Книга 1. Ученик некроманта. Игры Проклятых

Глава 2. Зов Трисмегиста

В неподвижной туманной мгле

Призрак делает нервный шаг,

Полыхает дрожащий след.

В старом доме играет маг…

Эллон Синев. «Тени города»

Ветер впорхнул в окно вместе с дождевыми каплями.

Пламя свечи на комоде дрогнуло, вытянулось тонким язычком и едва не погасло. Тени на серых стенах дернулись, будто кто-то зашевелился в углах кельи.

— Тише, — попросила Энин.

Она прикрыла огонек ладонью. Подождала, пока пламя выпрямится, и снова взяла гребень — старый, прореженный, с редкими зубцами, похожими на щербатую улыбку. Провела им по огненно-рыжим волосам.

Когда-то она расчесывалась перед праздниками. Перед танцами. Перед теми редкими вечерами, когда мать доставала из сундука чистые ленты, а младший брат путался под ногами и просил вплести одну ему в рукав, “как у рыцаря”.

Теперь Энин расчесывалась, чтобы помнить: она еще живая.

На столе у окна лежали учебные пергаменты. Костяное перо. Чаша с серой пылью для черчения знаков. Тонкая книга в черном переплете — «Начала мертвой грамоты». Рядом — анатомическая схема человеческой руки, на которой аккуратным почерком были подписаны кости, сухожилия, сосуды и места, где легче всего удержать посмертный отклик.

Энин старалась на них не смотреть.

Дождь ей нравился больше.

Став пленницей Бленхайма, она полюбила дождь почти до боли. Гром нарушал замковую тишину. Ветер вытравливал из кельи запах пыли и камня. Молнии резали антрацитовое небо белыми трещинами.

Но больше всего Энин любила в дожде одно: у него не было хозяина.

Он падал, куда хотел. Бился в стены, стекал по камню, залетал в окно, гасил свечи, хлестал по крышам и никому не принадлежал.

В отличие от них.

— Анэт, — тихо позвала Энин.

Сестра сидела на краю кровати, поджав ноги. На коленях у нее лежал пергамент с рунами. Желто-золотые волосы растрепались, но Анэт, казалось, этого не замечала. Она водила пальцем по строкам и беззвучно шевелила губами.

— Анэт.

— Что? — отозвалась та, не поднимая головы.

— Хочешь, я тебя причешу?

— Позже.

Энин опустила гребень.

— Ты опять это читаешь?

— Если мы не выучим, он заставит повторять до утра.

— Пусть заставляет.

Анэт наконец посмотрела на нее. Глаза у сестры были усталые, но сухие.

— Он не устанет раньше нас.

Энин отвернулась к окну. Молния вспыхнула над дальними башнями, и на миг стекло стало белым. В отражении она увидела себя: рыжие волосы, тонкие плечи, испуганное лицо девушки, которая очень хотела казаться злой.

— Ты скучаешь по дому? — спросила Анэт.

Энин не ответила сразу.

В памяти всплыли поле, мокрая земля под ногтями, хриплая мать у печи, младший брат с вечно разбитыми коленями. Вспомнилось, как они ругались из-за воды, хлеба, усталости, холодных ночей. Тогда ей казалось: хуже такой жизни ничего не бывает.

Потом пришли слуги Аргануса.

И отец.

Больше всего Энин запомнила не мать, которая плакала, и не брата, который цеплялся за ее юбку. Она запомнила отца. Его сбивчивые извинения. Пустые глаза. Руки, которые тряслись, когда он ставил кровавый отпечаток под договором.

Он говорил, что у него не было выбора.

Что так мать и брат смогут уйти из Стигии.

Что дочерей берут не на смерть, а в обучение.

Что дом Д’Эвизвилов — великая честь.

Энин тогда еще не знала, что в Хельхейме иногда самые страшные слова произносят голосом милости.

— Отец нас продал, — сказала она.

Анэт сжала пергамент.

— Он спасал маму и Марека.

— Он спасал себя.

— Ты не знаешь.

— Знаю. Я видела его лицо. Он уже ушел от нас, Анэт. Еще до того, как нас увели.

Сестра молчала.

Энин резко повернулась к ней:

— Ты правда думаешь, им позволили уйти?

— Не начинай.

