не должен был делать некромант. Этого не должен был делать тот, кто наполовину мертв. И все же Сандро любил ее — тепло домов за ставнями, лай собак, запах дыма, даже этих трусливых людей, которые запирались при одном взгляде на него.

И за это он тоже себя ненавидел.

— Я найду, кто это сделал, — сказал он руинам. — Найду и…

Зов ударил в голову. Не просто звук. Магический приказ.

Будто сотни медных труб взревели внутри черепа, разом вытеснив память, гнев, боль. Сандро согнулся. Пальцы левой руки сжались в кулак. Правая — костяная — скрипнула, как сухая ветка.

Нет.

Он попытался удержаться за руины взглядом. За пепел. За мальчика, которым был до пожара.

Зов усилился.

Воля дрогнула. Колени подогнулись. Гнев рассыпался, не успев стать решением. Сандро опустил руки. Отвернулся от сгоревшего дома и пошел прочь.

Зов был сильнее воли.

* * *

Замок Бленхайм стоял в стороне от дорог, будто мир сам отодвинулся от него на безопасное расстояние.

Единственная тропа поднималась к нему через овраги и каменные склоны, проходила мимо пустого гарнизона и обрывалась у крепостных ворот. Издали Бленхайм еще мог показаться красивым: тонкие башни, высокие стены, острые шпили, похожие на зубцы короны.

Вблизи красота умирала.

Замок становился зверем. Черным, тяжелым, вросшим в землю. Башни торчали из него, как шипы. Плющ обвивал стены, но не оживлял их — скорее напоминал вены на теле мертвеца. Над воротами скалились каменные твари с пустыми глазницами.

Мост был опущен.

Ворота никогда не закрывались. Бленхайму не нужно было удерживать жертв. Те, кого звали внутрь, и так не могли не прийти.

Сандро вошел.

Каменные глаза проводили его до парадного зала. Там было тихо. Не просто беззвучно — мертво. Такая тишина не успокаивала. Она давила на уши, заползала под кожу, напоминала крик, который слишком долго сдерживали.

Сандро прошел через зал и свернул в кухню.

Кухня в Бленхайме была почти насмешкой. Здесь никто не ел. Никто не собирался у очага. Никто не спорил из-за соли или подгоревшего хлеба. В дальнем углу стоял шкаф, слишком чистый для места, где все остальное пахло пылью и смертью.

Сандро повернул ручку по часовой стрелке, потянул на себя, дождался щелчка и вернул рычаг обратно.

Дверцы разошлись без звука.

За ними открылась винтовая лестница.

Из темноты поднялся тяжелый воздух — спертый, кислый, пропитанный алхимическими испарениями. Сандро вдохнул и поморщился. Его живое легкое тут же сжалось от боли. Мертвому было все равно.

Он начал спускаться.

Ступени были слишком ровными, слишком чистыми, не тронутыми временем. Шаги отдавались в стенах гулким эхом. Внизу мерцал свет свечей, и чем ближе он становился, тем сильнее Зов вгрызался в мысли.

Иди.

Каждый шаг был предательством.

Иди.

Каждый шаг говорил: ты не принадлежишь себе.

Иди.

Сандро стиснул зубы. Живая половина лица скривилась. Мертвая осталась неподвижной.

Внизу лестница вывела его в лабораторию.

Тысячи магических свечей горели в резных нишах. Они не таяли и не умирали, только потрескивали, будто насмехались над всем живым. Света было много, но тепла — ни капли.

На полках стояли сосуды с заспиртованными органами, эмбрионами, глазами, кусками плоти, которые лучше было не разглядывать. Колбы, порошки, сушеные травы и кости занимали стеллажи от пола до потолка. В дальнем углу пылились фолианты и пожелтевшие пергаменты.

Это место пыталось выглядеть как мастерская ученого.

На самом деле оно было кладбищем, где даже мертвым не позволяли покоиться.

— Где тебя носило?

Голос раздался из-за рабочего стола. Скрипучий, сухой, неприятный — как нож по кости.

Сандро опустил взгляд.

