Рай. Пионэрэн! Зайд Бэрайд!
Вот и сейчас он сказал:
– Был мир, а кажется, наступает война.
– Это ты по поводу китайцев? – Дело в том, что в последнее время нас доставали китайцы. Они уже договорились с служителями храма, который был тут рядом. В мэрию тоже заплатили за место. Только мы и американцы с другой стороны Пушкинского были против. Ну, действительно, куда? Можно совершенно испортить имидж этого благословенного места. Мы делаем английскую бычатину, американцы аргентинский фарш, а эти что? Они же будут ловить и жарить тигров и медведей. Тигры – это кошки, а медведи – это собаки.
– Мама Дзедун разрешает это – слово на б – сказал наш Монте. – А я так считаю, китайцам здесь не место. Имидж упадет. – Так она сказала.
– Дело не в китайцах, – разъяснил Лев, – а нашего нового работника уже нет на месте.
– Как? уже ушла и никого не предупредила?
– Вот я и говорю: был мир, а теперь будет война.
– Почему?
– Потому что так не делается. Мы хотели пригласить ее в кино, а она ушла не попрощавшись. Так не делается, понимаешь.
– Ладно, – сказал я, – пусть поступает, как хочет. Пусть идет, куда хочет после работы. Давай мою долю, и пошли в кино.
– Не понял.
– Разве сегодняшняя выручка не у тебя?
– Нет. Значит, все наши деньги взял Граф Монте Кристо.
– Воровка. Мы приютили настоящую воровку.
– Ладно, на билет у меня хватит.
– На один? У меня денег нет, – сказал я, наклонившись, чтобы завязать шнурки кроссовок. В одной из них лежала записка:
– Ребята, простите меня, пожалуйста. И да, мне очень нужны деньги.
– Она нас не обманула! – радостно сказал я, – вот деньги.
– Где? – спросил Лев. И добавил: – Это записка, а не деньги.
– Для меня все равно. Вера в Графа Монте Кристо для меня выше, чем деньги.
– Но в кино пойду я один, – сказал Лев.
– А я что буду делать?
– Читать это завещание.
Мы шли по Арбату. Было уже совсем темно. И вдруг в ряду проституток я увидел Монте.
– Она проститутка! – радостно воскликнул я.
Лев Толстой тоже удивился.
– Ты думаешь, теперь она расплатится с нами натурой? – спросил он.
– Я не против.
– Я тоже.
Мы уже почти подошли к трем девушкам среди которых стояла накрашенная, как профи Монте, когда ее снял лысый мен.
– Опоздали, – разочарованно сказал Лев Толстой.
Но тут Монте вытащила из заднего кармана мужчины большой черный бумажник. Он открыл ей дверь Мерседеса, а леди уронила платок. Парень нагнулся, и обнажил черный портмоне.
Теперь Монте увидела нас и воскликнула:
– О! как я рада вас видеть!
Интересно, чтобы она стала делать, если бы нас здесь не было. Леди побежала к нам и сказала, чтобы мы спасли ее.
– Кажется, ты сама хотела, – сказал Лев.
– Мы видели, как он снял тебя, – сказал я.
– Я потом вам все объясню, – залепетала Монте, – А сейчас я прошу вас спасти меня от этого монстра. Ну! – А этот мен прекратил свои раздумья, и уже приближался к нам.
– Мы заплатили этой проститутке две тысячи долларов, —
сказал я. – Теперь она наша.
– А что делать, – шепнул я Льву, – я не знаю другого способа спасти эту женщину.
– Так можно делать? – спросил лысый мен и представился: – Генри Морган. – Он мило улыбнулся и добавил: – Шучу. Просто Дерипаска.
– Дери, что, то есть кто? – спросил Лев.
– Извините, мы не поняли, – сказал я.
