Герцогиня тьмы
— Вы хоть представляете уровень своих способностей? — откашлявшись, нарушил звенящую тишину капитан. Голос у него сел.
— Да. Иногда я могу видеть то, что произойдет в ближайшие сутки. — Что же произойдет сегодня? — влез сержант, хватая меня за волосы на затылке, запрокидывая голову назад.
— У вас будет очень тяжелый день. Начнется гроза, изоляция энергаторов даст трещину, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в расширенные зрачки. Мой ответ ему категорически не понравился. Замах получился коротким и мощным.
— Сержант! Займитесь списанным материалом, пока я не списал вас вместе с ним! — раздался холодный, режущий голос откуда-то из-за моей спины. Пальцы на моих волосах разжались немедленно. Конвоир отступил на шаг, испуганно моргая.
Перепись закончилась. Грузовики, тяжело вздохнув гидравликой, увезли прочь тех, кому не повезло родиться обычными. Их судьба маячила впереди туманным, бесформенным кошмаром, и я запретила себе смотреть им вслед. Запретила тратить энергию на жалость. Сидя на промерзшей гравийной крошке, я смотрела на вершины гор, укушенные вечными снегами. Смотрела, как бледное солнце постепенно прогревает листву далеких деревьев. Взгляд скользнул по серым бетонным кубам казарм, по серой униформе, по сизым, беременным ливнем тучам на горизонте. От вида этих туч я вздрогнула всем телом. Предвидение беды отозвалось раскаленным гвоздем в основании черепа. Хотелось сорваться с места, бежать куда глаза глядят от этого кошмара, который пришел ко мне раньше, чем к остальным, но ноги примерзли к земле. Стоило нечеловеческих усилий вернуть лицу невозмутимое выражение. Стараясь отвлечься, я изучала людей вокруг, придумывая им биографии. Мой взгляд скользил от одного серого силуэта к другому, пока не зацепился за контраст. Среди младших офицеров стоял мужчина в черной форме генерального штаба. Нашивки генерал-майора блестели на его груди дешевым пластиком.
Странно, — подумала я. — Слишком высокое мясо для обычного распределительного пункта.
Любопытство, голодный зверь, почуявший добычу, заставило меня заглянуть глубже, за радужку его глаз. Там плескалась чистая, дистиллированная ненависть. Не уставшая злоба тюремщика, а личная, ядовитая вражда к кому-то конкретно из стоящих здесь. Густые черные волосы нависали над лицом, испещренным старыми белыми шрамами, похожими на карту трещин на пересохшей глине. Но вопреки уродству отметин, он был дьявольски красив породистой, хищной красотой. Во всей его позе сквозило высокомерное благородство древней династии. Я позволила любопытству зайти дальше, попыталась коснуться края его мыслей. Ментальное пространство генерала оказалось вымороженным дотла. Ледяная пустыня. Он почувствовал вторжение мгновенно — стена ощетинилась иглами, обожгла мой разум ответной ненавистью такой силы, что я физически отшатнулась, теряя равновесие. Генерал начал крутить головой, ища источник ментального давления, но его отвлек медик, доложивший о готовности операционных блоков. Я выдохнула, чувствуя, как по шее течет холодный пот.
Нас погнали через всю базу к приземистому зданию без окон. Единственное, что отличало его от остальных бараков — автономный энергатор на крыше. Черный металлический гриб, опутанный проводами, казавшийся на теле здания злокачественной опухолью. Внутренний голос кричал, срываясь на ультразвук: «Беги! Развернись! Умри здесь, но не входи!»
Но я покорно переставляла ноги. Я уговаривала себя, что предстоящая медицинская мясорубка будет скоротечной, а польза от нее окупит любую цену. Первую группу увели сразу. За второй пришли через пятьдесят минут ровно. Следующих выводили через равные отрезки времени.
— Прям конвейер какой-то, — еле слышно прошептала Гарана, переминаясь с ноги на ногу. Она вздохнула, отвернулась к ветру и, слегка задев меня локтем, добавила почти беззвучно:
— Тот генерал-майор. Из распределения. Он не сводит с тебя глаз. Вы знакомы?
— Нет. И знакомиться не советую. В нем столько концентрированной кислоты, что мне жаль любого, кто попадет ему под горячую руку.