— Ты правда веришь, что Арганус отпустил их за границу?

— Замолчи.

— Он купил нас обещанием. А обещания некроманта стоят дешевле костной пыли.

Анэт встала. Несколько мгновений казалось, что она ударит сестру. Но вместо этого подошла, забрала из ее рук гребень и начала осторожно проводить им по рыжим волосам.

— Не плачь, — сказала она.

— Я не плачу.

— Тогда не начинай.

Гребень шел медленно, бережно. Этот жест был таким домашним, что Энин стало больно дышать.

— Они сказали, нас будут учить, — произнесла Анэт.

— Они и учат.

Энин посмотрела на черную книгу.

— Учат, как перестать быть людьми.

— Учат, как выжить.

— Скелеты тоже выживают?

— Скелеты не думают.

— А личи?

Анэт остановила гребень.

Дождь бил по подоконнику.

— Личи думают, — сказала она наконец.

— Значит, им хуже.

Анэт положила гребень на стол.

— Если понять их правила, можно найти лазейку.

— Если выучить их правила, можно стать ими.

— А если не выучить, мы умрем первыми.

Энин усмехнулась.

— Нет. Не умрем. Разве ты не поняла? Отец продал нас не смерти.

Она взяла со стола пергамент, на котором было написано о филактерии, о душе, о возможности удержать сознание за пределами плоти.

— Хуже. Он продал нас бессмертию.

Дверь распахнулась без стука.

Свеча вздрогнула, будто хотела спрятаться.

В проеме стоял Арганус Д’Эвизвил.

На нем были начищенные доспехи и темно-красный плащ. Издали такой плащ мог бы показаться шутовским, если бы его носил человек. Но Арганус человеком больше не был. Под металлом угадывалась хрупкая фигура скелета. В темных провалах глазниц тлел красный огонь.

Он окинул комнату взглядом.

Пергаменты. Гребень. Чаша с костной пылью. Две девушки.

— Продолжаем, — сказал он.

Энин опустила глаза.

Анэт взяла учебный лист.

— Не ты, — произнес Арганус. — Она.

Энин медленно подняла голову.

— Я?

— Ты. Назови назначение филактерии.

Анэт едва заметно шагнула ближе к сестре.

— Господин, Энин еще не—

— Молчать.

Слово легло на комнату, как крышка гроба.

Анэт закрыла рот.

Арганус подошел к столу. Костяным пальцем подвинул к Энин пергамент. Его движения были спокойными, почти учительскими. От этого становилось страшнее.

— Назначение филактерии, — повторил он.

Энин посмотрела на строки. Буквы расплывались.

— Сохранить… часть души, — выговорила она.

— Не часть.

— Ядро души.

— Дальше.

— Чтобы после разрушения тела… сознание могло…

Голос сорвался.

Арганус наклонил голову.

— Могло что?

Энин сжала кулаки.

— Вернуться.

— В новый сосуд, — подсказал Арганус. — В подготовленное тело. В кость. В предмет. В ученика, если ученик достаточно слаб и достаточно глуп. Продолжай.

— Я не хочу.

Анэт побледнела.

Красный огонь в глазницах Аргануса вспыхнул ярче.

— Желание — плохой наставник.

— А вы хороший?

Тишина стала такой плотной, что даже дождь будто отступил от окна.

Анэт шепнула:

— Энин…

Арганус не ударил. Не закричал. Только взял с комода гребень, повертел в пальцах и посмотрел на рыжие волосы Энин.

— Скелета можно поднять за минуту, — сказал он. — Глупую девочку можно сломать еще быстрее. Но лича выращивают годами. Сначала он учится читать. Потом — повиноваться. Потом — понимать, что плоть не священна. Потом — что смерть не конец. И только после этого хороший ученик перестает цепляться за волосы, слезы и теплую кожу.

Он положил гребень обратно.

— У тебя будет время научиться.

Энин почувствовала, как ненависть поднимается к горлу горячей волной. Но Анэт уже взяла ее за руку и сжала пальцы так сильно, что боль вернула Энин на место.

— Повтори определение, — приказал Арганус.

Энин открыла рот.

В этот миг где-то за дверью раздался глухой удар.

Потом еще один.

И еще.