– Если я серьезно, то я Березовский. Недавно приехал из Англии. Эту девушку я возьму себе. Она прекрасна. Поэтому… – он прищурился, как будто оценивал, хороша ли Шералесская, а? Четыре тысячи, – сказал он.
– Четыре тысячи долларов?! – не выдержав, ахнула наша Монте.
– Нет, – серьезно ответил Береза, – четыре тысячи фунтов.
– Четыре тысячи английских фунтов, – Монте сначала подняла глаза к небу, а потом опять схватила этого мена под руку. Я не верю, что это был настоящий Березовский. Он бы не приехал так просто в Москву. Он ведь очень боится русских контрразведчиков. Я решил проверить его. Надо же было как-то разоблачить его перед дамой.
– А мясо какой породы вы едите в Англии? Шаралесской? – Я-то был в курсе, что мясо этого быка жирновато. Не думаю, что настоящий Березовский ест жирноватое мясо. Думаю, у него хватает денег на настоящее мраморное мясо.
– Я люблю Абердин-Ангусов. И съедаю, как правило, пол быка за раз. – Я открыл рот, чтобы достойно ответить, но Береза трусцой побежал к своему темно-синему Мерсу. – Как баба, – подумал я, – любит синий цвет. Известно, что англичанки любят синий. Замечу к их чести, что любили они его еще до Аватара.
– Вы сорвали мне выгодный заказ, – сказала наша леди.
– Что я такого сказал?
– Просто он передумал, – сказал Лев Толстой.
Но тут мы увидели, что за Мерсом Березы бегут двое в штатском.
– Все ясно, – сказал Лев, – за ним следили. И добавил: – Нам надо уходить. Девушка согласилась, и мы быстро, через Старый Арбат, прошли к кинотеатру.
После Аватара мы решили, что эта девушка подходит нам обоим. Но она сказала, что этого не будет.
Мы оба в одних шортах стояли перед ее диваном.
– Вы оба думаете, что после всего случившего теперь будете спасть со мной по очереди?
– Да, – кивнули мы одновременно.
– Нет, идите в свою комнату.
– А вы, что будете делать? – спросил Толстой.
– Я буду смотреть телевизор, – ответила дама. И она натянула на себя одеяло. Теперь мы уже не могли видеть ее голых ног.
Перед тем, как лечь спать я сказал:
– Не могу понять, как мы будем жить с ней. Она ведь патологическая воровка.
– Может быть, она просто больна клептоманией.
– Тогда бы она была богата, – ответил я. – Ведь только богатые болеют этой экзотической болезнью.
– Просто так эту ситуацию не поймешь, – ответил, уже засыпая Лев Толстой, – надо разделить ее на Войну и Мир.
Далее они бегут и попадают в иностранный легион, т.е. вербуются на Пандору.
На следующий день начали работать китайцы со своим рисом.
Монте подкатила на своих белоснежных роликах.
– Всего пять заказов! – эти наглые рисоеды перебивают наших людей.
– Почему это происходит? – спросил Лев Толстой, поправляя белый колпак на голове.
– Они торгуют дешевым мясом, – сказала Монте. И добавил: – Думаю, они жарят кошек и собак. Это живодеры.
– Надо их разоблачить, – сказал я.
– А я-то гляжу, что в этом благословенном районе пропали все кошки и собаки. Я уж грешным делом подумал, что это опять дело Лужкина.
Ночью мы следили за торговым автобусом китайцев. Под утро, когда спали уже все предприимчивые гаишники, подъехал большой китайский автобус. Из него прямо на асфальт стали выбрасывать ящики из металлической проволоки. В ящиках высотой всего пятнадцать сантиметров были зажаты по тридцать кошек. В других были собаки. Они тоже были упрессованы по десять и двадцать штук. Маленькие и большие.
Грузчики замешкались, и водитель вышел им помочь.
– Давай за руль! – прошипела Монте.
– Я никогда не водил такую большую машину, – сказал я.