— Молчать в строю! — взревел ближайший сержант, но удара не последовало. После прохода детекторов отношение охраны к нам неуловимо изменилось. Теперь мы были ресурсом. Дорогим, хрупким оборудованием. Сержантам оставалось только надрывать глотку.
Войдя в здание, я едва устояла на ногах. Страх ударил под дых сильнее любого кулака. То, что открылось в огромном помещении, разделенном на три стерильных зала, отняло последние силы. Лишь въевшаяся годами привычка держать спину прямо заставила высоко поднять подбородок. В первом зале хозяйничали медики. Холодные, равнодушные мясники. Они мазали наши тела антисептиком, светили фонариками в глаза и ставили красные несмываемые маркеры прямо на коже, отмечая патологии. Варикоз, плоскостопие, старые переломы. Вскоре кожа большинства новобранцев стала похожа на географическую карту боевых действий. Это невероятно веселило сержантов и раздражало врачей, вынужденных работать с браком. Лишь четверо прошли осмотр без единой пометки. Я и трое парней циклопических размеров остались стоять у стены, наблюдая, как остальных завели во второй зал. Комната имела прозрачные бронестены, которые начали стремительно темнеть, поляризуясь, как только массивные двери закрылись.
— Вам чертовски повезло, что вы миновали процесс оздоровления, — проходя мимо, доверительно прошептал мне на ухо усатый сержант, попутно проводя мозолистой ладонью по моей обнаженной пояснице. Рука задержалась дольше дозволенного. — Через эту мясорубку проходят не все. Кто-то пускает слюни до конца дней, а кто-то уже никогда не откроет глаза.
Я еле сдержала рвотный позыв и желание сломать ему кадык коленом. Приходилось молча сносить эти вольности, играя роль смирной овцы, но его рука становилась всё наглее. Меня спас протяжный, вибрирующий сигнал сирены, возвестивший начало обработки. Сержант вздрогнул и убрал руку, переключив внимание на панель управления.
Из зала «оздоровления» на нас обрушился ярчайший белый свет, выжигая сетчатку. Затем звук — низкий, инфразвуковой гул, переходящий в вопль разрываемого металла. Казалось, закричала сама смерть. Люди на мгновение стали похожи на фотографические негативы — белые провалы глазниц, черные оскалы зубов. Процесс занял меньше пяти минут. Один из медиков сунул мне в руки пузырек с нашатырем и приказал привести в чувство прошедших терапию. Трое из десяти не очнулись. Из носа и ушей у них сочилась густая черная кровь, а на лицах застыло выражение крайнего изумления. Будто они увидели нечто настолько прекрасное или страшное, что решили остаться там навсегда.
Третий зал встретил запахом озона и жженых проводов. Я почувствовала себя лабораторной крысой в лапах безумного ученого. Вдоль дальней стены стояли стеклянные саркофаги-ниши, повторяющие контуры человеческого тела. Нам приказали занять места. Едва прозрачная крышка опустилась, отсекая меня от мира, легкие сдавило приступом острой клаустрофобии. Но зазвучавшая в голове музыка — нежная, бархатная мелодия без слов — мягко подхватила сознание. Она действовала как сильнейшее седативное. Эмоции выключились. Я смотрела на медиков за стеклом абсолютно отстраненно, как на рыб в аквариуме. Медперсонал пытался докричаться до командора базы — мужчины с пятью золотыми звездами на воротнике, чей силуэт виднелся на смотровой галерее. Они жестикулировали, указывая на датчики атмосферного напряжения. Просили отложить процедуру. Грозовой фронт накрыл базу целиком. Командор ничего не слушал. Он торопил их, бил кулаком по стеклу, требуя закончить обработку до смены циклонов. Музыка в моей голове звучала всё громче, заглушая вой ветра за стенами. Нежная колыбельная уговаривала закрыть глаза, расслабиться, довериться тем, кто знает лучше. Машина не успела завершить протокол. Ослепительная белая змея ударила точно в купол энергатора. Разряд смешался с энергией установки и лавиной рухнул вниз, в распределительный узел третьего зала. Потоки чистой магии впились в мое тело через контакты саркофага. От острой, невыносимой, божественной боли я выгнулась дугой, ломая собственные ребра о стекло, и открыла глаза. Мощные потоки энергии метались