Александровскiе кадеты. Том 2

Она встретила их в фартуке – хлопотала на кухне.

– Прислуги у нас нет, сами, всё сами, – и улыбнулась.

– А почему у профессора…

– У профессора и доцента, – строго поправила Мария Владимировна.

– Тем более. Почему у профессора и доцента нет хотя бы кухарки? – осведомилась Ирина Ивановна. – У меня вот есть. Замечательно пироги печёт. И царское варенье делает.

– Долго объяснять, Ирина Ивановна, дорогая. Как говорится, у нас теперь все равны, слуг нет, кто не работает, тот не ест…

– Странно как-то, – пожала плечами госпожа Шульц. – Если у меня есть деньги и я плачу достойное жалованье…

– Эксплуатация человека человеком, дорогая! – высунулся из кабинета Николай Михайлович. – Никак не возможно. Нельзя.

– Неужто никому подработка не нужна? – продолжала недоумевать Ирина Ивановна.

– Как не нужна! Нужна. Порой и договоришься… но вот так, как в старые времена, – такого нет больше. Ничего частного не осталось, ну, почти ничего. Портной мой, Иван Сергеевич… Техник зубной… Вы ж поймите, социализм у нас. Все работают на государство.

– Так это ж хорошо, – услыхал Фёдор Костю Нифонтова. – У нас на казённых заводах и платят, говорят, лучше, и условия…

– Сложно всё, – вздохнула Мария Владимировна. – Уж больно много было… всякого. Но чего мы тут в прихожей разговоры разводим? Проходите, дорогие мои, проходите!..

… – Значит, так. – Они вновь сидели за чайным столом, и патефон – ну, конечно, совсем не такой, как привык Федя, – негромко исполнял «Щелкунчика». Николай Михайлович говорил, позабыв о еде и дирижируя сам себе вилкой. – Значит, так. Расчёты я закончил. Мурочка моя проверила, пару ошибок нашла, вдвоём мы их исправили.

– Значит, – выдохнул Две Мишени, – мы сможем вернуться?

Профессор кивнул. Переглянулся с супругой. Та, в свою очередь, тоже кивнула, словно давая сигнал.

– Сможете, – сказал профессор. – Во всяком случае, ничто в расчётах этому не противоречит и не запрещает. Однако сперва… мы… мы надеемся на вашу помощь.

– Мы с радостью, Николай Михайлович. – Ирина Ивановна даже прижала руки к груди. – С радостью и от всей души!..

Однако хозяин лишь покачал головой.

– Видите ли… Эта помощь может оказаться… – он вдруг поднял взгляд, – …эта помощь может оказаться слишком…

– Что мы должны сделать?

– Не только «вы», Константин Сергеевич, дорогой. Весь ваш корпус.

Тут рот открылся даже у Пети Ниткина.

– Помните, с чего начался мой рассказ? С того, что прошлое изменить невозможно. Оно уже было. Оно уже произошло. Мы не можем отправиться обратно в своё время и спасти нашего Пушкина. Только вашего.

– Но он же тот самый Пушкин, – подняла бровь Ирина Ивановна.

– Тот. Но в вашем времени. А мы бы хотели… – Тут голос его сделался еле слышен. – Мы бы хотели изменить именно своё.

– Погодите, – поднял руку Две Мишени, – вы же сами только что сказали, что это невозможно!

– Мы очень долго именно так и думали. Пока я не нашёл странную иррегулярность, постоянно возникающую в расчётах, если я привносил в них сущность, изначально отсутствовавшую во временном потоке. И эта иррегулярность, выходило у меня, вела к изменениям, к тем, которые мы, изначально находящиеся в данном потоке, осуществить не могли.

Наступило молчание.

– Погодите… – Ирина Ивановна подняла руки, словно держа незримую чашу. – Вы хотите сказать, что мы можем что-то изменить в вашем времени? Но как?.. Прошлое уже свершилось, и для вас, и для нас!..

– Рад, что вы спросили, моя дорогая. Мы долго пытались решить этот вопрос, что называется, «на кончике пера», и всякий раз приходили к парадоксальному выводу – что пришельцы из иного временного потока на самом деле способны изменить прошлое, в котором их изначально не было.

Подполковник Аристов потряс головой.

– Профессор, я закончил Николаевскую академию, но логики здесь не улавливаю. Прошлое свершилось, не так ли? Ведь даже когда ваш посланец спасал Пушкина в нашем времени – он спасал его в нашем настоящем, а не прошлом.