Тогда Лев побежал к китайскому мерседесу.
– А вот он умеет, – сказала Монте. Я не успел сказать, что этот великолепный парень не имеет даже прав на мотоцикл.
Лев нашел заднюю скорость, и раздавил две китайские легковушки. Потом проехал по рисовому автобусику. Обезумевшие китайцы начали стрелять. Клетки с собаками и кошками, предназначенными для этой точки, уже были выгружены. Мы начали закидывать их опять.
– Разве ты умеешь ездить? – спросил я, когда мы двигались уже по Садовому Кольцу.
– Да, – ответил Лев Толстой, – я видел это много раз.
– Где? – спросил я автоматически.
– В кино.
Монте испугалась.
– Выпустите меня, пожалуйста! – начала кричать она. Но Лев только увеличивал и увеличивал скорость.
Не знаю, как нас не остановили гаишники.
– Поворачивай к Кузьминскому парку, – сказал я. – Там мы выпустим собак и кошек.
– Мы этого не будем делать, – сказала Монте. – Их же всех убьет Лужкин.
– Тогда что мы будем делать? – спросил я. Толстой молчал. Он всецело был поглощен дорогой. Лучше его не трогать. Удивительно было уже то, что он так долго ехал по ночной Москве и никого еще не сбил. Но об этом не надо было даже думать. При выезде из парка Лев Толстой все-таки ударил мерина. Потом задел две гаишные машины.
– Просто я начал думать, как надо правильно ездить, – оправдывался он. – Вы сами сглазили мою интуицию, – сказал он. Хотя я, в общем-то, ничего не говорил. Только подумал.
Далее легион вместе с животными. – Замечание на полях. – А поля – это тоже часть Романа.
– Выруливай на Рязанский проспект, – сказала Монте. И добавила: – К Кусковскому парку.
– Не думаю, что мне удастся найти это место, – сказал Толстой.
– Я буду показывать тебе дорогу, – сказала Монте.
– Ты знаешь дорогу?! – воскликнул я. И добавил: – Ты говорила, что ничего не помнишь.
– Действительно. Я даже не знаю, откуда я это знаю.
– Вспомни все, – сказал Монте. – Теперь у тебя это получится.
– Вспомни хотя бы что-нибудь.
– Не могу.
Пока мы разговаривали Лев Толстой проскочил поворот.
– Теперь кати до Садового, – сказал я.
– Я боюсь еще раз туда ехать.
– У него уже один раз получилось, – сказала Монте, – этого достаточно.
– Тогда я сяду за руль, – сказал я. – Мне надо было давно это сделать.
– Нет, я еще не устал, – сказал Лев. Было ясно, что он не уступит. – Я полюбил это.
В конце концов, мы повернули на Ленинский проспект.
– Нам в какую сторону?
– Поворачивай к Кольцевой.
– Там нас точно остановят гаишники, – сказала Монте.
– Ты опять что-то вспомнила! – воскликнул Лев Толстой.
– Да, точно, – удивилась Монте. – Значит, я не инопланетянка.
Гаишники все-таки увидели нас. Одна машина поехала за нами, а еще две перекрыли нам дорогу спереди.
– Вызвали по рации, – сказал я.
– Что теперь будем делать? – спросил Толстой. – Я останавливаться не буду.
– И не надо, – сказала Монте. И добавила: – Это лишний риск. Они все равно двумя машинами не остановят наш бронепоезд. – Она помолчала и опять сказала: – Живой щит они поставить сейчас не смогут. Ночь – живых нет.
– Что? – не понял я.
– Ни одной живой души, говорю. Гаишники не смогут поставить нам щит из живых людей.
– Ты опять что-то вспомнила.
– Если бы у нас была возможность подольше покататься, я бы, наверное, вспомнила всё. Со мной что-то происходит.
Мы повернули к Университету.
– Остановись, я выпущу собак и кошек, – сказала Монте.