внутри ниши. Они впивались в кожу, вплетались в ДНК, уничтожая любые барьеры между моим сознанием и океаном силы. Боль усиливалась экспоненциально. Казалось, череп вот-вот лопнет перезрелым арбузом. Из моей груди вырвался крик, но это был не звук легких — это ревел сам пространственно-временной континуум. Дверь саркофага, рассчитанная на прямое попадание танкового снаряда, разлетелась на тысячи мельчайших, звенящих осколков. Выпав из ниши на прорезиненный пол, я попыталась отползти, но энергия молнии гигантской коброй ползла следом, распустив черный капюшон электромагнитного поля. Она настигла меня, обвила кольцами. Боль нахлынула с новой силой, сжигая нервные окончания. Я чувствовала, что предел близок. Еще секунда, и сосуд переполнится. Я просто испарюсь, аннигилирую от переизбытка массы. Кто-то грубо накрыл меня тяжелым мокрым брезентом, пропахшим машинным маслом, и рывком оттащил в безопасную зону, подальше от вспыхивающих консолей. Взрыв трансформаторов прекратил основной поток, но чей-то крик продолжал резать слух. Мужчина в почерневшем медицинском халате откинул ткань, приложил два пальца к моей сонной артерии. «Живучая, как радиоактивная собака», — прохрипел он. А я лежала, вдыхая запах паленой резины, и мне ничего не хотелось. Абсолютно ничего. Кроме благословенного небытия. К нам подбежал один из сержантов караула. Весь в жирной саже, левая рука представляла собой сплошной ожоговый пузырь — он явно пытался вручную рубануть питание на главном рубильнике, спустившись в технический этаж. Он хотел что-то доложить врачу, но легкие исторгли только каркающий кашель.
— Молния ударила в основной энергатор... — наконец прохрипел он, сплевывая сажу. — Что стало с теми, кто был наверху, в четвертом зале, мы не знаем. Сильнейший пожар, перекрытия плавятся. Из ваших внизу выжило только пятеро!
— Шестеро, — поправил медик, кивая на меня. — Девушка стабильна. Этих шестерых — в изолированный медкомплекс. Отдельно от обычных раненых! Мне нужно знать точный объем поглощенной маны и завершена ли психокоррекция!
— Мы слепы, пока не восстановят контур, — огрызнулся техник, оглядываясь на пляшущие по стенам тени. — Удивительно, что вообще кто-то сохранил белковый состав тел.
Я погружалась во тьму. Спасительную, прохладную, ватную. В ней можно было укрыться от всего. Но то, что я увидела в последний миг перед провалом в беспамятство, врезалось в память раскаленным клеймом. Человек, минуту назад вытащивший меня из-под обломков, смотрел на мое обожженное, покрытое копотью лицо. Смотрел с такой чистосердечной, незамутненной ненавистью, что перехватило дыхание. Он смачно сплюнул на пол рядом с моей головой, прошептал короткое, древнее проклятие и просто растворился в воздухе, оставив после себя лишь запах озона и гнилых яблок.
ГЛАВА 2
Время стало нашим единственным анестетиком. Оно медленно, по капле выцедило из памяти острую кромку того страха и вывело токсины пережитой боли. За этот год, прошедший после удара молнии, мое мировоззрение перекроили заново, сшив суровыми нитями новых принципов. Но две нити остались золотыми, неизменными: слепая верность брату где-то на другой стороне фронта и готовность выпустить когти по первому требованию.
Наше обучение длилось триста шестьдесят пять дней, каждый из которых стоил десяти. Это был конвейер пыток: огромные физические нагрузки, бесконечные полиграфы и ментоскопы, проверяющие лояльность Империи до последнего нейрона, и почти хроническое отсутствие сна, стачивающее нервную систему в пыль. И всё же мы выжили. Приспособились. Вросли в шкуру дракерианских псов настолько плотно, что сами начали забывать запах крови повстанцев.
Первое время командование металось в растерянности. Шестерка аномалий. Машины контроля выдавали пустые бланки, психологи разводили руками — они так и не поняли, дала завершить молния нашу обработку или просто сожгла контакты. Мы надолго стали их самым страшным сном. Им отчаянно хотелось бросить нас в самое пекло, испытать новую породу оружия, но животный, параноидальный страх бунта удерживал генералов на коротком поводке. Они боялись даже дышать в нашу сторону.
