Я и ты

—То есть, нам как бы повезло?

—Почему нет? Есть и низшие слои, закупы, например, они живут и работают на условиях своего господина, пока не выплатят долг. Но каждый имеет шанс подняться и стать общинником, а через достижения в турнирах или в ремесленном деле, можно дорасти и до знатных слоев: от искусных ремесленников до воевод и князей. А есть холопы, у которых нет ни своей скотины, ни дома, и они выживают только благодаря служению своему хозяину, они в его власти.

—Кто же добровольно согласится холопом быть?

—В том то и дело - никто, за грубые нарушения по нашим правилам даже князя можно сделать холопом.

—Ох, это не очень приятно... А как часто проходят турниры?

—Обычно каждый год, и абсолютно любой, кто захочет, может участвовать. Здесь мужчины осваивают разные боевые техники.

—Ммм, ясно... А если я не хочу выходить замуж? Или мне не понравится жених?

—Если не хочешь, то тогда тебе должны дать иную роль, но это оговаривается заранее. Но по правилам незамужняя девушка должна выдаваться замуж. Тут уж придется довериться тому, как лягут карты. Не понравится жених, потом можно развестись, но по веской причине. Муж тоже может с тобой развестись, коли будешь ленивой женой. Это всё совет старейшин решает. Но больше двух раз разводиться нельзя.

—Я вот только не пойму вот что. Я что должна по-настоящему с ним тут любовь крутить? —в моей голове никак не укладывалось, действительно ли тут все так устроено и меня не разыгрывают.

Василиса рассмеялась.

–Никто тебе запретит, коли это будет взаимно. Но помни, это игра и границы дозволенного ты устанавливаешь сама. Имей голову на плечах, не сильно тут доверяй кметям, не все порядочные. Многие девушки сюда приходят обрести свое личное счастье, но уходят с разбитыми сердцами.

—Реалити шоу какое-то, меня не снимают? — пошутила я.

—Не нравится – всегда можешь уйти. Это закрытый клуб и как вы сюда попали - для меня большое удивление. Вы не подготовлены к этой жизни, кто вас вообще позвал?! — вспыхнула от моей неудачной шутки Василиса.

—Д…Даниил, — я даже стала запинаться от ее неожиданного наезда.

Вдруг нашу беседу прервал скрип дверей, в избу вошла ты, залитая румянцем и с виноватым взглядом, в руках у тебя был кувшин молока и внушительный каравай с лепешками.

—Я тут... эээ... принесла...— сказала ты стыдливо. – Простите, что я так долго.

Василиса уже успела остыть и, снисходительно смерив тебя взглядом, взяла из твоих рук кувшин и хлеб.

—Садись обедать, — только сказала она.

Ты села за стол напротив меня и своей счастливой улыбкой озарила всех сидящих. «Ну, всё понятно»— подумала я тогда. Мне предстояло поскорее расстроить тебя по поводу нашей неизбежной помолвки с какими-нибудь хлопцами.

—Я тебе потом все расскажу, — только прошептала ты мне.

—Да уж расскажешь. Мне вот тоже тебе много чего надо рассказать.

Тебе не понравился мой тон и ты, нахмурившись, принялась за кашу, что поднесла тебе матушка.

Чуть погодя пришел и отец со Святославом, они принесли улов и должны были, пообедав, сразу понести его на ярмарку продавать. Мы вышли из-за стола и пока нам не дали никаких дел, закрылись шторой ото всех за спальным местом, уселись на лавке и ждали поручений. Матушка занималась отцом и старшим сыном, мы шептались о последних новостях. Ты была ошарашена моей новостью, ибо никаких «замуж» в твои планы не входило.

—Не переживай, можно запросто развестись. Вот ты не готовь, не убирай и он сам с тобой развестись захочет, — предложила выход из ситуации я. — К сожалению, такая причина, как «я его не люблю», здесь не прокатывает.

—Вообще печаль...

—Ну а что, это даже забавно, понарошку замуж выйти, а?

—Да, если за того, кого любишь.

—Мне то, все равно, я никого не люблю, мне кого угодно подавайте, — рассмеялась я, — только не страшного и не горбатого.

Но ты моего оптимизма не оценила.

—Но я не хочу замуж за кого попало, — повторила сурово ты.

—Насть, это игра, опомнись.

Но ты обиженно окинула меня взглядом. Я печально вздохнула.