– Зачем?
– Остановись, я тебе говорю. Мы не сможем бросить их так. Нужно открыть клетки.
Мы остановились напротив входа с множеством ступенек. Я сбрасывал клетки на землю, а они их открывали.
– Осторожней бросай! – крикнул Лев Толстой.
– Ты ведешь себя, как китаец, – сказала Монте. – Бич! Они же разобьются! Прекрати бросать ящики.
– Ловите, мать вашу, иначе мы не успеем уйти. Что ты там бормочешь? – Мне послышалось, что она сказала Желтомордый. – Это я желтомордый?!
Монте промолчала, а Лев Толстой сказал, что все мы желтомордые. Монте отрицательно покачала головой.
– Я нет, – наконец сказала она.
Мы побежали к входу, перепрыгивая сразу через несколько ступенек.
Там была охрана. Мы даже не подумали об этом.
– У вас есть пропуск? – только и успел спросить милиционер. Да, там уже не было студенческой охраны, не было вахтеров, там стоял милиционер.
Волна кошек и собак сбила нас с ног. Мы даже не успели ответить.
Они бежали с такой осмысленностью, как будто знали, направление. Монте считала, что они бегут за ней. Мы не знали, что в кинозале бы установлен Ретранслятор, что он был замаскирован под широкоформатный экран на сцене. Ночью здесь не было Молчановского. Какой-то заспанный парень в профессорских очках спросил только:
– На ночной сеанс? Проходите. И да? – спросил он, когда мы были уже на сцене: – Вы ведь из иностранного легиона?
– А что? – спросила Монте.
– Да по времени вроде бы немного рано. Нет?
– Мы боимся опоздать, – сказал Лев Толстой.
– На тот свет не опоздаешь, – улыбнулся парень.
– Никто не нашелся, что тут можно ответить.
Все прошли за кулисы. Парень пытался задержать собак и кошек, так как хотел проверить их по списку. Они были в списке. Они-то ладно, а вот мы-то откуда там взялись?
Удивительнее всего для меня было, что кошки и собаки, прибывшие в Там-Там вместе с нами, сразу потребовали себе бархатные штаны, белые рубашки и шпаги. Кошки сначала хотели потребовать себе черные японские кимоно и мечи. Мол, туда-сюда, мы нинзя. Но пока что этого здесь не было. Оказалось, что кошки и собаки протащили с собой несколько китайцев. Как это произошло, я так и не понял.
Замечание на полях:
– Неутомимый читатель может заметить некоторые противоречия в изложении событий. Например, в предыдущей части Пи захватил в плен Монте, и угрожал Дартаньяну расправиться с ней, если герой не сдастся. Потом начинается прошлое. И из этого прошлого Дартаньян, Лев Толстой и Монте попадают в Рай вместе с кошками и собаками, которых отбили у китайцев. Попадают, как можно думать в ту же опасную точку времени, где мы с ними расстались. Но нет, они тут же готовы вступить в бой с Дивизией Сарана Чи, как ни в чем не бывало. И нигде не написано, как эти ребята Дартаньян и Монте вырвались из пил двухголового Пили. Как будто они вдруг проснулись, и все плохое осталось позади. Опять все хорошо, и можно начинать сражаться с новой строчки.
Замечу, что замечание это очень важное. Как сказал бы Билл Клинтон:
– Это очень хороший вопрос. – Какой ответ лучше дать?