Шестеро. Выжившие обладали феноменальными способностями, запредельной физической выносливостью и телами, которые больше не подчинялись ни одному сканеру Дракерианской империи. Изменения шли бесконтрольно даже для нас самих. Первые трое суток мы напоминали куски обгоревшего мяса, покрытые черной коростой ожогов. Боль была такой, что сознание отключалось каждые полчаса. Но именно тогда, под лопающейся пузырями кожей, я чувствовала, как перестраивается физика. Кости становились плотнее, мышцы сплетались стальной проволокой. Я становилась совершеннее. Затем короста начала осыпаться сухой грязью, уступая место регенерации. Ровно сутки — и перед зеркалом стояла чужачка. Мои жидкие пепельные волосы сменились тяжелой копной серебряного цвета с едва заметной волной. Изумрудные глаза горели слишком ярко, неестественно, завораживая и пугая сослуживцев. Именно тогда кто-то из инструкторов бросил кличку «Кобра». Спустя неделю на моем левом плече проявился рисунок — черный чешуйчатый змей, пожирающий собственный хвост. Гарана вытянулась, стала гибкой и смертельно опасной — черная пантера на ее бедре выглядела там органичнее родной кожи. Угрюмый Мартин всегда казался мне одиноким полярным волком; теперь седой зверь оскалил пасть на его лопатке. Сергей получил сокола за свои глаза, способные видеть тепловую сигнатуру цели за километр, и способность к левитации. Хитрая Натали украсилась рыжей лисой. А Стил… болтливый, суетливый Стил неожиданно для всех покрылся татуировкой гепарда — он единственный из нас двигался со скоростью разорвавшейся мысли.
Мы были призрачным легионом. Разведка, диверсии в еще не завоеванных мирах, точечное уничтожение лагерей глубокого залегания и работа там, где обычный солдат превращался в ледышку или кусок жареного мяса за десять минут. И все же, несмотря на реальный боевой опыт, в течение года мы оставались курсантами-призраками. Серая форма без знаков отличия, стертые лица в официальных отчетах. Мы жили ради одного дня — дня выпуска. Ради момента, когда можно будет выйти на плац уже офицерами, заслуженно звеня наградными планками на груди.
Ожидание этого часа мы решили отметить с особым цинизмом. Мы лежали на раскаленной крыше самого высокого административного здания базы, демонстративно нарушив устав гарнизонной службы, и потягивали контрабандное пиво из жестяных банок. Солнце только-только выползало из-за острых зубцов хребта, окрашивая небо в цвет запекшейся крови. День нашего маленького торжества обещал быть громким.
— Знаете, что я сделаю в первую очередь, как только наш челнок плюхнется на базе «Чуакито»? — сияя абсолютно щенячьим счастьем, спросил Стил. Он блаженно потянулся, хрустнув позвонками. — Я просто лягу и буду спать. Двое суток. Без перерывов на обед!
— Мечтай-мечтай, — фыркнула Натали, не отрываясь от настройки рации. — Нас, скорее всего, сразу же спихнут в какую-нибудь задницу галактики. Как говорится: подальше с глаз командора, поглубже в радиоактивную глушь. Чтобы приносили пользу и не отсвечивали перед инспекциями повстанцев.
Ее слова вызвали у Стила приступ натуральной икоты. Он возмущенно поперхнулся пивом и чувствительно пихнул девушку локтем в бок.
— Женщина! Не смей топтать кирзачами столь сладостную мечту! У меня душа нежная, трепетная!
В этот момент липкая броня ответственности дала трещину. На одно мгновение мне снова стало восемнадцать. Показалось, что все беды мира — лишь досадная рябь на воде, если в жизни хоть иногда выпадают такие минуты абсолютного покоя. Когда можно просто лежать, чувствовать тепло плеча друга рядом и молоть языком любую чушь. Стоило мне подумать об этом, как мир привычно показал зубы. Гарана резко ткнула меня пальцем в плечо и молча кивнула вниз, на заброшенную серпантинную дорогу. Черная лента змеилась через ущелье, уходя в густой утренний туман, стелющийся между скал.
— Кто это может быть? — одними губами прошептал Мартин. Его зрачки расширились, затягиваясь мутной пленкой транса. Он пытался нырнуть в разум тех, кто приближался к периметру, стараясь остаться незамеченным. — Странно. Там будто вакуум. Пустота.
