Александровскiе кадеты. Том 2
– Верно, – кивнул Две Мишени.
Фёдор ощущал, что голова у него вот-вот вскипит безо всякого пламени, словно тот самый электрический самовар. Костя Нифонтов имел вид совершенно обалдевший, и только Петя Ниткин слушал профессора Онуфриева, словно Моисей самого Господа Бога.
– Отец был прав… – прошептал Николай Михайлович и тоже прикрыл на миг глаза. – Так вот. Временные эти потоки разделены определёнными интервалами… точнее, мы можем взаимодействовать с ними, разделёнными этими самыми интервалами. То есть…
– То есть это не наше будущее, – проговорил Петя Ниткин, в упор глядя на профессора. – Наше – совсем иное, верно?
– Какая сообразительность! – восхитился Николай Михайлович. – Да, это не совсем ваше будущее. Ваше ещё не наступило. Однако сходства между потоками куда больше, чем различий. А различия зачастую не оказывают особого влияния, даже если…
– Кто же сейчас на престоле? – вдруг перебила Ирина Ивановна. – Кто правит Россией?
По лицам хозяев пробежала тень.
– Пока оставим это, – мягко сказал профессор. – В нашей истории в 1908 году на престоле пребывал государь Николай Александрович. Николай Второй, сын императора Александра Третьего. Александр Александрович, увы, безвременно скончался в 1894 году, 1 ноября по старому стилю, в Крыму, в Ливадийском дворце.
– Какой ужас!.. – содрогнулась госпожа Шульц. – Нет, наш государь, дай Бог ему здоровья, правит по-прежнему!.. Наследник цесаревич – да, действительно Николай Александрович, но…
– Вот видите, – остановил её хозяин. – Сразу нашлось отличие. Но при этом вы шли через город, видели его, хоть и немного, – Петропавловка на месте? Киров… то есть Троицкий мост – на месте? Зимний дворец? Ростральные колонны?..
– Их они не видели, деда!
– Значит, ты им их ещё покажешь, внучек. Но я не о том. Инерция обществ оказывается слишком велика. Казалось бы, при таких различиях – два столь разных императора на престоле! – и жизнь должна оказаться совершенно иной. Но… словно Провидение и в самом деле подсказывает нам, куда направить свои стопы и усилия.
– Но, сударь, откуда в подвалах корпуса взялась та самая машина, что перенесла нас сюда?
– Всё по порядку, досточтимая Ирина Ивановна. Сформулировав свою теорию, отец принялся искать способы проверить её экспериментально. Установил связь со знаменитым Николой Теслой, слышали о таком?
Петя Ниткин яростно закивал. Константин Сергеевич и Ирина Ивановна тоже кивнули, хотя и без Петиного энтузиазма.
– Как ни странно, знаменитый инженер ответил малоизвестному физику из далёкой России. Завязалась переписка. Тесла многое подсказал – основываясь на его теории эфира, которая якобы опровергнута современной наукой, отец начал строить прототип аппарата для переноса материальных тел из одного временного потока в другой…
– Коля! – решительно остановила профессора Мария Владимировна. – Прекрати, дорогой. Людям не до твоих теорий. Объясни им всё толком, а не сможешь – я скажу.
– Ах да, да, дорогая. Подвалы корпуса, да… – Николай Михайлович элегантно огладил бороду. – Видите ли, господа… мы добились успеха. После множества лет и попыток мы нашли точку эквилибриума…
– Они нашли место в вашем временном потоке, где только и можно установить парный аппарат, – перебила Мария Владимировна. – И это оказались как раз подземелья Александровского корпуса.
– Дорогая, ну дай уж мне рассказать! – укорил супругу профессор. – Мы поняли, что есть возможность перехода в ваше время. Сперва мы установили одностороннюю связь… смогли наблюдать вашу жизнь. Потом мы попробовали перенос материального объекта. Камень упал в Неву. Другой угодил в речной берег. Мы научились… как бы это сказать…
– Научились менять прицел.
– Да, спасибо, Мурочка. Именно менять прицел. А потом…
– А потом нашёлся человек, который решил уйти туда.
– Именно, дорогая. Нашёлся доброволец, променявший удобства жизни двадцатого века на… на далеко не всегда приглядную реальность века девятнадцатого. Потому что это… это была дорога в один конец, господа. Надо было оставить всё, абсолютно всё, перенестись в иное время, иной век… – Николай Михайлович покачал головой.
– Дорога без возврата.
