Синдбад
Леонид Резников
О сказочный Восток! Мир минаретов и прекрасных гурий, коварных колдунов и могущественных джиннов, готовых исполнить любое твое желание… Эх, если бы все было именно так. В смысле, с джиннами… А вот Синдареву Богдану не повезло: то ли джинн ему неправильный попался, то ли еще что. Но, скорее всего, именно первое. Ну скажите, какой нормальный, уважающий себя джинн будет ютиться в старой керосиновой лампе?.. В общем, не заладилось у них с Богданом. Отправил джинн докучливого молодого человека на так обожаемый им Восток, и началась у Богдана жизнь, полная странствий, приключений, приятных и не очень знакомств и, разумеется, любви – куда же без нее!..
Леонид Резников
Синдбад
Книга первая. Синдбад-мореход
Глава 1. Здравствуй, Восток!
Никто не мог сказать точно, когда в небольшом портовом городе Эль-Хайя объявился молодой, светлокожий человек лет тридцати. Лицо у него было овальное, нос чуть приплюснутый, глаза зеленые и хитрые, с длинными женскими ресницами, которыми парень наивно хлопал по любому поводу. Его темные жесткие волосы кучерявились, а чуть пухлые губы виновато улыбались каждому встречному.
Он щеголял в каком-то несуразном наряде, состоящем из необычных узких штанов синего цвета, прошитых желтыми нитками, и тонкой рубахи с нарисованной на ней страшной мордой лупоглазого джинна с треугольными волосами, торчащими во все стороны. Рубаху украшала корявая надпись на никому не известном языке. Ноги молодого человека были обуты в невиданную бело-красную обувь, завязанную веревками, продетыми в дырочки крест-накрест. Молодой человек ни слова не понимал из языка правоверных мусульман и все время бормотал какие-то непонятные слова на странном, варварском наречии. А когда его спрашивали о чем-либо, он тыкал себя кулаком в грудь и выкрикивал нечто вроде «синдар бадя». Постепенно все стали называть его Синдбадом. Новое имя молодому человеку пришлось по вкусу, и он на него охотно откликался.
Хотя Синдбад был силен, крепок и широк в плечах, его не особо тянуло к тяжелой работе, и он всегда долго, с сомнением приглядывался и приценивался к ней, вечно привередничал и воротил нос. В общем, вел себя, как какой-нибудь нувориш, хотя иной раз ему и в рот-то положить было нечего. И это окружающих несказанно удивляло. Однако если уж парень брался за что, то работа спорилась у него в руках. Купцы и бывалые грузчики только диву давались, как он, словно шутя, перетаскивал тяжеленные тюки и ворочал огромные бочки, с которыми иные справлялись разве что по двое.
Жил Синдбад в одной из подворотен, близ пристани – благо погода благоприятствовала этому, – в закутке меж двух смыкающихся глинобитных стен. Там у него лежал набитый соломой джутовый мешок – что еще надо бедному чужестранцу, чтобы хорошенько выспаться или просто передохнуть.
Обедал он, как правило (когда, разумеется, в кармане звенела монета), в чайхане на пристани, где собирались завсегдатаи городка неспешно обсудить за пловом и горячим зеленым чаем новости и дела. Синдбад обычно скромно сидел в уголочке, грыз лепешку, иногда даже с пловом или кабобом, и прислушивался к разговорам, пытаясь вникнуть в смысл незнакомых слов.
Надо заметить, кабоб в Эль-Хайя называли исключительно жареным мясом – именно так и никак иначе! Дело в том, что эмира этого благословенного города звали Нури ибн Кабоб, и никто не рисковал называть мясное блюдо именем великого правителя. Откуда правителю досталось такое имечко, оставалось только догадываться. Вероятно, его отец был большим любителем мясных блюд…
И вот, в один из прекрасных погожих дней, когда Синдбад уже доедал скромный обед, в чайхану вошли два расфуфыренных джентльмена. Синдбад тут же признал в них чопорных англичан колониальной эпохи, не узнать которых было просто невозможно.