Вопрос, почему так происходит? Дело не в том, конечно, что не хочется подгонять одно бревно к другому очень точно. Ведь не зря, не просто так в Библии нет этой подгонки. Не просто так по недоразумению написаны Четыре Евангелия, а не одно. Точности в одном варианте достичь не удастся. И дело не в том, что мы не все знаем о прошлом, поэтому рассказы об одних и тех же событиях будут разными. Порой просто очень разными. Например, многие думают, что Куликовская битва была, и приводят разные подробности. Ну, а другие этих подробностей не приводят, более того, они считают, что Куликовской битвы вообще не было! Вот такая разница. И разница эта не в ошибке, а в природе вещей. Поэтому будем думать, что две не совсем одинаковые истории – это не ошибка, а наоборот:
– Правда жизни. – Ведь одинаковость – это всегда работа ножниц редактора. А реальность – это прямой эфир. В нем событие видится не совсем так, как это будет рассказано потом, после всестороннего анализа. Прошу прощенья, пора в бой.
Зомбированная Маша
Перед последней ночной атакой на поле предстоящей битвы горели костры. Готовили прощальный ужин.
Далее, наши кошки и собаки готовили китайцев, которые от ужаса начали говорить: сошки и шабаки.
– Шабаки! – услышал я ужасный крик.
– Сошки! – пронеслось от другого костра.
Я подошел поближе, и понял, что на шампурах жарили китайцев. У одних костров были огромные кошки, у других большие, как медведи, собаки. Китайцы были привязаны к длинным бамбуковым стволам, так что кто-нибудь один убежать никак бы не смог. Подошли Граф Монте Кристо и Лев Толстой.
– Они жарят китайцев! – сказал я.
– Им надо есть, – только и сказала Монте. Монте выглядела, – как мужчина. Хотя здесь не было полов, но приличным считался только мужской костюм.
На самом ли деле не было полов? А дальше, как же?
– Простите, что я вас отвлекаю, – сказала подошедшая дама, – но пора уже занять позиции для наступления. Вы здесь старший таракан? Я вас спрашиваю, вы здесь самый главный?
– Нет, что вы сказали до этого?
– До? До чего до этого? – дама сделала удивленное личико. Это была Маша Миронова.
– Ну, вы сказали что-то до этого? Представляете, она что-то сказала до этого, – обратилась Монте с своим друзьям Льву Толстому и мне. – И я думаю, она что-то сказала про тараканов. Вы уверены, что это говорили? – Монте уставилась в лицо Маше.
– Разумеется, я это говорила, – сказала Маша. И добавила: – Мать твою, а кто же вы еще?!
– Кто мы? – и мы одновременно вынули шпаги. – Мы мушкетеры.
– Ну, хорошо, хорошо, ну мушкетеры. Вы из отряда Домового.
– Какого на – слово на слабое х – еще Домового? – грубо спросила Монте. И добавила: – Мы не знаем никакого Домового. Мы добровольцы.
– А! – радостно воскликнула Маш, как будто всю жизнь искала именно добровольцев. – Вы-то мне и нужны.
Она повела нас мимо костров, на которых кошки и собаки готовили китайцев. Это были именно те кошки и собаки, которые прибыли вместе с нами. Они еще помнили своих врагов. Поэтому потребляли китайцев без всякой брезгливости, с большим удовольствием.
– Ну, просто, как китайцы, – сказала Маш.
– Да, вы правы, – сказал Лев Толстой, – едят с большим аппетитом. – И добавил: – Ну, прямо, как китайцы ели кошек и собак. Я знаю, я вам потом расскажу.
– Вы мне? – Маш окинула Льва Толстого с головы до ног и обратно. Но ничего не сказала. У него осталась надежда. Но тут она опять сказала: – Вы не понимаете, как вы можете мне понравиться? – Она опять обернулась и еще раз окинула Льва оценивающим взором.
– А в чем дело, чем я плох? – Он посмотрел на себя. Правда, не выше головы.
– Но таракан, – сказала она просто.
– Я таракан?! – ужаснулся Лев. Он просто посчитал это оскорблением. – А ты кто, сука?
– Я кошка.
– Ты кошка, – повторил он. И добавил: – А я таракан?
– А ты сам не видишь?
– Ха-ха-ха, – рассмеялся Толстой и посмотрел назад, на нас с Монте. – Вы слышали? Я таракан.