— Снаружи.

— В деревне, — сказал Арганус Д’Эвизвил.

Он поднялся из-за стола так резко, будто вынырнул из воды. На нем были тонкие доспехи, слишком плотно облегавшие хрупкое тело. Они должны были скрывать, что под ними почти нет плоти. Не скрывали.

Глаза лича горели в темных провалах лица.

— Сколько раз я запрещал тебе туда ходить?

Сандро молчал.

— Слова больше не действуют?

— Учитель…

— Значит, будет приказ. С этого дня ты не ходишь в деревню.

Сандро поднял голову.

На одно мгновение он забыл осторожность.

— Пожалуйста. Не приказом.

Слово прозвучало тише, чем он хотел. Почти мольбой.

Арганус улыбнулся.

В этом и была вся жестокость: он понял.

— Ты меня слышал.

— Да, учитель.

— Повтори.

Сандро почувствовал, как приказ ложится внутрь, холодный и тяжелый, как цепь.

— Я не пойду в деревню.

— Вот и умница.

Сандро снова опустил взгляд. На полу в мозаике сражались альвы и некроманты. Иллюзия была древней, но воины все еще двигались: поднимали мечи, падали, умирали и вставали снова. В Бленхайме даже изображение войны не могло закончиться.

— Вы звали, — сказал Сандро. Голос стал ровным. Пустым. Голосом хорошего слуги.

— Звал. Я создал новую формулу. Не совсем зелье. Скорее жидкий газ. Он должен превращать человека в зомби без затрат Силы и без приковывающих заклинаний.

— Великолепно.

— Не слышу радости.

— Вы бы не показали мне его, если бы он работал.

Арганус прищурился.

Сандро понял, что сказал лишнее. Но было поздно.

Несколько секунд лич смотрел на него так, будто выбирал, какое наказание будет полезнее. Потом тихо рассмеялся.

— Иногда ты почти стоишь потраченного времени.

Сандро промолчал.

— Закончишь работу, — сказал Арганус.

— Какие свойства не удалось закрепить? Какие ингредиенты использовались? Мне нужны записи.

— На столе.

Арганус уже шел к лестнице. Железные ботинки стучали по плитам. Перед тем как исчезнуть в темноте, он бросил через плечо:

— И, Сандро.

Мальчик застыл.

— Попробуешь испортить формулу — я узнаю.

— Я знаю, учитель.

— Конечно знаешь.

Лич ушел.

Зов ослаб, но не исчез. Он всегда оставался где-то рядом, под кожей, за мыслями. Напоминал: свобода — это слово для тех, кому разрешено выбирать.

Сандро подошел к столу и взял пергамент.

Почерк Аргануса был ужасен. Многовековая жизнь не помогла ему освоить каллиграфию. Иногда бессмертие только дает больше времени оставаться бездарностью.

— «Элисир обживения», — прочитал Сандро и скривился.

Он мог разобрать каракули учителя без труда. Пять лет практики. Пять лет приказов. Пять лет чужих ошибок, которые приходилось исправлять молча.

Сандро пробежал глазами по формуле.

Потом еще раз.

— Простейшая связка, — пробормотал он. — Даже не новая.

Он изобрел почти то же самое год назад.

И спрятал.

Не из жалости к людям — так он сказал бы Арганусу. А потому что это была правда. Такой газ сделал бы убийство слишком легким. Не нужно поднимать мертвых, не нужно тратить Силу, не нужно держать армию заклятиями. Один вдох — и человек уже не человек.

Сандро не хотел помогать этому миру становиться хуже.

Но приказ был приказом. Его нельзя было выполнить наполовину. Нельзя было испортить тайно. Магия Хозяина не терпела хитрости там, где требовала послушания.

Он взял гусиное перо, макнул его в чернильницу в форме человеческого черепа и двумя движениями исправил ошибки в расчетах. Потом добавил недостающее заклинание. Без него газ рассеивался бы за несколько минут.

Теперь формула работала.

Сандро отложил перо и долго смотрел на пергамент.