Англичане смотрели на всех свысока, явно полагая себя исключительной нацией. Надменно вскидывая подбородки, они пихали плечами всех, кто, по их мнению, мешал им пройти к элитному топчану, застеленному лучшими курпачами и с квадратным, резным дастарханом посередине.
Один из англичан, проходя мимо Синдбада, пихнул его локтем. Синдбат, любовно наполнявший пиалу горячим чаем и сыто цыкая зубом, плеснул на себя кипяток, вскочил и зашипел от боли. Присутствующие лишь осуждающе покачали головами. Англичане заржали. Этого делать не стоило. Им всего лишь и нужно было что извиниться и убраться подобру-поздорову. Но когда мания величия позволяла себе обдуманные поступки?
Синдбад от злости покраснел, словно хорошо проваренный рак, затем неожиданно схватил наглого англичанина за жабо, притянул к себе и без особого размаха съездил здоровенным кулачищем по наглой англосакской морде. Жабо осталось в руке Синдбада, а англичанина снесло к противоположной стене чайханы и так припечатало к ней, что несчастный закатил глаза и неторопливо сполз на пол. Окружающие охнули, округлив глаза. Второй англичанин, изрядно побледнев, потянул из ножен шпагу. Синдбад предупредительно зыркнул на него, но англичанин попался, похоже, совершенно тупой.
Блеснула сталь клинка. Англичанин сделал выпад, но Синдбада в том месте уже не оказалось. Парень успел сместиться вбок, схватил англичанина за широкую короткую штанину и камзол, шутя поднял в воздух и, держа над собой, словно пуховую подушку, пронес к перилам на улицу. Англичанин от неожиданности выронил шпагу и заверещал, потешно болтая руками и ногами.
– И-и-эх! – выдохнул Синдбад, выбрасывая англичанина из чайханы.
Тот покатился по хорошо утоптанной и унавоженной мостовой и плюхнулся головой в одну из свежих навозных куч. Чайхана огласилась здоровым хохотом. Все кинулись поздравлять Синдбада, дружески похлопывая его по плечам и спине.
Синдбад же скромно высморкался в ажурное шелковое жабо, которое все еще держал в руке, засунул его в карман штанов и вернулся к прерванному обеду. Хозяин чайханы притащил Синдбаду бесплатно огромную палку шашлыка, посыпанную нарезкой из лука и щавеля, еще одну лепешку и полный чайник свежезаваренного чая.
Не подумайте только, будто хозяин чайханы впал в слезливый альтруизм. Нет! Он сразу смекнул выгоду: такого охранника еще поискать надо. Однако Синдбад лишь поблагодарил скромным кивком и принялся за еду, сочтя ее вполне заслуженной.
Мимо на карачках прополз первый англичанин, отклянчив зад и бренча по полу кончиком шпаги. Вокруг его правого глаза расплывался огромный синяк. Англичанин пугливо косился на местного богатыря, но Синдбад не удостоил его вниманием, продолжая трапезу и периодически утирая рот рукавом халата.
Откуда у Синдбада взялся халат? Это отдельная история, достойная, как мне кажется, вашего внимания.
Однажды, когда Синдбад, изрядно измучившись за трудовой день, прилег у себя в закутке, рядом с ним объявился ловкий воришка. Он долго крутился поблизости, пока Синдбад не уснул, а потом аккуратно стянул с ног бездомного удивительную обувь и припустил с ней наутек.
Пропажа обнаружилась лишь на следующее утро, и Синдбад, витиевато выругавшись на своем непонятном наречии, отправился в город искать пропажу. Вора он обнаружил спустя всего полчаса. Тот важно расхаживал вдоль базарной площади, примериваясь к чужим кошелькам.
Надо сказать, воровать подобную слишком заметную обувь – то же самое, что угнать единственный в городе лимузин, причем у главного мафиози, а потом с дури взяться разъезжать на нем перед окнами его дома.