– Да. Но такой человек нашёлся. Нашёлся среди нас, узкого кружка чрезвычайно увлечённых энтузиастов. Александр Сергеевич Пушкин…
– Поэт? – вырвалось у Ирины Ивановны.
– Нет, его полный тёзка, – очень серьёзно ответил профессор. – Ученик моего батюшки. Человек, сказавший, что готов рискнуть всем и вся ради великой цели… Вы, должно быть, уже догадались, какой именно.
Две Мишени переглянулся с Ириной Ивановной.
Мария Владимировна поднялась, открыла застеклённую дверь величественного шкафа с книгами. Достала синеватый том с золотым тиснением, слегка потёртый, – и распахнула на первой странице.
И Фёдор Солонов увидел – знакомый портрет молодого Пушкина, задумчивого, с пером в руках и над листом бумаги. Такой же был и в его хрестоматии; однако строчкой ниже под портретом стояли даты: «1799–1837».
– Да, – негромко сказал Николай Михайлович, – в данном потоке великий наш Пушкин, солнце русской поэзии, погиб на дуэли в расцвете сил и таланта. Погиб в результате нелепой ссоры… И это исправить уже было нельзя.
– Нельзя в нашем времени, – добавила Мария Владимировна. – Но можно – в вашем.
– Требовались для этого сущие пустяки – отринуть привычную жизнь, рискнуть всем, нырнуть в неведомое…
– Коля! Без красивостей!..
– Дорога в один конец. Наш гонец, наш посланец, даже уцелей он после переноса, не имел никакой возможности вернуться. Таких знаний у нас не было. Он должен был шагнуть туда, в эпоху Николая Первого и… остаться там навсегда.
Тишина. Костя Нифонтов сжался, втянул голову в плечи; Петя Ниткин, напротив, слушал старого профессора, затаив дыхание. Взрослые – Константин Сергеевич с Ириной Ивановной – застыли, словно пара мраморных статуй в государевом парке. В лицах – ни кровинки.
– И он шагнул, господа. Мы… видели его первые мгновения там. Он упал в глубокий снег – тогда мы ещё не так хорошо умели прицеливаться. Ошибались частенько… в вертикальной плоскости. Но, так или иначе, наш посланец, наш Александр Сергеевич выжил. Упал, поднялся, и… помахал нам. Нас он не видел, но мы его да – несколько мгновений. Их хватило, чтобы мы поняли – перенос возможен и люди остаются в живых. Не представляю, как мы не умерли от радости прямо у аппарата…
– Но вы же могли его видеть, – вдруг вмешался Петя Ниткин. – Вы могли наблюдать за нашим потоком, следовательно…
– Браво, молодой человек. Да, могли, мы договорились о местах, где он будет появляться, если останется в живых. Не сразу, но у нас получилось. А потом он оставил нам целое послание – счастье, что мы его успели сфотографировать…
– Наш товарищ, – опять перебила Мария Владимировна, – совершил невозможное. Он добрался до самого государя Николая Павловича. И уж не знаю, как, но не только предупредил его, но также и убедил, что Пушкина надо спасать ему лично.
– И Пушкин был спасён… – прошептала Ирина Ивановна, закрывая лицо руками. – То есть это были вы…
– Николай наш Михайлович несколько отвлёкся, – строго взглянула на неё Мария Владимировна. – Суть в том, что наш товарищ сумел изменить ваше настоящее. Дуэль была расстроена, в вашем потоке поэт прожил долгую и счастливую жизнь, ему благоволили три императора, и знаменитый памятник скульптора Опекушина в Москве поставили несколько позже, чем у нас, – лишь в 1888 году.
– А этот… ваш товарищ? – прочистил горло Две Мишени.
– Он прожил, увы, недолго, – вздохнул профессор. – Скончался от холеры. Впрочем, он в любом случае был обречён навсегда там остаться. Время в потоках течёт не совсем с одинаковой скоростью, здесь, у нас, несколько быстрее, – но с момента спасения Пушкина у вас прошло семьдесят лет, а нашему Александру Сергеевичу на момент переноса было, увы, уже хорошо за сорок.
– Но мы знаем, что он умер счастливым, – твёрдо сказала Мария Владимировна. – Спасти Пушкина было мечтой всей его жизни. Мечта исполнилась, при всей её невероятности.
