– Сделаешь, как посчитаешь нужным, – ответил ровно и поднял уверенный взгляд на Чеха. Если и это не поможет, придется только рвать путы и душить старика – подписывать себе вышку.
Он ухмыльнулся так самодовольно, что стало ещё противнее. Подхватил со стола нож и приблизился к Ангелине. Присел на корточки и, поглаживая белую от ужаса девушку острием по щеке, нежно пропел:
– Заикнёшься обо мне, я из тебя ублюдка от Лютого вырежу и Крысе на тарелочку положу, ясно? Не думай, что не узнаю. У меня везде свои люди есть, помни об этом, красавица.
Ангелина молча смотрела на него, и в её глазах плескался дикий ужас и бессильная ярость, а я видел, что девчонка держится из последних сил. Вот-вот в обморок упадёт от потери крови, но упрямо прижимает ладони к окровавленному животу.
Чех погладил её губы острием, а затем резким движением отвёл кинжал и разрезал стягивающую волосы в хвост резинку. Подхватив тонкую прядь, отсёк её и поднялся.
– Я свяжусь с тобой, Лютый, как влезешь в доверие к Крысе.
Чех подошёл ко мне и, одним движением рассёк удерживающие меня путы, царапнув при этом кожу. Уверен, он это сделал намеренно. Больной ублюдок обожал всё резать.
– Учти, в твоих интересах сделать это быстро.
И, усевшись за дорогой дубовый стол, милостиво взмахнул ножом:
– Забирай шлюху.
Я размял затекшие кисти и покосился на девушку. А теперь, красотуля, начинается самое страшное. Только неизвестно для кого.
– Волчару вызови, пусть заберет нас, – довольно мягко сказал, повернувшись к Чеху. Я тяжело поднялся со стула, но меня немного повело от слабости, пришлось опереться ладонью о стол. – Можно я одолжу на пару сек? – Я показал на нож в его руке.
Он коротко усмехнулся и бросил кинжал на стол. Потянулся к карману пиджака и вынул смартфон, тоже положил передо мной:
– Пальцы не сломаны? Я тебе не секретарша, мальчиков вызывать!
Серый понял с двух слов, куда ехать и почему. Он будто ждал. Я вернул мобильный и, подхватив кинжал, пошел прямиком к Кирсановой. Присел около нее, заглядывая в мутные от слез глаза, а потом спросил:
– Один раз спрашиваю. Выйдешь за меня?
Она медленно подняла голову, и белея на глазах, медленно опустила мокрые ресницы, выражая согласие. Лишь шепнула едва слышно:
– Спаси… нас…
И медленно завалилась на бок, окровавленные руки безвольно упали на бордовый ковёр.
Я сжал зубы до скрипа. Жалость. Снова эта жалость пробралась в сердце. Раздвинула ребра и сделала меня мягким.
Я отрезал полоску футболки, перевязал наспех худые руки Кирсановой. Глубоко порезал ее Чех, и времени прошло много. Пока я заматывал ладони, заметил, как у самого руки дрожат. Я боялся за нее, ведь и так слаба, ребенка еще скинет. Кого потом винить? Только себя.
Набрав в грудь побольше воздуха, запустил под девушку руки и потянул на себя. Легкая, будто перышко, и холодная, как… сука… как Мила.
Я не прощался с Чехом, много чести. Толкнул ногой дверь и вышел прочь. На улице нас встретил Серый – сто пудов ждал у ворот моего звонка. Он всегда такой – думает наперед.
– Эля где? – сухо спросил Волчара.
– Забудь о ней.
Я не питал иллюзий. Чеху была нужна жертва.
Глава 17
{Ангел}
Я плавала в тёплом влажном тумане, то выныривая в жёсткую холодную реальность, то вновь погружаясь в мягкость забытья. В моменты просветления у меня ныли ладони, словно я снова шестилетняя девочка, что так неловко схватила горячий ковшик. Мама дула мне на ранки и смазывала их специальной мазью.
Я ощутила прохладной дыхание на коже руки и улыбнулась. По щеке скользнула слеза, когда я пробормотала, не открывая глаз:
– Я скучаю по тебе…
Схватила за её руки. Такие большие и любимые… И тут живот пронзила резкая боль. Я охнула и распахнула глаза. Столкнувшись взглядом с тёмными глазами Лютого, обмерла. На голове Лютого белела повязка, на лице выделялся бежевый пластырь.