Кто-то бежал по коридору, спотыкался, цеплялся за стены, задыхался.

Дверь, не успев закрыться за Арганусом, распахнулась шире и ударилась о камень.

На пороге стоял Сандро.

Серый плащ висел на нем мокрой тряпкой. Капюшон был низко надвинут на лицо. Он держался за дверной косяк так, будто без него рухнул бы на пол. От маленькой, скрюченной фигуры веяло могилой сильнее, чем от мертвецов в замковых нишах.

— Хозяин… — прошипел он. — Зов… остановите…

Он упал на колени.

Арганус обернулся медленно.

— Вон.

Сандро прижал руки к голове.

— Остановите…

Арганус шагнул к нему. Костяные пальцы сжались, и на миг показалось, что он просто разобьет ученику череп о каменный пол. Но потом лич передумал. Опустил ладонь на голову Сандро.

Зов оборвался.

Не исчез мягко — именно оборвался, как веревка под ножом.

Сандро судорожно вдохнул. Тьма перед глазами рассеялась. Первым он увидел сапоги учителя. Потом красный плащ. Потом поднял взгляд — и замер.

В глубине комнаты стояли две девушки.

Одна — светловолосая, бледная, собранная, с пергаментом в руке. Она смотрела на Сандро так, как смотрят на новую опасность: быстро, холодно, без надежды.

Вторая — рыжеволосая.

Она стояла у стола, рядом с чашей костной пыли и черной книгой. В глазах у нее еще горела злость. На лице был страх, но он не победил ее. Она была живая — так мучительно, невозможно живая, что у Сандро дрогнуло слабое сердце.

Не красота ударила сильнее всего.

Хотя Энин была красива.

Его поразило другое: она ненавидела Аргануса открыто. Не как раб, который прячет ненависть за опущенным взглядом. Не как Сандро, который давно научился молчать, когда внутри кричит. Она стояла перед личем и все еще оставалась собой.

Сандро не смог отвести глаз.

Энин смотрела в ответ. Сначала с отвращением — она видела только серый комок, полумертвого ученика, еще одну тень Бленхайма. Потом взгляд ее стал настороженным. Сандро понял: она пытается разглядеть его лицо под капюшоном.

Он опустил голову.

— Убирайся, — сказал Арганус.

Приказ вошел под кожу.

Сандро дернулся, но не встал.

— Я закончил работу над эликсиром.

— В лабораторию.

Сандро поднялся. Ноги дрожали. Проходя мимо, он снова посмотрел на рыжеволосую девушку.

Анэт заметила этот взгляд.

И тут же закрыла Энин собой.

Сандро вышел.

Арганус задержался на пороге. Посмотрел на сестер.

— Завтра продолжим с места, на котором вас прервали.

Дверь закрылась на замок.

Туннель под Бленхаймом всегда казался длиннее, когда Арганус шел впереди.

Лич спускался легко и быстро. Сандро едва поспевал за ним. Зов больше не мучил, но память о боли оставалась в костях, в живой половине лица, в слабости коленей. Он не понимал, что случилось. Зов был похож на зов Хозяина, но Арганус вел себя так, будто не звал его вовсе.

Или делал вид.

В лаборатории было слишком светло после коридора. Тысячи магических свечей горели в нишах. Колбы, реторты, банки с органами и заспиртованными эмбрионами стояли на полках, как молчаливые свидетели чужих ошибок.

Арганус сел в кресло у рабочего стола, взял пергамент с формулами и быстро пробежал его глазами.

— Зачем заклинание?

Сандро заставил себя не думать о рыжеволосой девушке.

— Усиление связи между целью и хозяином. Более устойчивое подчинение. Более полный контроль над волей.

— Хорошо, — сказал Арганус. — Идеальный газ, превращающий людей в зомби.

— Нет, учитель.

Красные глаза поднялись на него.

Сандро тут же понял, что сказал слишком резко.

— Простите. Я хотел сказать… человек не становится зомби. Он остается собой. Сохраняет речь, память, привычки, способность принимать решения. Но любое решение можно будет направить. Подтолкнуть. Подчинить.

Арганус долго молчал.

Потом тихо рассмеялся.

— Так даже лучше.

Сандро похолодел.