—Насть, он тебе не подходит по сословию. Вы не сможете быть вместе. Если только он сам этого не захочет. А мне что-то кажется, что он такой тугодум, что этому никогда не бывать. Ну, или подговори его... Что ему сложно жениться на тебе?

—Он ведь не женат? — вдруг сотрясла ты воздух.

—Хм…Может и женат… На Руси многоженство было, не отчаивайся!

—Чеегооо? Ты меня поддержать хочешь или расстроить? — не выдержала ты.

—Я просто рассуждаю.

—Они ж тут не совсем ку-ку все.

—Я вообще ничего не понимаю…

Тут наш разговор прервала матушка. Нашему безделью пришел конец. После обеда мы засели за прялку и ткацкий станок, при этом Василиса очень придирчиво контролировала, все ли мы верно усвоили в технике работы с прялкой и станком. Работать руками нам нравилось, но за монотонной прялкой я быстро заскучала и стала засыпать, а ты же с детским азартом ткала полотно, подтягивая нить за нитью. Маленькая Ярослава подсела рядом с нами и плела браслет из ниток. Я удивилась – такая маленькая, а такая умелая. Плести она любила и могла долго усидеть за этим делом, и даже управившись с браслетом принялась плести мне косу. Василиса занималась маленьким Глебом, пыталась уложить его спать, а он проказничал и постоянно норовил стащить лепешки со стола, но на десятый раз возвращенный на своё спальное место, дремота все же затянула его в свой сладкий омут. Мне тоже хотелось пойти спать, особенно теперь, когда в избе стихло, под монотонную работу прялки и успокаивающее плетение моих волос Ярославой, под тихий шорох метлы по полу, под легкое скольжение челнока по нитям. Я и сама не заметила, как вдруг оборвалась нить и веретено откатилось под лавку, тогда Василиса сжалилась над нами, разрешила оставить работу и отдохнуть перед ужином. Так и свечерело. Пока матушка подготавливала рыбу и корнеплоды для запекания, мы сходили за водой и потом помогали накрывать на стол и играли детьми.

Скоро вернулся довольный и уставший отец, он продал всю рыбу. Матушка так и не рассказала ему про то, что мы пропадали полдня. Поужинав и помыв посуду, уже настал восьмой час, мы с тобой валились с ног, я уже готова была лечь хоть так на деревянный настил, лишь бы нас не трогали до утра. Но тут матушка заявила:

—В девять начнутся гулянья у костра, собирайтесь. Только для начала сходите в баньку.

—В баньку прям париться? — с неприкрытым интересом спросила я.

—Паримся мы раз в неделю, а в остальные дни моемся простой водой из бочек, что нагрелась за день, — растолковал отец.

—Я боюсь спросить, мужчины с женщинами хоть не вместе моются?

—У нас баня делится на две части — мужскую и женскую.

—Фуф, это уже радует, — облегченно вздохнула я.

—Хорошо, но, а можно хоть не идти на костер? Мы просто валимся с ног, — взмолилась ты.

—Это будет неуважительно по отношению к нашим традициям, мы всегда все собираемся в новолуние — первый день по приезду и завершаем нашу воссозданную здесь жизнь в полнолуние — спустя две недели. К тому же это очень весело. Совсем необязательно там быть долго, часа будет достаточно.

Я посмотрела на тебя замученным взглядом и поняла, что нам не отвязаться.

—Где полотенце? Мы пойдем в баню, — безрадостно, но покорно проговорила ты.

—Сейчас все вместе пойдем, — сказала Василиса и стала собирать Ярославу с Глебом.

Баня оказалась просторная, разделенная на две равные половины. В одной парились, в другой обмывались из больших кадок при помощи ковшей. В предбаннике стояли лавки для одежды, да висели крючки на стенах для полотенец. Дневной свет в бане поступал через маленькие окошки, но для лучшего освещения в предбаннике была подвешена масляная лампа.