Вот так, подумал он. Еще один способ убивать людей стал лучше, потому что он оказался достаточно умен.

От этой мысли захотелось разбить стол.

Вместо этого он пошел к дальним стеллажам.

Там, под съемным куском мозаики, был тайник. Сандро присел, отодвинул плитку и достал маленькую колбу с едко-зеленой жидкостью.

Эликсир, останавливающий рост живых клеток.

Он сам его создал. Сам рассчитал дозировку. Сам понял, что другого выхода нет.

Мертвая половина тела не менялась. Живая продолжала расти. Если позволить ей взрослеть, тело перекосит. Кости уйдут в разные стороны. Мышцы потянут то, что уже не способно отвечать. Он станет не человеком и даже не чудовищем, а ошибкой, которая медленно ломает сама себя.

Поэтому Сандро убивал в себе взросление.

Каждый день понемногу.

Он выпил эликсир одним глотком.

Жидкость обожгла нёбо, прошла по горлу горячей линией и упала в желудок. Через несколько секунд боль раскрылась внутри, привычная и тупая. Сандро переждал ее, держась рукой за край стеллажа.

Потом пришел второй эффект.

Мысли ускорились.

Формулы, заметки, заклинания, старые схемы, прочитанные трактаты — все вспыхнуло сразу. В голове стало тесно и ясно. За это он терпел боль. За эти минуты остроты, когда разум работал быстрее страха.

Где-то среди книг должен быть ответ.

Не для Аргануса.

Для него.

Сандро прошел вдоль стеллажей и вытащил первый попавшийся фолиант. Историческая сводка: «Путь Трисмегиста».

Он пропустил начало. У таких книг начало почти всегда врало: слишком много величия, слишком мало сути. Перелистал к середине.

Альберт Трисмегист. Друид. Наставник магии. Автор труда «Все об эликсире бессмертия». Три формулы Эликсира Жизни. Три неудачи.

Последнее испытание лишило его плоти.

Магия скрепила кости, не позволив умереть. Разум рассеялся вокруг скелета невидимой аурой. Сознание ожесточилось. Темная сторона сущего поглотила Трисмегиста, и он стал тем, чем теперь пугали детей: порождением смерти, силы и голода.

Сандро перевернул страницу.

Зато трансформация увеличила его способности. Дала нечеловеческую силу. Сделала почти бессмертным.

— Почти, — тихо сказал Сандро.

Он не любил это слово. В нем всегда пряталась ловушка.

Фолиант был скучным даже там, где описывал чудовищ. Сандро перелистал к концу.

Там говорилось о войне.

О том, как Трисмегист начал плодить подобных себе. Как друзья стали рабами. Как цветущий лес превратился в каменную пустыню. Как скелеты строили крепости для тех, кто отнял у них жизнь. Как легион нежити вышел на мир, и мир едва не пал.

Люди и альвы победили только в последней битве. Не уничтожили — оттеснили. Маги, друиды и ведуны объединили силы и запечатали войско в границах Хельхейма, наложив черту, через которую нежить не могла пройти.

Под купол попала и Стигия — людская страна, воевавшая на стороне мертвых.

Так некроманты стали пленниками собственной земли.

Сандро закрыл книгу.

Нового было мало. Но одно название застряло в голове.

«Все об эликсире бессмертия».

Трисмегист искал жизнь и создал смерть.

Но если была формула, которая отнимала человеческое, могла ли существовать обратная? Не чудо. Не милость богов. Просто ошибка в другую сторону. Путь назад.

Сандро уже видел книгу с таким названием.

Эликсир помог вспомнить.

Третий стеллаж. Верхняя полка. Между трактатом о костяной памяти и сборником ритуалов на древнеальвийском.

Он подкатил лестницу, поднялся, провел пальцами по корешкам. Нашел нужный фолиант и осторожно потянул.

Книга была тяжелой. Сухая кожа обложки неприятно прилипла к костяным пальцам. На миг Сандро подумал, что держит в руках не книгу, а дверь. Дверь, которую кто-то давно закрыл.