— Новобранцы заблудились? — с робкой, совершенно детской надеждой спросила Натали. Но тут же сама вздохнула, осознав абсурдность предположения. Колонны призывников везут по освещенному центральному тракту, а не по козьей тропе в тумане. — Похоже, парада в нашу честь не будет, — зло процедила она сквозь зубы и перевела взгляд на меня. Ожидание приказа повисло в воздухе тяжелее свинца.
— Работаем, — мой голос прозвучал хрипло, ломая идиллию утра. — Сергей, ноги в руки и к командору. Пусть поднимает внутреннюю тревогу, но панику на частоте базы не наводить. Стил, как только закончишь пускать слюни на банку — бегом в арсенал. Мне плевать на регламент выдачи, я не хочу остаться без своих игрушек, если придется уходить через вентиляцию. Натали, Гарана — наблюдение и глухая оборона связи. Жду доклада о численности каждую минуту.
Я села, скрестив ноги, закрыла глаза и выдохнула, сбрасывая остатки похмельной расслабленности. Оставалась самая неприятная часть.
— Мартин, приготовь им горячий прием. Минные растяжки на северном склоне, сектор поражения три. Стил, как освободишься, спустишься к нему, подсобишь с растяжками.
Я быстро привыкла отдавать приказы. Главное — никто из них больше не сомневался в моем праве вести их на убой. Как и в том, что я пробью любой ментальный щит, сколько бы уровней защиты там ни навешали. Вопрос стоял лишь в одном: как вскрыть черепную коробку гостя, оставшись при этом невидимкой для остальных телепатов отряда. Мне нужно было лишь закрыть глаза, вплести пальцы в узлы энергетического поля земли, мысленно потянуться к дороге. Защита гостей оказалась вязкой, похожей на старую жевательную резинку, пропитанную чужой болью и паранойей. Мерзко. Я отступила, сформировала из собственной энергии тончайшую, зазубренную иглу и изо всей силы вонзила её в самый центр этой массы. Брызнуло темным. Игла прошла сквозь незримый канал прямо в мозг того, кто ставил блок. Броли. Отряд повстанцев. Около тридцати бойцов. Высшая лига сопротивления. Он знал, что я здесь. Мой личный маньяк. Моего имени ему было достаточно, чтобы пойти на прямое неподчинение штабу Альянса. Напасть на режимный объект первичной подготовки — это гарантированный трибунал для любого командира повстанцев. Но его волновала только месть. Тот факт, что благодаря моим сливам его люди получали новейшее вооружение Дракерианцев, что благодаря мне они знали график патрулей — всё это меркло перед фактом моего предательства. Я носила форму врага. Значит, я должна умереть. Медленно.
Открыв глаза, я тряхнула головой, пытаясь стряхнуть с себя липкую паутину его ненависти. От соприкосновения с разумом глубоко больных фанатиков во рту всегда оставался привкус гнилого железа и блевотины.
— Он хочет драки? — патетично возвестил Стил, материализуясь рядом с рюкзаком взрывчатки. — Он получит самую грязную, самую болезненную драку в своей жалкой жизни! Кровь, кишки, распи…
— Стил, скажи на милость, когда ты наконец повзрослеешь? — перебила я, методично собирая свои вещички и протирая линзы дальномера.
— Когда мир станет черно-белым, гравитация исчезнет, а ты позволишь хотя бы дежурному сержанту себя поцеловать, — тут же съехидничал он, ловко уворачиваясь от замаха моей армейской беретки.
— Убью паразита! — сорвалось с губ раньше, чем я успела включить рациональную часть мозга. Стил знал мои болевые точки лучше собственного отражения. Натали сидела на самом краю крыши, свесив ноги в пустоту, и смотрела на приборы с неприкрытой ненавистью. Рядом с ней лежали две аналоговые рации — для отчетности перед командованием — и пульсирующий тусклым светом энергокристалл. Для общения друг с другом нам аппаратура не требовалась, мы могли держать связь силой мысли, но кристаллы помогали экономить ресурс наших перегоревших нервов. Командованию об этой маленькой особенности знать категорически не следовало. Поэтому Натали приходилось играть роль связистки, сжимая в руках холодный пластик микрофона.
Мартин уже не сидел — он распластался по горячему рубероиду крыши, превратившись в единый орган чувств. Его пальцы медленно скребли раскаленное покрытие, словно пытаясь заземлиться.