Первыми отправились париться матушка с младшими детьми, мы с тобой сидели в предбаннике, завернувшись в полотенца и ждали своей очереди. Всё происходящее казалось странным сном. Еще вчера мы писали в своей квартире дипломные работы, а теперь сидим в неизвестном нам захолустье в бане с незнакомыми нам людьми, ставшими на две недели нам семьей. Как я и предполагала мылись мы тем, что дала матушка - природа. «Шампунь», именуемый щёлоком, мы брали из небольшого керамического сосуда, а потом из другой кадки мы ополаскивали волосы водой с отваром ромашки. Щёлоком мы мыли и тело при помощи грубых липовых мочалок. Мне показалось всё это диким и не внушающим доверия, хотелось поскорее расправиться с банными делами и пойти отдыхать. Матушка одолжила нам чистые "выходные" рубахи с простой вышивкой на горловине, а наши она замочила в широкой кадке с остальными вещами уже по приходу домой.

В районе девяти часов Василиса стала нас поторапливать на вечернее празднование. Из центральной площади заманчиво доносились звуки свирели вперемешку со струнными и ударными, мы с тобой сразу оживились и поспешили из дома. Я повеселела, неужто здесь имеется свой старославянский оркестр. Величественный костер расположился в стороне от торжища, где всем хватало места, чтобы комфортно устроится возле огня и в то же время следить за задорной игрой на старорусских музыкальных инструментах, среди которых были гусли, гудок, бубны. Здесь, похоже, собрались настоящие музыканты, они настраивали свои инструменты и проверяли их в действии. Под оживленную суету мы с тобой пробрались к костру и уселись на покрывало, что нам дала матушка, которая вместе с отцом и детьми заняли места чуть поодаль от нас. Наконец полилась красивая этническая музыка в сопровождении кугиклы (многоствольная флейта) и гуслей. Через некоторое время в ход пошли ударные. И следом сильный женский вокал, пела наша Василиса, что не могло нас не удивить. Она исполняла песню Хелависы, солистки группы Мельница. Я любила эту группу, и моё сердце было покорено. Пела она бесподобно, очень похоже на неё и я тут же её зауважала.

Я уставилась на костер, прижав колени к груди и обняв их руками. Волосы высохли и рассыпались по плечам, я уловила тонкий аромат ромашки, исходящий от них и улыбнулась. Наверное, именно в этот момент произошло моё полное перевоплощение в дочь простых общинников племени Кривичей. А ты, беспокойно блуждая взглядом по лицам местных, собравшихся возле костра, наконец, отыскала того, кого хотела... Он стоял позади всех, прислонившись к стволу дуба, в глубокой тени могучей листвы в сгущающихся сумерках, твой доблестный воин. С вьющимися темными волосами и дьявольски красивыми завораживающими глазами.

День второй.

Эту ночь я спала плохо, не смотря на свою чрезмерную усталость. Рой тревожных мыслей, неудобный матрас, набитый колючей соломой, мучали меня до тех пор, пока не начала отступать темнота. Проснулась я от того, что меня тормошат за плечо и что-то недовольно бурчат. Спать хотелось неимоверно как, хоть спички вставляй в глаза. Я попыталась поплотнее укрыться в тонкий льняной плед, чтобы его не стянули с меня, я старалась вымолить пять минуточек, я просила слёзно и жалостно, но матушка не хотела от меня отстать ни на минуту. Её взяла, я заставила своё сопротивляющееся тело приподняться на постели, оторвав голову от соломенной подушки. Но глаза мои были по-прежнему закрыты.

—Наааасть, — осипшим голосом позвала я.— Сколько времени?

—Настя вышла, — ответила мне матушка.

—Ммм, предательница... так сколько времени?

—Времени достаточно, чтобы вставать.

—Господи, кто-нибудь в этом доме скажет мне сколько времени?

—Петухи уже пропели! — послышался строгий голос отца снизу.

Он еще не встал, а лежал на лавке под моим настилом. Только наши с тобой настилы располагались вторым ярусом, мой настил - над широкой лавкой отца и матери, а твой по смежной стене над лавкой, где мирно спала детвора. Нас разделяло чуть больше метра высоты до нижней лавки. В стене были сделаны специальные выемки, чтобы забираться и спускаться.

—Боже, за что мне это, — проворчала я, пытаясь сообразить, как мне слезть со своей койки.

По слабому зареву, которое я разглядела из окна, я предположила, что время около пяти утра.

—Может это прозвучит вульгарно, но можно мне кофе? Я не проснусь без него ни за что, — сонно проговорила я.

—Проснешься, ещё как! Сходи, умойся ключевой водой, — бессердечно ответила мне матушка.

—Ну а чего в рань-то такую вставать, не пойму, какие еще дела-то остались? — стонала я.