— Стоит монарху вдохнуть этот газ, — продолжил лич, — и страна сама преклонит колено. Без осады. Без пожаров. Без грубого расхода войск. Люди будут думать, что выбирают. Какое изящество.

Сандро смотрел на пергамент.

Он хотел сделать меньшее зло.

Арганус увидел большее.

В этом и была беда: все, что Сандро создавал, могло стать оружием в чужих руках. Он поправил формулу, чтобы не превращать людей в мертвых кукол. А получил способ оставлять их живыми и все равно красть волю.

— Хорошая работа, — сказал Арганус.

От похвалы стало тошно.

— За хорошую службу принято вознаграждать. Проси.

Сандро поднял голову.

Мысль о свободе появилась первой. Такая яркая, что на миг перехватило дыхание.

Снять связь. Выйти из Бленхайма. Больше не слышать Зов. Пусть люди боятся, пусть плюют, пусть называют чудовищем — все лучше, чем быть рабом.

Он уже открыл рот.

И вспомнил Энин.

Не улыбку. Она ему не улыбалась.

Он вспомнил, как она стояла у стола перед черной книгой, как не хотела произносить слова, которые должны были когда-нибудь стать ее судьбой. Вспомнил, как Анэт закрыла ее собой. Вспомнил чашу с костной пылью, пергаменты, голос Аргануса: лича выращивают годами.

— Я жду, — напомнил учитель.

Сандро сглотнул.

Он сам не понял, когда решение стало словами.

— Мне нужны девушки, которых я видел.

Арганус прищурился.

— Девушки?

— Ваши ученицы.

— Мальчик решил обзавестись собственным маленьким классом?

Сандро заставил себя говорить ровно.

— Они уже учат мертвую грамоту. Мне нужны помощницы в лаборатории. Переписывать формулы, сортировать книги, готовить простые смеси, держать записи. Вы сами говорили, что я трачу слишком много времени на работу, которую можно поручить менее ценным рукам.

Слова вышли правильными.

И мерзкими.

Менее ценным рукам.

Сандро ненавидел себя за них, но знал: с Арганусом нельзя просить из жалости. Жалость — слабость. Слабость — повод для наказания. Нужно говорить языком пользы, материала, выгоды.

Арганус смотрел на него долго.

Слишком долго.

— А рыжая? — спросил он наконец.

Сандро молчал.

— Тебе нужны обе или только она?

— Обе полезнее. Светловолосая уже лучше читает руны. Рыжая сопротивляется, но упряма. Упрямство можно направить.

Улыбка Аргануса стала тоньше.

— Ты быстро учишься.

Сандро опустил взгляд.

— Благодарю, учитель.

— Нет, не благодари. Это не похвала.

Арганус положил пергамент на стол.

— Забирай. Пусть работают у тебя. Но помни: они не твои. Все в Бленхайме принадлежит мне. Ты, они, твои формулы, твои мысли о свободе, если они у тебя еще остались.

Сандро почувствовал, как приказ обвивает сердце.

— Да, учитель.

— И еще, Сандро.

— Да?

— Если ты решил пожалеть живых девочек, делай это аккуратно. Жалость портит материал хуже сырости.

Сандро не ответил.

Арганус встал.

— В ближайшее время я буду занят. Если понадобишься — позову.

Он вышел из лаборатории, оставив после себя холод и запах старого металла.

Сандро дождался, пока шаги растворятся в туннеле.

Только тогда позволил себе вдохнуть.

Он получил не свободу. Не даже чужую свободу. Он просто расширил клетку на две души.

И все же это было больше, чем ничего.

Так он хотел думать.

Как только Арганус исчез, Сандро подошел к столу и достал с внутренней полки короткий жезл, усиливающий колдовские способности.

Нужно было понять, кто звал его.

Он погрузился в магические потоки. Проверил линии недавней волшбы. Прошелся по следам Силы, по эфирным завихрениям, по остаточным узорам приказа. Ничего.

Даже жезл не нашел чужого вмешательства.

Сандро отшвырнул его в другой конец лаборатории.

Дерево ударилось о стену и покатилось по полу.

Он попробовал снова — уже без помощи жезла. Это далось тяжелее, но результат остался тем же.

Пусто.

Ни следа Аргануса. Ни следа другого мага.