– Всё верно. Но модели показывают интересное свойство потоков: они могут разделяться и сливаться вновь. Небольшое изменение, совершённое сущностью, не принадлежащей к изменяемому потоку, порождает разделение. Вернее, мы так это называем. Опуская высокоумные математические рассуждения, скажу так: вы можете отправиться в наше прошлое, изменив его. Поток, в котором мы сейчас, разделится надвое; потом, согласно нашим расчётам, два этих «подпотока» должны медленно сливаться. При этом изменения… – он потёр лоб, – при всей радикальности каким-то образом наложатся друг на друга…

– Простите, но как же так? – не выдержал Петя Ниткин. – Взять хотя бы наш поток, как вы говорите, – в нём Пушкин жив!.. Чему же тут на что накладываться?..

– Ваш случай, дорогой Петя, совсем иной. Наш посланец явился в вашем настоящем, а не в прошлом. Вам же предстоит оказаться именно в уже случившемся прошлом. Нашем прошлом. Ваши действия породят вторую версию реальности. Находясь внутри неё, вы ничего не сможете заметить, для вас это будет неотличимо от… от того, что увидели бы мы. Но…

– Нет, не понимаю, – огорчённо заметила Ирина Ивановна. – Представьте, мы… мы кого-то убили в вашем прошлом, убили, защищаясь. То есть в одном потоке он жив, в другом – мёртв. Как это может «наложиться»?!

– Для этого мне пришлось бы прочитать вам целую лекцию о квантовой физике и принципе неопределённости вкупе с котом Шрёдингера, – вздохнул Николай Михайлович. – Поэтому просто примите как данность, что в слившемся обратно потоке реализуется одно из двух состояний вашего гипотетического покойника – он будет либо жив, либо мёртв. Если он будет жив, то ничего не изменится. А если будет мёртв, то начнут меняться и события, с ним связанные. Но это возможно, только если в нашем временном потоке возьмётся дополнительная энергия – ваша.

– Энергия?

– Душа, Константин Сергеевич. Душа, которой распоряжением Всевышнего должно было пребывать в ином континууме, в ином временном потоке. Есть теория, что все изменения такого рода должны сгладиться и наша версия реальности всё равно сделается такой же, как она и есть… но наши вычисления говорят, что это может быть не так.

– Вы… вы доказали это? – вздрогнула Ирина Ивановна, и Феде тоже сделалось не по себе. – Вы математически доказали существование бытия Божьего?

– Нет, конечно. – Николай Михайлович с силой потёр глаза. – Бытие Божие недоказуемо. Я лишь констатирую, что только «душой» можно назвать то, что позволяло уравновесить наши вычисления. Но речь не об этом! А о том…

– А вы, профессор, уже и не сомневаетесь, что нас можно использовать словно неких кондотьеров, так? – тяжело проговорил Две Мишени, глядя в глаза хозяину. – Вы с удовольствием рассуждаете, как мы изменим вашу историю – отнюдь не о том, сумеете ли вы вернуть нас обратно, как обещали!

Хозяева переглянулись, как показалось Феде – с растерянностью.

– Постойте, погодите…

– Нет, профессор, это вы погодите. Мы оказались тут, у вас, совершенно случайно; мы не разбираемся в вашем мире и, хотя нам всё очень интересно, особенно ваши технические новинки, задерживаться здесь мы не можем. Время ведь идёт в обоих потоках, верно?

– Верно. Но здесь, где мы сейчас, оно идёт несколько быстрее. Я уже говорил об этом – со времён спасения Пушкина у вас прошло как раз семьдесят лет, а у нас только двадцать. Вообще соотношение объективного времени потоков – это очень сложная проблема, там, похоже, встречаются периоды взаимного схождения и расхождения…

– То есть там прошло уже дня три, если не четыре, – заволновалась Ирина Ивановна. – И вы не знаете, что там происходит?

– Нет. Машина с нашей стороны не запускалась в силу экстраординарных обстоятельств…

– Так запустите! – Госпожа Шульц грозно сдвинула брови, словно на уроке, когда кто-то из кадет начинал слишком уж баловаться. – У нас там революция!.. Мы должны знать!.. А вы собираетесь загнать нас куда-то еще!..

– Но для вашей же пользы! – заспорил Николай Михайлович. – Дело в том, что, согласно моим расчётам, из нашего прошлого вам будет куда легче оказаться в своём собственном настоящем.

– Но там же нет вашей машины!