—Не остались, а новые уже столпились. Хватит лясы точить, давай слезай.

—И что мне делать?

—Возьми ведро и сходи, набери ключевой воды, чтобы всем хватило умыться. А мне пока надо печь растопить, чтобы поставить кашу томиться.

—Так там же прохладно ещё...и мокро… — слезая со своего места, заметила я.

— Накинь мой плащ, он на стене висит у двери, — сказала матушка.

Сонная и помятая, я кое-как сползла со своего спального места и неторопливо поплелась к входной двери, почувствовав, как ломит мою спину после ночи на деревянном настиле. Чуть приоткрыв глаза, я отыскала свою обувь и присев у двери на лавку, стала напяливать её, проклиная весь этот свет. Вот чашечка ароматного только сваренного кофе с чем-то сладеньким спасла бы меня. Мои размышления прервал скрип дверей, в избу вошла ты, аккуратно заплетенная, довольно бодрая и замерзшая, видимо ты не догадалась накинуть на себя плащ. Ты глянула на меня сочувственным взглядом и выдавила:

—Доброе утро.

—Издеваешься? – я, наконец, разлепила свои глаза от твоего сарказма и, накинув довольно широкий плащ поверх рубахи, добавила: — Пошли за водой.

—Эх, ну пошли, — неохотно согласилась ты и, взяв по деревянному ведру, мы вышли из дома.

На улице я сняла плащ и, вместе накрывшись им, ступая по мокрой росистой траве в зареве восходящего солнца, мы не спеша поплелись вниз к ручью.

—Пять утра, пять утра, — роптала я.— Разве это не жестоко? Это какая—то исправительная колония. Меня это бесит!

—Успокойся. Представь, что ты в деревне у бабушки. В деревнях до сих пор так живут.

—Там хотя бы есть добрая бабушка, которая ни за что свою любимую внученьку в такую рань не подымет.

—Тебе надо, наконец, смириться с действительностью и относиться к этому спокойнее, — успокаивала меня ты. — Это всего две недели.

—Да, хорошо, я выдержу весь этот ад, но только при условии, что эта поездка не окажется напрасной, и ты заставишь этого тугодума жениться на тебе, хоть здесь, хоть там! Тогда я пойму, что всё это не напрасно. И дипломная моя не напрасно лежит не деланная! – сорвалась я.

—Он не тугодум, зря ты так, — обиженно заступилась ты. — И я не собираюсь никого ничего заставлять делать. Я не хочу, чтобы ты делала одолжение для меня, находясь здесь, и, если ничего не выйдет из этой поездки, потом дулась на меня и винила. Так что ты лучше езжай домой, если тебе так невыносимо здесь. Я даже попрошу Даниила, чтобы он прислал за тобой машину, если такое возможно.

Твоя речь прозвучала убедительно, по твоему серьезному тону, я поняла, что ты не шутила.

—Да уж, пожалуйста! — ещё больше разозлилась я.

И мы больше не разговаривали, пока шли до ключа, пока набирали воду, и так всё утро и день. Я была слишком горда, чтобы извиниться, а ты слишком обижена моими словами, чтобы снова заговорить.

Всё утро ушло на умывание, растопку печи, приготовление каши и наведение порядка в избе. Пока томилась каша, все занимались своими делами – отец повел коз на выпас, я пряла, ты развлекала Глеба с Ярославой, а матушка собирала сотканные полотна для продажи на ярмарке. После завтрака отец снова ушёл на рыбалку со Святославом, прихватив оставшуюся краюху хлеба и бутыль с водой, а матушка, раздав нам поручения, отправилась на ярмарку. Нам было велено испечь на закваске хлеб, сварить похлебку в горшочке, смотреть за детьми, выполоскать замоченные в кадке рубахи, развесить их до обеда сушиться на улице. Следить за чистотой и порядком в избе, а в свободное время прясть пряжу и ткать льняное полотно. Отлучаться без надобности за пределы избы запрещалось, разве что выходить во двор, до бани, да до амбара за избой, где хранились кое-какие продукты. Так что мы не скучали без дела, мы просто молчаливо выполняли поручения, как-то распределяя их между собой по наитию. Ты остыла и уже пожалела, что решила меня отправить обратно, а я пожалела, что на фоне дурного настроения наговорила тебе лишнего. Но мы, упертые, продолжали молчать. Каждый думал, что это было сказано всерьез, и только больше накручивал себя.