Сандро собрался с силами для третьей попытки, но в тишине раздался усталый старческий голос:

— Боюсь, милейший, твои труды бесполезны.

Сандро замер.

Потом резко оглядел лабораторию. Заглянул в магические потоки. Проверил тени, углы, шкафы, проход к лестнице.

Никого.

— Кто ты?

— Ответ тебя немало удивит.

— Говори. Меня трудно удивить.

— Что ж, постараюсь. Я тот, кто открыл три формулы Вечности. Тот, кому ведомы пути между сферами бытия. Тот, кто изобрел—

— Имя, — оборвал Сандро.

Голос вздохнул.

— Современная молодежь не уважает вступления.

— Имя.

— Альберт Трисмегист.

Сандро рассмеялся.

Коротко. Зло. Почти с облегчением.

— Лжец.

— Ожидаемая реакция.

— Трисмегист умер второй смертью. Для него нет пути обратно.

— Для большинства — нет.

— Очень удобно.

— Если хочешь проверить, вспомни, что тебе известно о Филакретии.

Сандро нахмурился.

— Сказки для начинающих личей. Некромант перед трансформацией оставляет часть души в кристалле или предмете, чтобы после смерти вернуться. Полная чушь.

— Отнюдь.

Сандро прошел к столу, поднял жезл, снова сжал его в пальцах.

— Докажи.

— Познавший абсолютное знание способен воссоздать ядро души и поместить его в предмет, если у него достанет сил, — произнес голос. — Но для возвращения нужен проводник. Живой или достаточно близкий к живому. Тот, кто сможет принять вернувшегося в сознание и не разрушиться сразу.

Сандро почувствовал, как холод проходит по спине.

— Нет.

— Да.

— Это был твой Зов?

— Я бы предпочел слово “призыв”.

— Ты чуть не убил меня.

— Иначе я бы не прошел сквозь сферы. Твоя мертвая половина открыла дверь. Живая не дала мне рассыпаться.

— Это должно меня утешить?

— Нет. Но может заинтересовать.

Сандро поднял жезл.

— Мне не нужны ни ты, ни твои сферы.

Он прошептал изгоняющее заклинание.

Магия вспыхнула — и тут же ударила обратно.

Тонкий звук пронзил лабораторию. Не снаружи — внутри. Он ввинтился в череп, располосовал мысли, бросил Сандро на колени. Жезл выпал из рук.

— Хватит!

Звук оборвался.

— Не терпишь боли, юный некромант? — спросил Трисмегист.

Сандро тяжело дышал.

— Почему магия не подействовала?

— Подействовала. Ты меня изгнал.

— Тогда почему я все еще тебя слышу?

— Потому что Филакретия цела.

Сандро медленно поднялся.

Теперь он понял.

— Значит, ты будешь возвращаться снова и снова. И каждое возвращение будет ощущаться так же?

— Вероятно.

— Плохо.

Сандро прошел к стеллажу и вытащил тяжелый фолиант.

— Для тебя.

— Сандро.

— Филактерия — всего лишь книга.

Он прошептал заклинание, и мертвую ладонь охватило пламя.

— А книги горят.

— Стой.

В голосе Трисмегиста впервые прозвучало не превосходство, а страх.

— Эта книга не должна была лежать на полке. Ты уронил ее возле—

— Неинтересно.

Сандро поднес горящую руку к переплету.

Кожа зашипела. Запахло паленым. Но огонь шел плохо, будто книга сопротивлялась не только материалом, но и памятью.

— Сандро!

Он повернулся на голос.

И увидел летящий в лицо жезл.

Удар был тяжелым. Мир дернулся, свечи размазались в длинные полосы, пол ударил по спине.

Потом пришла темнота.

Когда зрение вернулось, Сандро увидел, что его руки и ноги оплетает светящаяся пеньковая веревка.

Она двигалась сама. Быстро, точно, как живая змея. Узлы затягивались один за другим. Магии в воздухе почти не чувствовалось — и это пугало сильнее.

Сандро попытался дернуться.

Веревка сжалась.

Он прошептал освобождающее заклинание. Ничего.

— Не мучайся, — сказал Трисмегист. — Магия заблокирована.

— Что ты сделал?

— Связал тебя.

— Это я заметил.