В одно мгновение в памяти всплыли и его резкие движения на мне тогда, в машине, и его плотно сжатые губы, когда на мужчину упал станок с металлическими блинами.
Я отпихнула руки мужчины, в которые вцепилась во сне своими перебинтованными и судорожно отползла от него по скрипящей крахмалом простыне. В мгновение в душе поднялись тёмные волны ненависти и, захлестнув меня с головой, остались на языке металлическим привкусом. Я застыла изваянием, не сводя настороженного взгляда с урода, словно на бешеного волка, ожидая от него чего угодно.
– Не трясись, – он криво растянул губы, – невеста. Тебе придется ко мне привыкать, даже улыбаться, даже прикасаться без отвращения, ведь твой папочка быстро поймет фальшь, а мы должны казаться счастливой парой. Твое молчание за его, – он опустил темный взгляд на мой живот, – жизнь. Помнишь уговор?
Я сглотнула подкативший к горлу ком и прижала руки к животу. Ощутив повязку, похолодела и спросила деревянным голосом:
– Что с ним?
– Пока жив, – Лютый тяжело встал и отошел от кровати к окну. Его походка казалось тяжелой и неровной, будто его качало в океане на большом корабле. Он обернулся и, прищурившись, сказал: – И ты будешь жива и в безопасности, пока он цел. Советую не нервничать и доносить ребеночка здоровым.
Я бы рассмеялась, да только, кажется, за эти недели я забыла, как это делается. Он издевается? Ответила, стараясь, чтобы голос мой не дрожал и звучал по-деловому:
– Спасибо за совет. Я обязательно сделаю всё возможное, чтобы он остался цел.
Как мне хотелось добавить «и подальше от тебя», но я понимала, что этот страшный человек не отступит. Он вбил себе в голову, что мой отец совершил немыслимое преступление, и будет мстить. Страшно мстить.
Раздался вежливый стук, и в комнату вошла девушка. Она улыбнулась Лютому одновременно зазывающе и испуганно, будто сама боялась своих желаний. Игриво сообщила, что время укола. Лютый не сдвинулся с места, и девушка, приблизившись, принялась нежно протирать тампоном его оголённое плечо. Обрисовывала бицепсы, будто собиралась туда сотню уколов сделать, а не один.
Я поразилась беспечности медицинской сестры. Шрам как дикий зверь, набросится, если она вызовет в нём инстинкт охотника, сорвёт одежду и разложит прямо тут, при мне – я в этом не сомневалась. Если не задрал девушке юбку, значит, она его не заводит.
А вот на меня посматривает так, что холод по спине прокатывается. Я кожей ощущала, как взгляд Лютого царапает мне грудь и живот. О чём он в этот момент думает, нетрудно догадаться, и от этого начинало тошнить. Взгляд, полный животного желания и прожигающей ненависти давил, терзал, мешал дышать.
Если верить едва не проткнувшему меня ножом подонку в дорогом костюме, Лютый собирался не только изнасиловать меня, но и убить. Не знаю, почему он не сделал этого тогда, зато уверена, что теперь, когда вот он так смотрит на меня, позволяет жить лишь из-за ребёнка.
Я видела, как шрам вздрагивал, когда тот человек говорил о мальчике, с которого хотел живьём снять кожу. Меня и саму передёргивало. Это не люди – звери! И я волею злой судьбы оказалась в лапах беспощадных хищников.
Пока медсестра осторожно вводила иглу Лютому, я сверлила яростным взглядом его до ужаса широкую и мощную спину. Слышишь ты, урод? Моего ребёнка! К которому ни ты, ни кто-либо другой отношения не имеет.
И чтобы защитить его, мне предстоит стать хитрее и беспощадней. С волками жить…
Когда девушка входила, я заметила в коридоре три тёмных фигуры – люди Лютого. И думать не стоит, чтобы сбежать. Даже если мне, ослабевшей, удастся ускользнуть от изверга, из этой клиники – явно частной и купленной моим врагом – меня не выпустят.
Можно было попробовать подкупить медсестру и, переодевшись в её халат, обмануть охрану, но Лютый, судя по мятой одежде и скомканному покрывалу на кожаном диванчике, что стоял у противоположной стены, не покидал палату. Я не строила иллюзий – на меня ему было плевать, он беспокоился лишь о ребёнке. И мести.