С подавленным настроением и хозяйство не ладилось, то мука рассыплется, то тесто липнет к рукам и столу. К тому же, если психовать, ничего толкового не получится. Пока ты гуляла с детворой, я мучилась с тестом и в итоге, запихнув его в печь, еще долго отдраивала вокруг последствия его замеса. В итоге булка у меня не поднялась, так плюшкой и осталась, еще и подгорела. Это еще больше меня разозлило, и я подумывала, что мне и впрямь может быть стоит покинуть это место. К обеду уже надо было приготовить похлебку с крупой, корнеплодами и травами. По умолчанию, опять я взялась за работу в печном углу, пока ты ходила полоскать белье.

Оно и понятно, чего ты не переставала наведываться на улицу под любым предлогом, лишь бы хоть одним глазом увидать своего любимого. То с детьми гуляла, то в баню надо, то одежду развесить во дворе, то за водой сходить. А может быть просто не хотела, чтобы мы лишний раз пересекались. Я же волновалась, не ищешь ли ты Даниила, чтобы и впрямь меня домой отправить. Я-то хотела домой, но не при таких обстоятельствах. Но ты, конечно, не стала бы просить его об этом. На самом деле, ты не представляла, как справишься тут без моей моральной поддержки. Конечно, за такое количество навороченных кругов от дома до разных пунктов назначения, тебе было несложно столкнуться с ним хоть раз. Он в этот день патрулировал верхом на своей лошади. Периодически он слезал с нее, отводил на водопой и на выпас. Бывало, скрывался в княжеском дворе, пока вместо него на посту оставался другой дружинник. Но один раз судьба свела вас, когда ты пошла в баню через ярмарку. Он прошел мимо, не сказав тебе ни слова, разве что слегка улыбнулся и кивнул в знак приветствия. А ты улыбнулась ему в ответ в порыве счастья. Ты то и дело вспоминала, как еще вчера прижималась к его груди, как твоя рука тонула в его крепкой ладони. Весь день ты витала в облаках, вся какая-то блаженная и умиротворенная, что не скажешь обо мне - раздраженной и сварливой. Я ворчала себе под нос весь день, выпачканная в муке и саже, со мной даже дети не хотели водиться. Они хвостиком носились за тобой и во всем тебе помогали, это меня ещё больше злило. Конец моему терпению когда-то должен был прийти. После того как во время обеда отец раскритиковал мою лепешку и высмеял меня, я не удержалась и схватив её, потопала к выходу, отворила дверь и выбросила этот задубевший хлеб на улицу, только надеясь, что при этом никого не пришибла им насмерть. Он же стукнул по столу кулаком и загорланил на всю избу, что я дрянная девчонка и кроме, как по нужде, из дома не выйду два дня. Буду сидеть, и прясть без устали, пока не пойму, где место женщины в этом доме. Пока я размышляла, что мне сделать от нарастающей обиды на его слова, то ли поплакать, то ли еще что отмочить, ты смотрела на меня таким умоляющим взглядом, желая, чтобы я прекратила свой гневный порыв. Тогда я пересилила себя и отрезала:

—Да пожалуйста! Заприте меня тут хоть на вечность!

А потом демонстративно удалилась за шторку, кипя от ярости. Матушка успокаивала отца, а ты не знала, куда себя деть, не смея сдвинуться с лавки, и уже не могла больше продолжать есть. Вся твоя эйфория пропала, и ты погрустнела.

—Раз она бросается хлебом, пусть сидит голодная до завтра! – продолжал гневаться отец.

Ты неохотно доела свою порцию и, встав из-за стола, пришла ко мне, но не стала со мной говорить, а села на другой лавке и просто молчала. Я сдержала гневные слезы и стала прясть, ты подсела поближе и стала тоже прясть со мной. Но мы молчали.