– Вам она и не потребуется. Прошлое само отторгнет вас, отправив по принципу соответствия в тот поток, к которому вы принадлежите, в его настоящее.

– Как вы можете знать?! – Ирина Ивановна вскочила, сжав кулачки. – Как вы можете утверждать такое наверняка?! Мы же первые! Первые, кто у вас оказался! А вы, вы готовы нас забросить куда-то… зачем-то… – Она кипела от возмущения.

Профессор смущённо забарабанил пальцами по скатерти.

– Ирина Ивановна, дорогая, поверьте, никто не хочет причинить вам никакого вреда, но…

– Но ваши дела – они важнее?!

Наступила тишина, звонкая, режущая. И даже Мария Владимировна молчала, прижимая руки к груди.

– Наши дела… в какой-то мере да, – криво усмехнулся профессор. – Если вы слышали рассказ моего внука – про войну и блокаду…

– Слышали, – жёстко сказал Две Мишени. – Невероятный, непредставимый ужас. Но…

– Но мы хотим его предотвратить. Но не только его. Вы не представляете, дорогие гости, через что прошла Россия в двадцатом веке. Когда отрёкся государь, когда к власти пришли эсдеки, «большевики», когда начался их «военный коммунизм», Гражданская война, страшный голод, чудовищные людские потери, эмиграция, взаимное озверение, террор… Знаете такого поэта – Александра Блока?

– Ещё бы не знала! – возмутилась Ирина Ивановна. – «Прекрасная Дама», «Снежная маска», «Девушка пела в церковном хоре» – ещё бы не знала!

– Он умрёт от голода в Петербурге. Август тысяча девятьсот двадцать первого. Он примет новую власть, станет сотрудничать с ней – из лучших, из самых благородных побуждений, – но получит только место на кладбище. – Голос Николая Михайловича сделался совершенно жестяным. – А Николая Гумилёва? Не слыхали?

– Слыхал, – вступил Константин Сергеевич. – Не все его одобряют, но поэт, бесспорно, очень сильный.

– Он напишет несколько гениальных стихотворений, – сухо проговорила Мария Владимировна. – Я слушала его, совсем молодой…

– Гумилёв будет расстрелян самой справедливой и гуманной народной властью, – опустил голову профессор. – Расстрелян по обвинению в контрреволюционном заговоре. Это просто два примера; оппоненты, коих я слушал в молодости, твердили, что всё это было необходимо, что всё это требовалось для всеобщего блага. И да, верно – страна сейчас живёт, не зная голодовок. Нет, как уже говорилось, ни бедных, ни богатых. В Европе, в Америке – да, там получше, побогаче. Бывал, приходилось, в командировках. Но куда лучше, чем в африках-азиях, если не считать Японию…

– Вы же сами против революции, – вступила Мария Владимировна. – Как и мы были, когда в Гражданскую воевали с большевиками. Нам потом повезло – оказались ценными техническими специалистами, проскочили сквозь сита.

– Какие сита?

– Долго рассказывать, Ирина Ивановна, дорогая. На всю ночь затянется. Но было время, в тридцатые годы… когда победители нас, «бывших», выкорчёвывали. Своих тоже немало, кстати.

– Выкорчёвывали?

– Расстреливали, Константин Сергеевич. По приговорам и без оных. Потом это время «культом личности» назовут.

– Какой «личности»?

– Был у нас такой… семинарист недоучившийся…

– Не о том речь ведешь, Николай Михайлович, золотой ты мой, – вздохнула хозяйка. – Понимаете, друзья мои, – вы у нас первые из гостей. Теоретически мы вас ожидали, Игорёк – вот особенно, а практически… – она махнула рукой, – …практически не верили. А оно вон как обернулось… понимаете, дорогие, вы – наш последний шанс. До следующих гостей из вашего потока мы с супругом моим, скорее всего, не доживём. Знаете, сколько времени ушло, чтобы машину на вашей стороне наладить? Годы, дорогие мои, годы. Мы не можем ждать. Мы ещё помним, как было тогда… и что последовало после. Невозможно описать – две голодовки, да какие!..

– То есть мы, чтобы вернуться, должны вам послужить. И никто не знает, поскольку мы первые, сумеем ли мы вернуться. Так? – Ирина Ивановна не отступала.

– Всё так. – Хозяйка не отвела взгляда. – Эх, дорогая вы моя девочка!.. У вас самих – революция, которая, если не подавить…

– А мне у вас нравится, – дерзко вмешался в разговор взрослых Нифонтов. – Хорошая же у вас жизнь!..