Вор заметил Синдбада, приближающегося к нему с грозным видом, в самый последний момент. Синдбад, успел даже ухватить вора за халат, но тот прекрасно понимал, что его ждет, вывернулся и, откупившись халатом, припустил к выходу с базара. Столь понравившаяся вору обувь была ему несколько велика, и он, хлюпая пятками, запнулся за торчавший из земли булыжник и растянулся на дороге. Обувь слетела с его ног.
Синдбад покрутил в руке халат, удовлетворенно хмыкнул и натянул на себя – халат ему пришелся впору. Затем Синдбад медленно приблизился к незадачливому воришке, с кряхтением поднимающемуся с земли, отвесил ему доброго пинка и неторопливо обулся. Можно было, разумеется, сдать воришку городской страже – закон здесь был суров, и любитель чужого добра остался бы как минимум без кисти руки, – но Синдбад был по натуре отходчивым и незлобивым человеком и потому, сочтя халат достаточной платой за нанесенный моральный ущерб, просто развернулся и удалился восвояси.
…Когда Синдбад покончил с так удачно, можно сказать, за сущий пустяк, привалившим ему шашлыком, бросил на стол пару медяков за чай и лепешку с чувотом и собрался уйти[1 - Чувот – восточная кисломолочная закуска из густого кислого молока и нарезанной зелени, немного разбавленная водой], к нему подлетел хозяин чайханы и дернул молодого человека за рукав халата. Синдбад недовольно нахмурил брови, но чайханщик заискивающе расплылся в улыбке и жестами попытался объяснить тому, что желал бы нанять его вышибалой. Синдбад долго не мог понять, чего от него добивается пожилой пройдоха, а затем коротко кивнул, сдвинул в сторону чайханщика и вернулся на топчан, указав пальцем на пустой чайник. Чайханщик вздохнув поплелся за полным.
Работы у вышибалы было немного. На Востоке народ в большинстве порядочный, воспитанный и законопослушный. Тем более когда наказание за проступки весьма сурово. Но Синдбад все же оправдывал свое содержание. Периодически он вытряхивал деньги из наглецов, не желавших по тем или иным причинам платить за еду, причем, как правило, все, что были их в карманах. Никто, правда, не возмущался: слава Аллаху, живы остались! Иногда выставлял из чайханы местных мафиози в лице разбойной шайки с громким названием «Гиены пустыни», державшей в страхе всех торговцев и требующих огромную плату за «крышевание». А то и подворачивались под руку эмирские сборщики налогов. Они были еще наглее разбойников, и с ними Синдбад вовсе не церемонился.
Сборщики налогов возмущались вовсю, брызжа слюной и грозя страшными бедствиями, но, как правило, происходило это уже в стороне от чайханы, потому как на самом деле они боялись связываться с неустрашимым силачом. В конце концов, собственное здоровье дороже нескольких серебряный монет, отсутствия которых пресветлый эмир даже не заметит.
Синдбад в драке был быстр, ловок, неутомим и практически неуязвим. Несколько ссадин и легких порезов не в счет. К тому же он применял никому неизвестные здесь приемы, действенные и наводящие ужас даже на бывалых громил. Так что вскоре чайхана стала самым безопасным и процветающим местом в городе. Ее хозяин не мог нарадоваться на нового работника, но, каждый раз принося Синдбаду плов или шашлык, он на нет изводился от жадности и весь вечер потом не находил себе места: Синдбад не только отменно исполнял свои обязанности, но и ел за троих.
Надо сказать, Синдбад за пару с небольшим месяцев прилично выучился говорить на местном наречии и охотно сдабривал речь восточными ругательствами – как известно, именно ругательства есть то первое, что учат все переселенцы.
– Куда прешь, грязный шакал? – отгонял Синдбад нищих попрошаек, не желавших зарабатывать честным трудом. Или подбадривал вылетающих из чайханы разбойников фразой: – Будешь знать, сын облезлой верблюдицы! – Ну и тому подобное в том же духе.
А по вечерам, когда на ночном небе зажигались звезды – здесь они не такие, как у него на родине, и небо шире и бархатнее, и луна крупнее и ярче, – Синдбад, лежа на топчане, вздыхал о том мире, откуда он не по своей воле был заброшен сюда, на Восток.