Тут остановилась Маш.
– Да вы что? На самом деле не понимаете, что вы тараканы?!
– Нет! – хором ответили мы. И даже не стали ее оскорблять. Настолько мы были загипнотизированы ее изумленным видом.
И тут мы прозрели. Внимательно осмотрели друг друга и упали на землю. Как это могло произойти?
– Как это могло произойти? – спросил я Маш, когда очухался. – Все остались кошками и собаками, только большими, а мы почему-то стали тараканами.
– Не знаю, – ответила Маш и еще раз брызнула мне в лицо холодной водой. И добавила: – Вы в норме?
Лев Толстой сказал, что во всем виноват я.
– Это ты мечтал стать мушкетером, – сказал он.
– Если это так, то все понятно, – сказала Маш. – Тараканы лучше всех фехтуют. Даже лучше саранчей иногда.
– Не, не, не! – замахал я руками. – При чем здесь я? Дартаньян-то ты, а не я!
Монте шла молча, но тут спросила:
– Кто такие саранчи?
– Саранчи? – переспросила Маш и осмотрелась. – Сейчас узнаете.
И тут же сеть, огромная сеть упала на голову Монте. Она закричала:
– Спасите!
– Успокойтесь, – сказал один из парней, одетый в костюм саранчи, и приставил короткий меч к ее горлу.
– Мы из службы иностранной разведки, – сказал второй с сетью и трезубцем. Черный, как негр.
– Это что?! мутация? – спросил Лев Толстой, заикаясь и указывая пальцем на негра. – Никогда не думал, что бывают черные саранчи.
Вербовка. Мечты Пи.
– Заткнитесь, ублюдки, – сказала Маш. И добавила: – Это просто маскировка, чтобы свои же не грохнули. И да, это вам. – Она показала на серебристые, как русские мерины, костюмы саранчей.
– Представь, что ты инопланетянин в фильме Стивена Спилберга: Люди в Серебристом, – сказал мне Лев Толстой. И добавил: – Тебе необходимо принять человеческий образ, иначе тебя грохнут на первой же автозаправке.
– Никогда не думал, что это и есть человеческий образ, – сказал Лев.
– Если не думал, зачем заставляешь думать меня? – спросил я, надевая надушенный Богартом серебристый костюм саранчи. Думаю, это сделали специально, чтобы мы не сопротивлялись переодеванию. А так он пах, наверное, очень дурно. Как падаль. Это можно бы использовать для рекламы Богарта. Пахнущий падалью саранча душится одеколоном и соблазняет Мону Лизу. Или Кондолизу.
Да, не зря говорят: помяни черта, а он тут, как тут. Это были легендарные контрразведчики Со и Ла. Они прибыли на Там-Там, можно сказать, в последнюю минуту, как Представители Света, чтобы покончить, наконец, с Эстетами, то есть Силами Тьмы. Эти Песеты, Представители Света, как они себя назвали здесь, вживили Маше чип предательства. Теперь она считала себя разведчиком, который шпионил на стороне Эстетов, а теперь вернулся домой. Ну, можно сказать, что этот чип сделали из клеток Фишера, законсервированных когда-то КГБ на Лубянке. Когда пришло время стало легко штамповать разведчиков. Был бы человек хороший. Со и Ла были, можно сказать, друзьями Криатора. Ну, а кто, если не друзья? если иногда они вместе мылись в бане. Был и еще один аргумент. Эти ребята были одержимы манией поймать когда-нибудь Кондолизу Райз. Иногда их разум настолько заикался, что они думали, что ловят Мону Лизу. Считалось: это допустимый дефект разума. Другим такой чип не доверишь, ибо ЦРУ и ФБР охотились за этим чипом отчаянно. И это несмотря, что на Земле была уже принята Конвенция о прекращении всех войн. В том числе и холодных. Все уже тянулись к свету. Но, как говорится, в то же время никто до конца не верил в существование правил без исключений. Наука, пока что не допускала таких возможностей.