— Там ментальный вакуум, Ирия, — его голос звучал глухо, пробиваясь сквозь звон в ушах от напряжения. — Кто бы это ни был, они идут под «вуалью». Но сталь… я чувствую тяжесть стали на их бедрах и запах оружейной смазки. Много стволов. Слишком много для простой разведки боем. Они знают про наши способности, поэтому глушат эфир намеренно.
Я кивнула, хотя он не мог меня видеть. «Вуаль» — старая повстанческая техника. Она не скрывала присутствие полностью, но размывала контуры разума, превращая отряд людей в слепое пятно для сканеров. Пробить такую защиту грубой силой — всё равно что таранить лбом бетонную стену: только заработаешь сотрясение. Значит, придется действовать тоньше.
— Принято. Натали, видишь их визуально? Тепловизор?
Натали молча ткнула пальцем в экран портативного сканера. По черной кишке ущелья ползла едва заметная, пульсирующая оранжевая гусеница. Десять… двенадцать… пятнадцать точек. Температура тел была искусственно занижена костюмами химзащиты старого образца.
— Пятнадцать целей. Движутся двумя группами. Передовой дозор из трех человек сейчас остановится за поворотом, у каменной осыпи. Ждут сигнала, — она говорила быстро, сухо, отбивая ритм короткими выдохами. Её пальцы летали над клавиатурой дешифратора, взламывая пустоту радиоэфира. — Частоты пусты. Глушат наглухо. Даже писк комара зашумят.
— Стил! — окликнула я, не оборачиваясь. — Доклад по арсеналу.
— Я птица-феникс, командир! — донеслось снизу с чердака технического этажа. Послышался грохот срываемого навесного замка. — Восстаю из пепла инструкций! У нас четыре плазменных резака, полный комплект ЭМИ-гранат и твой любимый «Шёпот». Игрушки упакованы, жду команды грузить!
— Сергей?
— Командор рвет и мечет, требует объяснений, почему внутренняя сирена воет тише церковного хора, — отозвался тот по внутренней связи, его дыхание было тяжелым от бега по лестницам.
— Внешний периметр пока спит. Если гости постучатся вежливо, нас отдадут под трибунал за ложную тревогу. Если невежливо — просто расстреляют без суда. — Пусть готовит протокол встречи «Гость-2», — бросила я. — Мы дадим им повод.
Я закрыла глаза, отсекая голоса друзей, шум ветра и крики просыпающейся базы внизу. Осталась только тишина моего собственного черепа. Я потянулась сознанием вниз, к дороге, но на этот раз не стала бить иглой. Я опустилась ниже уровня мыслей, туда, где живет древняя, животная память тела. Туда, где дрожит земля от шагов. Они были отличными солдатами. Дисциплина железная: ни одного лишнего звука, шаги синхронизированы так, чтобы камни осыпались одновременно. Но физика обманывает даже лучших. Пятнадцать пар легких выдыхали холодный горный воздух. Пятнадцать сердец толкали кровь по венам. Я собрала эти микроскопические вибрации, сплела их в невидимую сеть и накинула её сверху на «вуаль». Силовое поле натянулось. Для стороннего наблюдателя ничего не изменилось, но теперь повстанцы сами подсвечивали себя изнутри каждым вдохом. Броли. Он шел замыкающим. Я узнала его психопрофиль мгновенно — агрессивная язва, выжженная кислотой вины и ненависти. Он пытался казаться скалой, монолитом, но внутри него всё кипело. Страх провала смешивался с предвкушением моей смерти. Он вел их всех на убой ради личного удовлетворения. «Привет, красавчик, — мысленно прошипела я, касаясь края его сознания кончиками пальцев. — Скучал?»
Реакция последовала незамедлительно. Ментальная защита Броли захлопнулась со звуком гильотины. Боль ударила в ответ — острая, вибрирующая частота, нацеленная прямо в мой висок. Он знал почерк моих атак. Он ждал этого. Откат швырнул меня назад, впечатав затылком в вентиляционную трубу. В глазах полыхнуло красным. Чертов сукин сын поставил силовой зеркальный щит. Любая моя атака будет возвращаться ко мне усиленной втрое.
— Они засекли тебя? — Мартин оказался рядом, его прохладная ладонь легла мне на лоб, сбивая жар. — Ты позеленела. Как недозрелое яблоко.
— Он знает, что я здесь, — прохрипела я, массируя переносицу. Во рту стоял медный привкус крови из прикушенной губы. — И он перекрыл мне кислород. Поставил зеркало. Придется работать старым дедовским методом.