– Сейчас, спустя пятьдесят лет и три войны, если с Гражданской считать, – да, хорошая. Только к ней совсем по-иному идти надо было. Во Вторую мировую – Великую Отечественную – двадцать миллионов погибло. Если не больше.

– Революцию надо предотвратить, – решительно сказал профессор. – И нашу, и вашу. Вашу – попроще, нашу – куда труднее.

– А я бы – блокаду, – сказал Федя. – И вообще эту, Вторую мировую.

– Золотой ребёнок, – кивнула Мария Владимировна. – Эх, если б и впрямь можно было этакий «патруль времени» отправить – всюду, где ужас, кровь, боль и смерть. Р-раз! – и всё. Ничего не случилось. Ни революции, ни Ледового похода нашего, ни красных, ни белых, ни колхозов, ни расстрелов, ни войны, ни блокады…

– Так не получится, – подхватил Николай Михайлович. – А получится только так, как я говорю. В ваше настоящее через наше прошлое. И если вы справитесь, то и впрямь – не случится ни войны, ни блокады. Не вымрет половина города.

– А почему войны не случится? – удивился подполковник. – Что мы успели узнать – это германцы на нас напали!..

– Ты, любезный друг мой, – напустилась на супруга Мария Владимировна, – говори, да не заговаривайся!

– Тихо, Мурочка, тихо. Видите ли, Константин Сергеевич, я даже приблизительно не возьмусь сказать, как можно предотвратить только Вторую мировую войну и нападение Германии на нас.

– А я тебе, деда, всегда говорил – Гитлера убить, и всё! – подал голос Игорёк.

– Тут у нас начинается долгая дискуссия о роли личности в истории, – извиняющимся тоном отозвался означенный дед. – Внук мой с юношеским задором считает, что всё упирается в одного-единственного негодяя, я же пытаюсь ему втолковать, что дело совсем не в нём одном. И в Германии, и в России. Почему нам и требовался в идеальном случае весь ваш корпус, уважаемый Константин Сергеевич.

– Бросить наших мальчишек единолично предотвратить вашу революцию?! – У подполковника аж побелели губы.

– Любезный Константин Сергеевич, если я вам расскажу, из кого состояли наши полки, полки Вооружённых сил Юга России, вы разрыдаетесь, – сухо заметила хозяйка. – Мальчишки-юнкера неделю удерживали московский Кремль. Из Ростова зимой нашего восемнадцатого года уходило множество гимназистов, старших кадет, юнкеров, в то время как в самом городе оставались многие тысячи боевых офицеров, прошедших германский фронт, – они решили, что их это не касается, все эти революции и перевороты. Вот и вы сейчас…

– Простите, мадам, но у нас сейчас своя собственная революция и, уверяю вас, меня она очень даже касается, – холодно отрезал Аристов. – В любом случае впятером мы едва ли что-то сможем изменить в вашей истории. Но, я надеюсь, сможем изменить в нашей. Вообще, как вы себе это представляете, профессор? Мы очутились в мире, очень похожем на тот, что покинули, и?.. Что мы делаем? Ведь вы сами говорили об огромной инерции, да и мы видим – всё почти такое же, несмотря на, простите, совсем иной ход истории! Совсем иного государя на престоле!

– Вот потому-то я и спорю со своим ретивым внуком, – последовал ответ. – Инерция и в самом деле огромна. Пытаться встать на пути несущегося поезда – безумие. Но можно перевести стрелку.

– И как же, по-вашему, мы можем перевести эту самую стрелку?

– Мы сейчас готовим вам подробнейшую инструкцию. С планами города, фотокарточками действующих лиц и так далее. Наша задача – не допустить февральского переворота.

– И, не допустив, мы окажемся в нашем времени?

– Так говорят мои расчёты.

Наступило молчание. Петя Ниткин глядел на профессора; Костя Нифонтов, напротив, набычился, опустил голову и что-то сердито бормотал себе под нос.

Федя едва собрался спросить, так когда же они увидят эти «подробнейшие инструкции», как вдруг в прихожей грянул раскатистый телефонный звонок.

– Я подойду, ба, – сорвался Игорёк.

– Уже девочки звонят, – фыркнула Мария Владимировна. – Ох уж эти современные дети! Вот когда я была гимназисткой…

– А тогда письма писали, – вырвалось у Феди.

– Верно! – расцвела хозяйка. – Письма писали, засушенные цветочки вкладывали… Вот вы, Фёдор, знаете язык цветов?..