— Нить Ориона. Она подавляет способности мага.

Сандро выкрутил левую руку. Веревка тут же впилась глубже.

— Откуда она здесь?

— Бленхайм был моим замком задолго до того, как стал логовом твоего учителя. Нить вили здесь. Тайники строили для меня. Арганус многим пользуется и слишком мало понимает.

— Поздравляю. Ты был домовитым чудовищем.

— Не крутись.

Предупреждение опоздало.

Веревка разодрала кожу на запястье. Кровь выступила темной полосой.

Сандро стиснул зубы.

— Чего тебе надо?

— Помощи.

— Поэтому ты меня связал?

— Ты пытался сжечь мою душу.

— Книгу.

— В данном случае разница невелика.

Сандро дернулся снова. Нить затянулась так, что в глазах потемнело.

— Скажи, чего хочешь.

— Помоги уничтожить некромантов.

Сандро на секунду забыл о боли.

— Ты ничего не перепутал? Я некромант.

— Нет. Ты ученик некроманта. Раб некроманта. Ошибка некроманта. Но не такой, как они.

— У меня половина лица с этим не согласна.

— Твоя душа не изменилась после трансформации. Ты не стал ненавидеть живое.

Сандро подумал об Энин у стола. О ее волосах. О глазах, полных злости и страха. О том, как Арганус говорил: лича выращивают годами.

— Я ненавижу мертвое, — сказал он.

— Именно поэтому я пришел к тебе.

— Ты пришел ко мне, потому что я оказался удобной дверью.

— И это тоже.

Сандро почти рассмеялся, но веревка снова полоснула по ране.

— Отпусти.

— Поклянись помочь.

— Нет.

— Тогда лежи.

— Отпусти!

— Поклянись.

— Клянусь! — выкрикнул Сандро. — Отпусти!

Нити ослабли.

Они упали на пол, зашевелились, поползли к стене и исчезли между камнями.

Сандро лежал, не двигаясь. Сил не осталось. Нить не просто связала его — она вытянула из тела энергию, как кровь из вскрытой вены.

— Дух, — прошептал он.

— Трисмегист.

— Без разницы. Красный эликсир. С надписью “sucus”. На третьей полке.

Молчание.

— Быстрее.

— Не выходит, — сказал Трисмегист спустя несколько мучительно долгих мгновений. — Филакретия нестабильна. Пока ты слаб, у меня тоже мало сил.

— Великолепно.

Запястье горело. Боль была такой, будто рану одновременно резали и прижигали.

— Ты умираешь, — сказал Трисмегист.

— Уже пробовал. Не понравилось.

— Если умрешь, станешь полноценным личем.

Сандро закрыл глаза.

Вот оно.

То, что Арганус готовил для сестер где-то далеко впереди, для него всегда стояло рядом. Один неверный шаг. Одна слабость. Одна рана.

И он станет тем, чего ненавидит.

— Соберись, — сказал Трисмегист. — Залечи руку.

— Нет сил.

— Соберись.

— Твои веревки выпили все.

Голос духа впервые потерял уверенность.

— Я предупреждал, чтобы ты не шевелился.

— Утешил.

Холод вошел в тело без спроса.

Сандро выгнулся. На миг ему показалось, что в него залили зимнюю реку. Жар отступил. Слабость отступила. Чужая воля прошла по нервам, по костям, по мертвой половине тела.

Трисмегист вошел в него.

Сил хватило на одно заклинание.

Сандро прошептал слова исцеления.

Рана затянулась темно-багряной кромкой. Боль не ушла, но перестала тянуть его к смерти.

Дух вышел.

Тепло вернулось медленно, будто неохотно.

— Спасибо, — выдохнул Сандро.

— Прошу прощения, — сказал Трисмегист. — Я не учел, что Нить Ориона при контакте с кровью мага начнет поглощать силы так быстро.

— Прекрасное начало сотрудничества.

— Ты тоже пытался меня сжечь.

— Значит, мы квиты.

Сандро перевалился набок, потом на четвереньки. Добрался до полок с эликсирами, цепляясь за стеллажи. Нашел красную колбу, сорвал пробку зубами и выпил.

Тепло разлилось по телу почти сразу.

Он выпрямился. Сначала неуверенно. Потом тверже.