– Сколько их ни сажай, – сказал как-то Пи, – а они все равно говорят, что исключения должны быть. – Здесь он тоже мечтал завести свою Шарашку, но пока что руки не доходили. Да и не было на Там-Таме автомобилей, чтобы принять с помощью ученых в Шарашке хорошие штрафы для них. Пусть и с некоторыми исключениями в угоду древности. Еще в своей деревне, когда был маленьким, Пи представлял себя гаишником. Разве там были автомобили? А он автомобилями называл свиней, которых пас. Наклеивал на них номера и предлагал пройти техосмотр. Учил правилам левостороннего движения. Уже тогда подсознательно он мечтал сбежать в Японию или в Англию. А попал даже дальше. На Там-Там. Здесь он пока что никак не мог придумать, за что бы штрафовать народ. Расстреливать за трусость? Нет, ибо саранчи ничего не боялись, они бросались в атаку, как заведенные игрушки. Можно бы, конечно, подумать. А если подумать, то можно всегда штраф придумать. Да времени все не было. Сплошные бои.
В ресторане Квента. Чип Предательства
– Попались, как бараны. Как бараны! – шептала в отчаянии Монте.
– А что ты так расстроилась? – сказал Лев Толстой, когда мы очутились в двухэтажном ресторане. – Сейчас закажем грузинские лепешки, английскую говядину от Абердин-Ангуса.
– Это недостаточная компенсация, – сказал Лев Толстой. – Они сделают нас монстрами. Вот, видишь эти шкуры? Мы будем такими.
– Почему вы так думаете? – спросил я.
– Надо быть человеком, совершенно лишенным какой-либо интуиции, чтобы не понимать: они нас обязательно зомбируют, – сказала Монте.
– Надо как-то запомнить это, – сказал Лев Толстой.
– Надо сделать узелок на память, – сказал я.
– Я сделаю, – сказала Монте. Она сняла с шеи медальон, в котором была очень маленькая свадьбашная фотография. Она завязала на шнурке узел. И тут же сказала: – Когда-то этот медальон висел на цепочке. На золотой цепочке.
– Что будете заказывать? – спросил Со. – У нас есть грузинские лепешки и говядина из самой Англии.
– Абердинская? – спросила Монте. – Мы-то ведь хотим только Абердинскую.
– Абердинская, Абердинская, – пролепетал Со.
Ла в белом фартуке принес серебристый поднос с большим куском мяса на ребрах. Внизу ребра, сверху зажаристое мясо.
– Только этот кусок становится больше после жарки, – сказал Ла. И добавил: – Именно поэтому я его люблю.
– Я тоже поэтому его люблю, – сказал Со.
– Здесь на всех не хватит, – сказала Монте. – Напрасно вы облизываетесь.
– У нас ест свой, – сказал, выходя из кухни шеф-повар. Это был Квент.
Монте посмотрела на него и спросила:
– Это вы сняли Некоторые Любят по Горячей?
– Нет.
– Но как же? – она как будто опять что-то вспомнила.
Мы начали есть. Мясо нарезали очень острым ножом тонкими, тонкими листочками. Оно дымилось, сворачивалось в трубочки и пахло. Так пахло, так пахло! Очень ароматно.
– Наверное, это запах травы, которую ели быки, – сказал Лев Толстой.
– Да, – согласилась Монте. И добавила: – Перед смертью.
– Никто не испортит мне аппетита, – сказал Лев Толстой.
– Нам тоже, – сказал Квент. И добавил: – Я бы всегда работал шеф-поваром.
– В чем же дело? – спросил я.
– Кто-то же должен снимать кино, – сказал Квент.
– Если вы не снимали Некоторые любят по горячей, – сказал я, – то, что же вы снимали? Думаю, все остальное мало существенно, – сказал я.