По настоящему Синдбада звали Синдарев Богдан, Бодя, как звала его мама, ласково улыбаясь и приглаживая сыну непослушные жесткие вихры, о которые было сломано немало гребней.
Мама воспитывала сына одна, выбиваясь из сил на должности главбуха крупной фирмы. Папа исчез еще до рождения Богдана, и единственное, что мальчик знал о своем отце – он был казахом. Ни имени, ни фамилии, ни кем он был по профессии. Просто казах, и все – не более и не менее. Заделал матери ребенка и слинял, видимо, устрашившись ответственности.
Мать, похоже, несильно расстроилась, хотя ночами иногда плакала в подушку, но Богдан сомневался, что именно казах и был причиной ее слез: несчастной женщине вполне хватало проблем и с собственным сыном, вечно встревающим в какие-то истории.
Учился Богдан ни шатко ни валко, перебиваясь с четверки на тройку. Драки обходил стороной, но если уж кто задевал его по-настоящему, то остановиться уже не мог, и принимался крушить все вокруг. Ссадины и шишки у противников – только полбеды. Вылетали стекла, ломались парты, падали классные доски… Несчастная мать не успевала оплачивать ремонты, а Богдан только твердил свое: «А чего он?» – и неизменно шмыгал носом, в душе соглашаясь с матерью, и каждый раз обещал себе взнуздать непокорный характер.
Чтобы направить энергию сына в нужное русло, мать отдала Богдана в секцию дзюдо. Там Бодя, помимо приемов, научился держать себя в руках…
При всем при том Богдан просто бредил Востоком. Вероятно, тяга к Востоку было единственным, что ему передалось от отца. Богдан зачитывался «Тысячей и одной ночью», похождениями хитреца и заступника бедных ходжи Насреддина и с жадностью поглощал все фильмы, имеющие хоть какое-то отношение к Востоку.
После школы были колледж, где Богдан выучился на повара, и армия, о службе в которой Богдан не любил вспоминать – нудное однообразие с попыткой превратить его в беспрекословно подчиняющегося робота, чего Бодя терпеть не мог. Да и оружие он не особо жаловал. А после была столь же нудная работа в ресторане, где спесивым клиентам вечно что-нибудь не нравилось. И еще неудачная любовь…
Однажды, перебирая старые вещи на пыльном чердаке своего дома, Богдан среди прочего наткнулся на пыльную керосиновую лампу. Повертев лампу в руках, он потряс ее у самого уха, – внутри лампы плеснулся керосин. Богдан никогда раньше не видел таких ламп, и ему стало любопытно, как она работает. Тем более в ней сохранилось немного топлива.
Захватив лампу с собой, он вернулся к себе в комнату, сел на кровать и долго вертел в руках необычный светильник. Лампа была очень старая, стекло ее покрывал толстый слой пыли, сквозь который виднелась сеточка мелких трещин. Зеркало помутнело, окислившись, и ничего не отражало, а на металлическом основании кое-где вздулось пузырями и отслоилось никелированное покрытие. Из-под него проступили темные пятна ржавчины.
Богдан аккуратно, почти любовно протер лампу тряпочкой, затем притащил с кухни коробок спичек и покрутил маленькое колесико сбоку. Чиркнул спичкой.
Зажечь лампу он не успел…
– А-апчхи! – раздалось из лампы.
Лампа подпрыгнула на столе, и Богдан едва успел подхватить ее, чтобы та не грохнулась на пол, но тут же поставил на место и отдернул руку: из лампы повалил сизый дымок.
Спичка, догорев, обожгла пальцы.
Богдан зашипел от боли, загасил спичку и отбросил ее в сторону. Обожженный палец он засунул в рот, пристально наблюдая за дымом, продолжавшим валить из фитиля. Странное дело, но Богдану почему-то не было страшно. Сколько раз он читал о джиннах и видел их в кино, но никогда не думал, что сможет вживую столкнуться с одним из таинственных волшебных существ.