– Мы поняли, что дорога открыта, – прокашлялся профессор. – Признаюсь, было множество споров – морально ли наше вмешательство, имеем ли мы право…
– Имеем! – Мария Владимировна даже кулаком пристукнула. – Потому что Пушкин должен был жить. А вот Лермонтова мы уже не спасли. Хотя Александр Сергеевич наш и пытался… Но это уже совсем другая история.
– Совсем другая, – медленно сказал Две Мишени. – Господа, простите, но мой вопрос будет сугубо практическим – там, в нашем… потоке, как вы говорите, начались кровавые беспорядки, смутьяны и бунтовщики ворвались в корпус, мы… я должен быть там. Мои мальчишки, мои кадеты – что с ними? Вы сказали, что можно увидеть какое-то определённое место?
– И когда они происходят, сейчас? – вдруг спросила Ирина Ивановна. – Но у нас зима, а у вас – весна…
– Господин подполковник, понимаю ваши чувства. Конечно, ваше самое страстное желание – это вернуться к себе домой…
– Я так понял, что для вас это не представляет проблемы, – перебил Константин Сергеевич. – И, как бы ни интересовал и ни занимал меня неведомый мир, как бы ни сгорал я от желания изучить тут всё – мне надо возвращаться.
– Мне тоже. – Ирина Ивановна положила руку подполковнику на предплечье. – Нам всем надо возвращаться. У мальчиков там семьи, родные… судьба.
– У нас там революция, – сумрачно перебил Две Мишени. – Каждый штык на счету. Поэтому задам вопрос, уважаемый Николай Михайлович: как скоро мы сможем оказаться дома? И второй – уж раз вы вмешались в наши дела, коль сберегли для нас Пушкина, то, быть может, сумеете помочь и сейчас?
Старый профессор вздохнул, ссутулился, прикрыл глаза ладонью. Вздохнула и Мария Владимировна, и даже мальчишка Игорёк в кресле.
– Ирина Ивановна, Константин Сергеевич, дорогие мои… поверьте, никто не собирался выдёргивать вас из вашей жизни. Это никак не входило в наши намерения. Вероятно, ваше появление здесь стало результатом стечения обстоятельств…
У Феди всё так и похолодело внутри. Чем-то жутким вдруг повеяло от слов хозяина, тоскливым и безнадёжным.
– Что вы этим хотите сказать? – хрипло спросил подполковник. – Что мы…
– Останемся тут навсегда? – вдруг выдал молчавший доселе Костя Нифонтов.
– Друзья мои. – Профессор снял очки, с силой потёр глаза. – Вы первые гости у нас из иного временного потока. Сейчас объясню, почему; время как физическая величина обладает удивительным свойством. Выражение «река времени» при всей банальности довольно точно его отражает – это однонаправленность течения… ну, в интересующих нас условиях. Вы двигались против течения. Это всегда трудно…
– Значит, по течению спускаться будет легче, – перебила Ирина Ивановна. – Верно?
– Верно. Но существует проблема… точного попадания. Представьте, что вы – на плоту, вас несёт бурный поток, и вам нужно не просто соскочить на берег, но и… попасть точно в небольшой квадрат фут на фут, чтобы было понятнее. Прыгнуть с воображаемого нами плота на берег не составит большого труда. Но вот точно попасть, не отступив ни на дюйм, ни на линию – это задача посложнее.
– Профессор! Но как же ваш… агент? Тот самый, что спас Пушкина? Он-то попал куда надо!
– Верно, государыня моя Ирина Ивановна. Он попал куда надо. Его не существовало в вашем потоке. Ему было всё равно, куда прыгать, если вернуться к нашему примеру. А у вас – у каждого! – есть своё собственное время, своя… своя струйка в великой реке. И чтобы стать самим собой, вам нужно точно в неё угодить. С идеальной точностью. В случае же промаха… – Он опустил голову, пальцы его нервно сжались. – Наши модели рисуют самые разные исходы. Но ни одного благоприятного.
Воцарилось молчание.
– Я согласен рискнуть, – хрипло сказал Две Мишени. – Если вы способны наблюдать за переходом, то, значит, сможете увидеть… что случилось со мной. И если настройки ваших приборов окажутся верными…
Федя заметил, как побелела госпожа Шульц.
– То вы сможете послать следом за мной и остальных. Если же нет… что ж, значит, я предстану перед Создателем несколько раньше, чем сам планировал.
– Никто ни перед кем представать не будет, – решительно заявила Мария Владимировна. – Мы должны будем точно нацелить ваше перемещение. Геройски на пулемёты тут бросаться не надо. Поверьте, Константин Сергеевич, это не тот случай.