– Ему ещё рано, – железным голосом отрубила Ирина Ивановна. – И вообще…

Что «вообще», они так и не узнали, потому что в комнату очень тихо вошёл заметно побледневший Игорёк:

– Деда… тут этот… тебя… Никаноров… Он… он…

Николай Михайлович скривил губы, поднялся.

– Прошу прощения, это не займёт много времени, – и скрылся за дверями.

– Что опять натворил, горе ты моё? – воззрилась на внука Мария Владимировна.

– Н-ничего…

– Ой, не ври старой бабке! – погрозила хозяйка пальцем.

– Да ба, я точно ничего… вот в «Лягушатне» Маслакову встретил… И Светку Тимонину… Но они только и знали, что «Тихонов, Тихонов!» пищать…

– Н-да, ничего себе совпадение, – вздохнула Мария Владимировна. – А вот что там с этим Никаноровым?..

Ушедший говорить по телефону профессор всё не возвращался. Из прихожей доносилось неразборчивое бормотание, и Федя пожалел, что нельзя воспользоваться стаканом, как тогда, дома…

А потом всё стихло, и дверь отворилась.

На достопочтенном профессоре лица не было.

– Игорь Иванович. Рассказывай.

Игорёк побледнел ещё больше.

– Деда, да я ж ничего… Вот бабушке сказал… ну, девчонок из моего класса встретили, Юльку со Светкой… Так они ж ничего не…

– Они-то, может, и не. А вот мой коллега Сергей Сергеевич Никаноров – он таки да.

– Постой, Коля, а откуда он?..

– Мы и не подозревали с тобой, что он, оказывается, двоюродный дядя той самой Юли Маслаковой. – Николай Михайлович словно разом постарел лет на десять. – Ах я, дурак набитый… Не проверил… А славная девочка Юля, оказывается, вполне дружна со своим дядей Серёжей. И раззвонила ему всё о вашей встрече. Ну а Никаноров – кто угодно, но не глупец. Решил задачку. И, видишь ли, пытался припереть меня к стенке.

– Простите, милостивый государь, но мы ничего не понимаем…

Профессор вздохнул.

– Видите ли, Ирина Ивановна, голубушка. Изначально нас – исследователей парадокса времени – насчитывалось больше. Сергей Сергеевич Никаноров – ученик моего отца, очень талантливый, настоящий самородок, отдадим ему должное. Вот только взгляды у него…

– Большевицкие, – врубила Мария Владимировна. – Эх, жаль, не встретился он мне летом девятнадцатого…

– Мура! Ну не встретился он уже тебе, не встретился! – раздражённо заметил профессор. – Я знаю, я знаю, ты бы не промахнулась, у тебя и значок «За отличную стрѣльбу» имеется, ещё с того времени!

Федя воззрился на хозяйку с новообретённым уважением. «За отличную стрѣльбу», ого!

– В общем, он догадался, – хмуро сообщил Николай Михайлович собравшимся. – Понял, что нам удался перенос из другого временного потока. И, конечно, вцепился в меня и когтями, и зубами.

– И что же хочет?

– Ну понятно что, Мура. Теперь возвращение оттуда перестаёт быть чистой теорией. Становится практикой. Никаноров требовал подробностей.

– Но ты же ничего ему не сказал, так?

– Не сказал. – Профессор отвернулся. – Однако он угрожает.

– Чем же? – поджала губы хозяйка.

– Мура! Ты сама не понимаешь? Доносом в КГБ конечно же!

Что такое это «кгб», Федя не понял. Но попадать туда явно не следовало.

– Он не дерзнёт, – осипшим вдруг голосом сказала Мария Владимировна. – Его же самого привлекут… за соучастие и недонесение…

– Господа, – вступила Ирина Ивановна, – вы спорите о чём-то, нам совершенно непонятном. Мы едва ли можем тут чем-то помочь, здесь, в вашем времени. Нам надо возвращаться. Вы обещали…

– И мы выполним своё обещание. – Николай Михайлович поднялся. – Во всяком случае, так быстро, как сможем. Расчёты закончены. Осталось только добраться до машины и всё сделать.

– Она не в том подвале, где мы оказались?

– Нет, Константин Сергеевич. Совсем в ином месте. Пришлось перенести, в том числе и из-за только что позвонившего… индивида.

– Но что он хочет?