Отец был не в духе, потому что он не наловил ничего стоящего, и теперь ему не с чем было идти на ярмарку. Тогда он пошел на нее с матушкиными полотнами, а она ушла доить коз и взяла с собой тебя, чтобы в следующий раз ты смогла сама с ними управиться. Я же осталась с детьми, прялкой и грязной посудой, которую мне велели помыть. Поставив греться воду, я угрюмо пряла и отвечала на вопросы назойливой Ярославы. Через какое-то время вы вернулись с большим кувшином молока, и матушка принялась рассказывать нам, как они делают сыр и масло, какие потрясающие блины получаются из простокваши. Она сразу же предложила нам испечь блинов. И это тогда, когда меня оставили без еды до завтра! Сейчас бы я подралась за ложку меда, так мне хотелось сладкого! Но я держала невозмутимое лицо, лишь искоса поглядывала, как вы вдвоем замешиваете тесто и раскаливаете сковороду. Скоро ты начала печь блины, а матушка подошла ко мне.

—Зря ты так с отцом и с хлебом, — мягко сказала она мне.

—Не отец он мне, — обижено ответила я.

—Ты гордость свою поубавь, добрее надо быть, покладистее, нежнее. Так ведь никакой жених не захочет свататься на тебе.

—Разве он не будет видеть меня впервые? — усмехнулась я. – Ну, не повезло ему, значит.

—Попроси у отца прощение, и он смилостивится.

—Ни за что! — резко сказала я.

Тогда матушка поняла, что со мной бесполезно разговаривать, пока я в таком настроении и отстала от меня.

С блинами ты справилась без проблем и через час на столе у нас стояла стопка ароматных золотистых блинов, промазанных сливочным маслом. Аромат стоял божественный! Вода уже закипела, и вы начали накрывать на стол. Дети носились в нетерпении и норовили стащить по блину. Я тоже надеялась поесть, ужасно хотелось простых углеводов, они меня могли бы сделать добрее. Но раз отец мне голодовку до завтра объявил, сама за стол я напрашиваться не стала.

—Оля, иди, поешь, — позвала меня матушка, когда вы накрыли стол и уселись за него.

—Ну что вы, я ведь наказана, забыли? — ехидничала я.

—Пока отца нет, ты можешь поесть.

—Он может прийти в любой момент, так что, пожалуй, не надо, а то еще и вам влетит, — с ноткой сожаления сказала я и чуть смягчилась, получив немного понимания и заботы в свою сторону.

Тогда через минуту матушка зашла ко мне за шторку и поставила рядом со мной на лавку миску с тремя блинами, сложенными треугольником, щедро политые янтарным душистым медом и деревянную кружку с гречишным чаем.

—Ешь скорей, —прошептала она и оставила меня.

—Спасибо, — поблагодарила её я и, бросив веретено в сторону, охотно принялась за блины, а они были безумно вкусные, такие нежные и сахарные, прямо таяли во рту.

Я поглотила их за пару минут и запила несколькими глотками чая. Потом встала и отнесла посуду в печной угол.

—Блины вышли отменные, — как бы, между прочим, похвалила я твою работу.

—Спасибо, — ответила ты и слегка улыбнулась.

Не успела я присесть, как отворилась дверь, и вошел отец. Он был не в настроении, с порога сразу кинулся к умывальнику умыться и помыть руки, но умывальник оказался пуст.

—Почему нет воды в умывальнике? — сердито спросил он.

Матушка обернулась к нему и спокойно ответила:

—Алёша, да дети, наверное, всё потратили. А что, нет больше воды в ведре?

—Это ты меня спрашиваешь?! Я что ли отвечаю за воду?! — рассвирепел Алёша.

—Ой, ну сейчас, — засуетилась матушка, — будет тебе вода, успокойся.

И она, не закончив трапезу, встала из-за стола и стала собираться за водой.

—Нет! Сядь, у нас есть, кто без дела сидит. Собирайся, иди за водой! – как будто он обратился ко мне.

—Вы это мне? – меня снова накрыл приступ ярости.

—Тебе!

—У меня имя есть.

—Ты у меня сейчас схлопочешь, имя у неё есть. Я два раза не повторяюсь!

—Вы же меня наказали, из дома два дня не выходить, — напомнила я.

—Ты у меня пять дней не выйдешь из дома, — залился гневом отец, он не привык, чтобы ему противоречили, тем более, здесь, где женщины подчинялись мужчинам и не перечили им ни в чем.

—Я всё равно выйду, когда вас не будет дома.

—Оля! — пыталась прервать меня матушка.

—Раз так, я закрою тебя в хлеву со скотиной, будешь там сидеть. Пока не попросишь прощения.

—Это нарушение прав человека! — возмутилась я.

—Но сначала ты принесешь мне два полных ведра воды, не меньше, — сквозь зубы гневно процедил отец, не слушая меня.