– А вообще этот бунт?.. Почему он вдруг вспыхнул? – вдруг спросила Ирина Ивановна. – Вы знаете отчего?
И вновь Николай Михайлович потупился.
– Бунты и революции вообще удивительные события, – проговорил он вполголоса, не отрывая взгляда от белой скатерти. – Вчера их не было, и, казалось, ничто не предвещает: власть крепка, полиция на местах, открыты рынки и лавки, и свора босяков разбегается, едва завидев одного-единственного городового. А назавтра – повсюду баррикады, идут грабежи, и те же босяки до смерти забивают не успевшего скрыться жандармского чина. Верные слуги государства вдруг оказываются первейшими борцами за свободу, и всё рушится, рушится в бездну…
Он замолчал. Огромные напольные часы негромко и неумолимо отбивали секунды.
– К чему эти ваши слова, Николай Михайлович? – Ирина Ивановна тоже говорила вполголоса, словно они оба боялись пробудить что-то жуткое, невидимое, дремлющее совсем рядом.
– Тут я должен бы начать рассказывать вам, что приключилось в нашем мире, – горько усмехнулся профессор, – но это очень долго, и я буду сильно пристрастен. Поэтому постараюсь коротко и сухо. А дальше вы увидите всё сами. У нас, дорогие мои кадеты, Ирина Ивановна, Константин Сергеевич, сперва погиб Пушкин… потом безвременно опочил великий император Александр Третий. Россия и при его сыне, государе Николае Александровиче, развивалась и богатела, но слишком многим хотелось большего, одним – чтобы как в Европе: парламенты, партии, кабинеты министров и прочее, другим казалось, что у них всего слишком мало, в то время как у других слишком много. Я не вдаюсь сейчас в выяснение, насколько это всё было справедливо или оправданно или соответствовало действительности. Это просто было. У нас тоже случилась Русско-японская война, но куда более неудачная. Нет, самураи не взяли Владивосток, до такого не дошло, но флот наш погиб при Цусиме, а уступки по мирному договору мы сделали куда бо́льшие. Точно так же, как и у вас, у нас вспыхнули волнения. Их удалось свести на нет, государь издал указ о создании Думы, премьер Столыпин, как и у вас, продвигал земельную реформу. Но, увы, у нас Петра Аркадьевича в 1911 году застрелил террорист, и… – Профессор махнул рукой. – Реформа осталась незавершённой, недоделанной, со многими недостатками. А потом грянули балканские войны, следом же пришла и мировая война. Германия с Австро-Венгрией против Англии, Франции и России. Потом к ним примкнули Соединенные Штаты, и…
– Ты всё равно не сможешь объяснить в подробностях, – вздохнула Мария Владимировна. – Скажу совсем коротко: государя у нас больше нет, дорогие мои. И страна называется не Российская империя, не Российская республика (Аристова передёрнуло), даже не просто Россия. Страна называется Союз Советских Социалистических Республик. Многим жизнь в ней нравится. Некоторым – нет. Но так обстоит дело, я полагаю, при любых правителях, начиная с древних фараонов.
– Социалисты победили, – сухо продолжил Николай Михайлович. – Захватили власть в октябре семнадцатого. А до этого, в феврале, в первую, так сказать, фазу волнений – отрёкся государь. Погодите! – Он поднял руку. – Сейчас я могу сообщить лишь голые факты. Первая мировая легла на страну тяжким бременем. Это, очевидно, поспособствовало… впрочем, итог один: с февраля Россией правило Временное правительство из депутатов Государственной Думы… первоначально. А потом – вооружённый переворот, и социалисты, те самые, что «были никем», как поётся в их песне – стали всем.
– А государь? – тихо спросил Константин Сергеевич. – А как же армия, как же гвардия, как же…
– Государь, – жестко сказала Мария Владимировна, – вместе с семьёй – государыней, четырьмя дочерями – великими княжнами и наследником-цесаревичем, вместе с немногими оставшимися верными ему слугами – был расстрелян в Екатеринбурге. Летом восемнадцатого года. Династия пресеклась.
Федю Солонова словно хлестнул огненный бич. Нет, нет, не может быть, никогда!..
– С… дочерями? – пролепетала Ирина Ивановна. – Господи Боже милосердный…
– С дочерями, – кивнула Мария Владимировна. – Великие княжны: Ольга, двадцати трех лет, Татьяна, двадцати одного года, Мария, девятнадцати, Анастасия, семнадцати. Семнадцать ей только-только исполнилось…
– И с наследником-цесаревичем, – продолжил профессор. – Алексей, ему должно было вот-вот сравняться четырнадцать.