– Не важно, – отмахнулся профессор. – Вы правы, госпожа Шульц, наши трения и споры вас не касаются. Вы не просили о переносе сюда, вы оказались здесь случайно. Не буду даже упоминать, что, скорее всего, этот перенос спас вам жизни; вы, в конце концов, не просили вас спасать. Да, мы готовились. Мы очень тщательно готовились, пытаясь изменить наше прошлое и настоящее. Потому что нормальная жизнь России прервалась в феврале семнадцатого, и дальше всё по спирали пошло вниз. Да, сейчас – много-много лет спустя и много-много потерянных человеческих жизней, разрушенных храмов, сожжённых усадеб и прочего, небрежно отброшенного большевиками как не стоящее внимания, – у нас появился шанс, и мы не можем его не использовать.

– Несмотря на то что вы собираетесь решить за всех, кто живёт сейчас в вашем времени? – медленно спросила Ирина Ивановна. – Вас ведь не интересует их мнение, так?

– Милая барышня, – отвернулся профессор, – да, сейчас жизнь совсем иная. Мы с Мурой живём уже в пятой стране, если разобраться. В пятой, хотя никуда не переезжали.

– Это как? – удивился Федя.

– Очень просто, господин кадет. Мы родились в великой Империи; глазом не успев моргнуть, оказались в Российской республике; затем, после октября семнадцатого, когда большевики взяли власть, – в Советской России, потом – в Союзе Советских Социалистических Республик. И Советская Россия девятнадцатого или двадцатого года совершенно не походила на Советский Союз конца двадцатых, а он – на себя же десять лет спустя. Менялось всё. Был «военный коммунизм», когда запретили торговлю и все трудились за паёк; была «новая экономическая политика», когда новоявленные правители России, поняв, что довели её до ручки, дали на время задний ход, разрешив предпринимательство, частную торговлю и прочее; было уничтожение этой «новой политики», голодные и полуголодные годы, обожествление тогдашнего главы большевиков, Иосифа Джугашвили. Был террор. Была война. Потом Джугашвили умер, окончились массовые репрессии, мы, которые «из бывших», перестали дрожать от каждого звонка в дверь, раздававшегося в неурочное время. Это была уже совсем иная страна, пятая по счёту. В которой живём и сейчас. По-прежнему трещат с трибун высокопарные фразы о «движении к коммунизму», в которые никто не верит; но, по крайней мере, людям дали жить. И они приспосабливаются, как могут. Да, мы не можем спросить каждого из них, хотят ли они таких перемен. Мы взяли эту ответственность на себя. Мы считаем, что так будет лучше.

– Как же вы можете что-то считать, если сами не представляете, что получится в итоге? – покраснела Ирина Ивановна. Она сердилась. – Что, вновь вернётся государь? И пятьдесят с лишним лет словно бы исчезнут?.. Или, как вы говорите, сольются? Полноте, милостивый государь, да когда вы на исповеди-то последний раз были?!

– Очень давно, милостивая государыня, – сухо ответил профессор. – Очень, очень давно. Так что да, грешен я, грешен. Но от мысли своей не отступлюсь. Можно сказать, поступаю, как мои враги, большевики, которые тоже народ не спрашивали, хочет ли он в светлое завтра, как они говорили.

– Similis simili gaudet, – бросила Ирина Ивановна.

– Совершенно верно. «Подобный подобному радуется», или, выражаясь по-русски, «рыбак рыбака видит издалека». И, уж коль у нас пошли в ход латинские изречения, позволю себе и я вспомнить одно подходящее – Summum jus – summa injuria, «высшая законность – высшее беззаконие». Впрочем, не прекратить ли нам дозволенные речи? Вы желаете вернуться? Вы вернётесь. Но, я ручаюсь, увидев то, что творится в нашем семнадцатом году, вы сами не останетесь в стороне.

– Но что мы сможем там сделать, милостивый государь? Я профессиональный военный, прошёл Туркестан и Маньчжурию и – помня о ваших подробных инструкциях – не перестаю задавать этот вопрос. При куда большем числе защитников не получилось отстоять даже наш корпус, а вы хотите, чтобы мы впятером повернули весь ход истории?

– Что не сделает большой отряд, исполнит малый, – парировал профессор. – Давайте отпустим мальчишек, у них и так уже, вижу, ум за разум заходит.

…Ум у Феди и впрямь заходил за разум. Они все забились в дальнюю и узкую спальню-пенал, куда следом проник и Игорёк. Петя Ниткин стребовал с него самые разные книжки и немедля в них уткнулся, время от времени фыркая от непривычной орфографии.