По его недоброму взгляду я поняла, что лучше мне сделать, как он просит, иначе и правда ночевать мне с козами. Я, пытаясь изобразить невозмутимое выражение лица, не говоря ни слова, направилась к ведрам.

В доме застыла леденящая тишина и неприятное напряжение.

—Я помогу, — вызвалась ты на помощь.

—Сиди! — пригрозил отец.

Я взяла два ведра и пошла к ключу.

Солнце потихоньку клонилось к горизонту, закатные кучевые облака заполонили почти весь небосвод, воздух был густо наполнен ароматами, принесенными с лугов и леса. Я глубоко вдохнула, пыталась понять, что это за приятный запах и решила, что это запах свободы. По ощущениям было после восьми часов, как раз народ уже выдвигался к бане. Я шла по тропинке к ручью не спеша и думала о том, что если бы это была реальная жизнь, то с этой семейкой я скорее бы утопилась в речке, чем терпеть такое отношение. Добравшись до ручья, я оставила ведра в стороне и присела, чтобы умыться. В округе не было ни души и меня это обрадовало. Я посмотрела на свое зыбкое отражение в воде и погладила тугую косу. Ярослава снова заплела меня, пока я сегодня дулась за шторкой, не забыв вплести красную ленту, чтобы поднять мне настроение и, с её слов, привлечь женихов. Мне было непривычно в новом образе, в своей обычной жизни косу я не носила, но не хотелось обижать старательную девчушку и косу я не расплетала. Домой возвращаться так скоро не хотелось, и я тянула время. Тут же заприметив рядом широкий гладкий булыжник, я на нем устроилась и стала размышлять, как вынести здесь еще тринадцать дней. Вокруг была такая прекрасная дикая природа и даже то, как страшно на меня смотрел темный лес, который так близко примыкал к нам, меня не сильно пугало. Очнувшись от мыслей, я вспомнила про ведра и, взяв одно, стала набирать воду. Пока оно наполнялось, я уставилась в гипнотизирующую глубину леса, который находился, примерно, в 80 метрах от меня и мне мерещилось там всякое. Я поежилась и подумала, что как-то вдруг стало подозрительно тихо и жутковато. Наконец ведро наполнилось и, поставив его в сторону, я принялась наполнять второе, начиная нервничать, что я тут совсем одна. Вдруг я услышала резкий хруст где-то позади и испуганно оглянулась – никто не попался в поле моего зрения. Деревья как будто застыли в ожидании чего-то неизбежного, ветер стих, и листва перестала шелестеть, а я – почти дышать. Предчувствие опасности прокатилось по коже неприятной дрожью, и я решила, что пора отправляться домой. Ведро наполнялось медленно, испытывая мое терпение, тело было напряженное, внимание заострённое, как никогда. В следующую секунду я почувствовала чье-то быстрое приближение и отчетливые тяжелые шаги сразу за спиной, но не успела обернуться, как мне на голову накинули плотную ткань, в которую меня тут же ловко закрутили. Кто-то, весьма крепкий и грубоватый, совершенно не церемонясь, безжалостно стянул узлом толстые шнуры вокруг моих запястий и взвалив меня на плечо, как какой-нибудь мешок, потащил в неизвестном направлении. Как в самом своем страшном сне, я кричала, но не слышала своего голоса, кажется, я больше задыхалась, потому что слишком много сил потратила на сопротивление, которое было почти невозможным – так сильно меня обездвижили. Сначала был ужас от того, что меня куда-то тащат, а потом он сменился паникой от реального шанса задохнуться, если я не перестану брыкаться и визжать. Скоро стало легче, потому что этот кто-то закинул меня на лошадь и, запрыгнув на нее, усадил меня перед собой, и мы понеслись в неизвестном направлении. И тут я начала рыдать от обиды и беззащитности. Но мой похититель никак не реагировал на это, он старался скорее закончить путь и подгонял лошадь. Я постоянно боялась свалиться, руки были связаны за спиной и лишь грудь похитителя была мне опорой, но я постоянно пыталась от него отстраниться. Мне показалось, прошла целая вечность, прежде чем лошадь остановилась, к тому времени я уже плохо соображала и буквально валилась без сил от постоянного напряжения, чтобы удержаться верхом и на последней минуте, когда меня уже спускали с лошади, я совсем была без чувств.