Ирина Ивановна глухо всхлипнула и закрыла лицо руками. Константин Сергеевич, весь белый, поднялся, сжимая кулаки.
– Как же Господь попустил такое?! – вырвалось у него.
– Сядьте, господин подполковник, – вздохнул Николай Михайлович. – От государя все отвернулись. Кто-то винил его во всём случившемся; кому-то было всё равно, кто-то и впрямь надеялся на лучшую жизнь. Так или иначе, социалисты взяли власть и…
– И никто не поднялся против них? – глухо спросил Две Мишени, глядя в пол.
– Поднялись, Константин Сергеевич. Поднялись, но – проиграли. Социалисты – или большевики, как они себя называли, почему – сейчас не так важно, выдвинули простые и понятные лозунги. Мир народам. Земля крестьянам. Фабрики и заводы – рабочим. Они мобилизовали массы. Обещали, обещали и обещали: свободу, справедливость, равенство, братство. Мировую революцию. Земшарную республику Советов, как писал один их поэт… Обманули, конечно.
– Кто-то надеялся на лучшую жизнь? – Ирина Ивановна подняла взгляд. Глаза её блестели. – Какая может быть лучшая жизнь, если она начинается с такого злодейства? Ведь государя не судили?..
– Вы абсолютно правы, – кивнул профессор. – Никто не озаботился подобными формальностями.
– Но дети… дети-то в чём виноваты?!
– Ах, Ирина Ивановна!.. Нет смысла задавать эти вопросы. Кто-то пытался сказать, что это, мол, «возмездие кровавому царскому режиму»…
– Какое отношение к этому имели юные девушки и мальчик-подросток?!
– Никакого.
– Тогда почему…
– Дорогие мои, – опять перебила Мария Владимировна, – нет смысла задавать сейчас эти вопросы. У нас это случилось. Мы старались сделать всё, чтобы подобное не случилось у вас.
– Правильно ли я понял, – сумрачно сказал подполковник, – что у власти сейчас – наследники тех, кто свершил цареубийство?
Хозяева кивнули.
– Скорее преемники. Но нельзя сказать, что жизнь очень плоха. Никто не голодает. Все дети учатся, школы и университеты бесплатны, открыты для всех, только сдай экзамены. У людей есть работа. Нет больше сословий и сословных границ, все равны… ну, в общем. Много музеев, и билеты недороги…
– Эрмитаж был бесплатен, – прошептала Ирина Ивановна. – И Русский музей тоже. И другие…
– Зимний дворец тоже можно было осматривать…[2]
– В общем, люди скорее довольны. Ворчат, конечно, – с продуктами случаются нехватки, а рынки очень дороги…
Федя ощущал, как у него кругом идёт голова.
– Мы мальчишек совсем замучили, – поднялась Мария Владимировна. – Говорим, говорим без устали, а они…
– Мадам, – очень вежливо сказал вдруг Петя Ниткин, – а может, вы нам просто дадите какой-нибудь ваш учебник? Вот пусть бы Игорь и дал. Мы б и узнали всё, что случилось, всё, что нам надо знать.
– Учебники-то дадим, – закряхтел Николай Михайлович, – да только уж больно они, гм, своеобразные. Тяжело вам читать будет. Старую Россию там на все корки ругают.
– Ну, не везде. Про Петра Великого, про Суворова, про войну двенадцатого года – совсем неплохо написано. Да и про Крымскую – тоже, – не согласилась Мария Владимировна.
– У меня тоже голова кругом. – Ирина Ивановна прижала пальцы к вискам. – Как и у ребят, я вижу…
– Шли бы вы лучше отдохнуть, гости дорогие. Отмахали шестьдесят лет с гаком; до вечера ещё далеко, но прилягте – вдруг уснуть получится?
И Федя Солонов сам не сообразил, как оказался на диване, под одеялом; и, стоило ему смежить веки, как он мигом провалился в бездонный, точно смерть, сон.
* * *А когда вновь открыл глаза, стояло уже позднее утро следующего дня.
И это был не сон.
– Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым…
Это Петя Ниткин читал вслух Символ веры. Петя Ниткин, который, конечно, по Закону Божьему имел двенадцать, но в корпусе молитвы читал с прохладцей, так, явно по привычке!..
– И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша…
Петя читал со страстью, словно слово его могло сейчас взломать тот ужасный абсурд или абсурдный ужас, куда они угодили и от которого вчера лопалась голова.
Федя дослушал до конца. Знакомые слова сами собой повторялись, заставляя на краткий миг избыть гнетущую тревогу – что там, дома, что с сёстрами, что с мамой и папой?..
– Петь…
– Я, – откликнулся Ниткин. Он сидел, уронив руки, на узкой кровати у противоположной стены.
– Петь, мы ж вернёмся, так?
– Конечно, – сказал Петя. – Конечно, вернёмся. Господь не оставит. Не попустит.
– Но… тут ведь такое было… Государь… цесаревич… великие княжны… государыня…
– У меня есть мысль, – ответил Петя не слишком понятно. – Не бывает ничего бессмысленного, Федь. Вот честное слово, не бывает. Смысл есть, всегда есть, просто мы его пока не видим.
Федя хотел спросить ещё, но тут заглянула Мария Владимировна, позвав всех завтракать.
Завтрак был странный. Манная каша, чай и бутерброд с колбасой – розовая мякоть с вкраплениями белых овалов жира.
– «Телячья», вчера достала. Постоять пришлось, – вполголоса рассказывала хозяйка Ирине Ивановне. – Так-то со снабжением у нас ничего, Николаю Михайловичу заказы на работе дают, но то одно пропадёт, то другое. То макароны вдруг исчезнут дней на десять, то крупа какая. Гречка, например, давным-давно в дефиците. Чай хороший. Кофе в зёрнах то появится, то пропадёт. Колбаса, что похуже, есть всегда, а вот эту – «Телячью» – покупаешь, только когда выбросят.
– Куда выбросят? – не понимала Ирина Ивановна.
– Ах, простите, простите старуху, дорогая. «Выбросят» – значит неожиданно появится в продаже.
– А почему же всего не хватает? – удивлялась госпожа Шульц. – Ведь социалисты обещали…
– Ну, нельзя сказать, что не хватает, – качала головой Мария Владимировна. – Никто не голодает. Как у нас говорят: «На прилавках пусто, а в холодильниках у всех всё есть». Конечно, с детством моим не сравнить. Тогда-то всё было, и сколько хочешь – имей только деньги.
– Будь справедлива, Мурочка. Ты сама сказала – никто не голодает. Многие, очень многие вполне довольны жизнью, – заметил профессор. – Это мы с тобой помним, как оно было «добезцаря», а таких уже и не осталось почти. И мы-то с тобой из благополучных семей инженеров, а простому люду…
– Ах, дорогой, брось эти народнические бредни! – отмахнулась Мария Владимировна. – Всегда недовольные найдутся. Давай не будем спорить, отправляйся лучше настраивать машину, а я наших гостей… ну, всё-таки познакомлю с жизнью нашей. Всё-таки первые. – И она улыбнулась.
– Не так сразу, – остановил супругу профессор. – Сперва считать надо. Может, позову Станислава Сергеевича и…
– Не зови, – негромко, но твёрдо сказала Мария Владимировна. – Никого не зови, дорогой, и никому ничего не говори. Ты сам всё подсчитаешь, а я потом проверю. Это у меня хорошо получается. А говорить никому не говори. Вот садись и считай. Я тебе кофе сварю, хорошего, крепкого. А Игорёк гостям город покажет. И расскажет. Мно-ого всего разного тут у нас случилось за шестьдесят-то с лишним лет.
– Война, – очень взрослым голосом сказал вдруг Игорёк. – Блокада…
– Ну да, – вздохнул профессор. – Война и блокада. Вторая мировая, через два десятка лет после первой… Но это такая тема… бесконечная…
Он махнул рукой и отправился в кабинет.
– Буду считать, дорогие мои, – сказал уже с порога. – Отправим вас всех вместе, аккуратно, как следует!
– Вот не разговоры разводи, а считай! Логарифмическую линейку возьми, кстати. Я её на кухне нашла.
– Ах, спасибо, Мурочка, а я-то гадал, куда её засунул…
– Иди уж! – Мария Владимировна самолично захлопнула дверь кабинета. – Ну а вы, гости дорогие? Перво-наперво вас надо переодеть…
– Как именно? – Феде показалось, что в голосе Ирины Ивановны звучит самый настоящий ужас. – Как вон те, на улицах? В совершенно неприличном? С голыми ногами? Никогда! Мария Владимировна, вы же сами помните, вы же были гимназисткой, вы… И вообще, кому какое дело, как я одета?!